Бей! Беги! Или умри!

Воздух в спальне казался застоявшимся, пропитанным пылью, воском для мебели и едва уловимым запахом тления, исходящим от старых фолиантов. За окнами уже неделю бушевал ледяной дождь — он барабанил по свинцовым стёклам, затягивая мир за ними пеленой размытых, унылых тонов. Серый свет сочился внутрь, делая комнату похожей на акварельный рисунок, где стёрлись все краски, кроме одной — безысходности. Гермиона стояла посреди комнаты с тяжёлым фолиантом на голове. Каждое мышечное волокно ныло от напряжения — плечи затекли, шея онемела, позвоночник гудел, словно натянутая струна. Она не могла пошевелиться — ни качнуться, ни вздохнуть глубже, ни опустить руки, сложенные в идеальной, выученной позе. Всю неделю домовики, похожие на сморщенные грибы в аккуратных накрахмаленных передниках, вбивали в неё аристократические манеры. Угол наклона головы. Плавность движений. Идеальная осанка. Как нести поднос так, будто на нём не кувшин с водой, а корона Тёмного Лорда. Астория Гринграсс, с её ядовитой улыбкой и глазами цвета штормового моря, решила выставить Гермиону на посмешище на предстоящем приёме. Превратить её в наряженную куклу, которая будет прислуживать гостям и напоминать всем о власти Малфоев над бывшей «золотой девочкой» Ордена. Но для Грейнджер эти унизительные уроки стали чем-то иным. Недостающим кусочком пазла. Ключом к двери, за которой маячила свобода. Она запоминала каждую деталь: расположение комнат, привычки прислуги, маршруты домовиков. Она впитывала информацию о гостях, о времени проведения приёма, о том, где будет стоять охрана. Возможно, тщеславие Астории стоило ей свободы. Малфой за эту неделю наведался всего трижды. Он врывался в её сознание, как ураган — без предупреждения, без стука, без жалости. Пробегался по последним обрывкам воспоминаний, ломал очередную дверь в её психике, вырывал куски прошлого и исчезал, оставляя после себя ледяную пустоту и пульсирующую головную боль. Но его физический вид — каждый раз, когда он появлялся на пороге её комнаты — заставлял сердце сжиматься от странного, непонятного чувства, от жалости. Он являлся в мундире генерала — тёмном, строгом, с серебряными пуговицами, начищенными до зеркального блеска. Но под его глазами залегли глубокие, почти фиолетовые тени — такие густые, что казались синяками. Движения, некогда такие отточенные и плавные, стали скованными, будто каждое давалось ему ценой невероятных усилий. Плечи, всегда такие расправленные, теперь чуть сутулились под грузом невидимой ноши. Эти мелкие детали было трудно разглядеть за его каменной маской. Но Гермиона уже научилась читать его — по едва заметному дрожанию пальцев, по тому, как он сжимал челюсти, когда думал, что никто не видит. В последний его визит произошло нечто неожиданное. Он засмеялся. Не привычной язвительной усмешкой, от которой хотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. А искренне — почти по-мальчишески, с той лёгкостью, которую она помнила по далёким, солнечным дням в Хогвартсе. Звук был таким живым, таким неожиданным, что Гермиона замерла, не веря своим ушам. Она уставилась на него, не понимая. — Грейнджер, ты невозможна, — произнёс он, и в его голосе всё ещё звенели отголоски смеха. — Как, скажи на милость, Крам согласился с тобой танцевать? Я бы подумал, что ты наступишь мне на ноги. Щёки Гермионы залил горячий румянец — она почувствовала, как кровь прилила к лицу, обжигая кожу. Выпрямилась, расправила плечи, подняла подбородок. — Вообще-то, я прекрасно танцую! — выпалила она, задетая за живое. — Я даже учила Виктора, как правильно вести партнёршу. В детстве, до Хогвартса, я ходила в балетную школу. Она замолчала, внезапно осознав, что выдала личную информацию человеку, которому не стоило доверять. Малфой смотрел на неё — и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не могла прочитать. Любопытство? Изумление? — Интересно, — протянул он, и в его голосе зазвенела сталь, — чему он научил тебя? Он сделал шаг ближе — и воздух между ними стал плотнее. — Удивительно, что он не затащил тебя в постель в первую же ночь. — Его голос стал ниже, опаснее. — Он буквально пожирал тебя глазами. Драко выдержал паузу — долгую, тягучую, — и его взгляд стал тяжёлым, оценивающим, почти раздевающим. — Что такой, как Виктор Крам, известный на весь магический мир, мог найти в тебе, грязнокровке? Гермиона почувствовала, как внутри закипает злость — горячая, слепая, та самая, которую она так старательно прятала за маской покорности. — Моя личная жизнь не касается тебя, Малфой! — вспыхнула она, чувствуя, как к горлу подступают предательские слёзы. — У Виктора не было твоих чистокровных замашек! Он не боялся своих чувств! Голос дрогнул — от гнева, от боли, от унижения, которое копилось внутри долгие недели. — И ты прекрасно знаешь, что между нами ничего не было! — выкрикнула она. — Кроме пары нелепых поцелуев! Она перевела дыхание. — Ты же сам видел мой осмотр... ты... — Ох, но это касается меня, Грейнджер, — перебил он. Его голос понизился до рокочущего, почти звериного рычания — низкого, утробного, вибрирующего в груди. — Ты — моя собственность. — Он сделал ещё шаг вперёд, сокращая расстояние. — И я имею право знать, кто пользовался тобой до меня. Он навис над ней, и она почувствовала его дыхание на своей коже — холодное, прерывистое. — Я бы отдал тебя на потеху другому, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько ледяной жестокости, что у неё по спине пробежал озноб, — если бы обнаружил, что тебя осквернил этот рыжий отброс... Резкий, хлёсткий звук разорвал тишину комнаты, как выстрел в безмолвном храме. Ладонь Гермионы — движимая слепой яростью, накопившимся унижением и долгой болью — со всей силы врезалась в его щеку. Голова Драко мотнулась в сторону, светлые волосы качнулись, на бледной коже проступили алые следы её пальцев. Гермиона замерла. Ужас — холодный, липкий, парализующий — обрушился на неё, как ледяная волна. Она смотрела на свою руку, всё ещё дрожащую, на его лицо, застывшее маской, и не могла поверить, что только что сделала. Он не закричал. Не отшатнулся. Не схватился за щёку. Воздух вокруг них сгустился, стал тяжелым, почти осязаемым. Тишина звенела — такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Медленно — с той же ледяной неумолимостью хищника перед прыжком — Драко сжал кулаки. Костяшки побелели, сухожилия на запястьях натянулись. Он сделал шаг вперёд. Гермиона отступила — инстинктивно, не думая, — и упёрлась спиной в холодную стену. Камень впился в лопатки через тонкую ткань платья, оставляя мелкие царапины. Он сделал ещё шаг. Она чувствовала его тело — напряжённое, горячее, готовое к чему-то. Чувствовала его дыхание — ровное, глубокое, как перед ударом. Ещё шаг. Между ними не осталось ни сантиметра. Его грудь прижималась к её плечам, его бёдра — к её бёдрам. Он стал живой клеткой, из которой не было выхода. Его глаза — цвета грозового неба перед бурей — пылали холодным, ледяным огнём. Она видела в них своё отражение — испуганное, бледное, с распахнутыми от ужаса глазами. Но сквозь этот холод — она снова увидела. Ту самую неуловимую тень, которая мелькала каждый раз, когда он смотрел на неё. Вспышку чего-то дикого, почти животного. — Драко... — её шёпот сорвался, превратившись в прерывистый выдох, когда он резко схватил её за подбородок. Пальцы впились в кожу — не больно, но так, что она не могла отвернуться. Грубо запрокинул её голову, заставляя смотреть прямо в глаза — в серую бездну, где бушевал ледяной ураган. Его ответом стали не слова. Поцелуй. Но это не было проявлением страсти. Не было нежностью. Это было сражение. Завоевание. Его губы оказались жёсткими, почти жестокими — они врезались в её, не оставляя выбора. Язык силой прокладывал себе путь, вторгаясь в её рот, требуя ответа, которого она не хотела давать. Это было наказанием за её дерзость. Напоминанием о его власти. Одна его рука с железной хваткой обхватила её талию, прижимая к себе так сильно, что между ними не осталось ни сантиметра. Она чувствовала каждый мускул его тела — напряжённый, горячий, готовый к чему-то большему. А потом его ладонь медленно, демонстративно поползла вниз — к бедру, сжимая ткань платья, пальцы впивались в кожу сквозь тонкий шёлк. Каждый нерв Гермионы взвыл от протеста... и от чего-то ещё. Какого-то предательского тока, пробежавшего по коже, заставившего сердце сбиться с ритма. — Не... — попыталась она вырваться, упираясь ладонями в его грудь. Но он был несокрушим, как скала. Его плечи — широкие, твёрдые — не дрогнули под её давлением. — Драко, остановись! Паника — острая, слепая, захлестнувшая с головой — заставила её забыть о масках и ролях. «Неужели он сделает это сейчас? Здесь? Против моей воли?» Эта мысль ударила в виски, и она начала биться, извиваться, нанося удары кулаками по его плечам, по спине, по груди. Она царапала его, пиналась, пытаясь вырваться из стальных тисков, в которых оказалась. С рычанием — низким, утробным, в котором смешались ярость и что-то тёмное, почти животное, — он с лёгкостью перехватил её запястья. Его пальцы сжались на её руках — не оставляя синяков, но так, что она не могла пошевелиться. Он прижал их к стене над её головой одной рукой, сомкнув их в железном захвате. А затем — всем телом — вдавил её в холодную поверхность. Камень впился в лопатки, оставляя мелкие ссадины через тонкую ткань платья. Она чувствовала его вес — тяжёлый, давящий, лишающий воздуха. Его дыхание — горячее, рваное — касалось её кожи. Поцелуй стал ещё глубже. Более властным. Почти пожирающим. Он стирал границы между болью и странным, запретным возбуждением, которое пульсировало где-то внизу живота, заставляя её тело предательски откликаться на каждое его движение. По её лицу потекли горячие, бессильные слёзы. Они солёным привкусом коснулись их сомкнутых губ — смешались со вкусом его кожи, её собственного страха, её унижения. Они капали на его лицо, на его руки, на платье, оставляя тёмные, влажные пятна. И он отпустил её. Резко, словно обжёгся. Отступил на шаг, и холодный воздух хлынул между ними, возвращая дистанцию. Его дыхание было тяжелым, сбившимся — грудь вздымалась под мундиром, плечи напряжены, кулаки сжаты. В его глазах бушевала буря — гнев, неудовлетворённость и то самое неуловимое что-то, что сводило Гермиону с ума. Он наклонился к самому её уху, и его шёпот обжёг кожу — влажный от их смешанного дыхания, чёткий, как лезвие: — Никогда. Не поднимай. На меня. Руку. Каждое слово впивалось в неё, оставляя невидимые шрамы. — Ты принадлежишь мне. Каждая твоя слеза, каждый вздох. Он выдержал паузу — долгую, мучительную. — И чем сильнее ты бьёшься, тем больше я буду забирать. Его голос упал до шёпота, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Поняла, грязнокровка? Он не ждал ответа. Резко развернулся — мантия полыхнула, задев её колени, — и вышел, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Гермиона осталась одна. Она стояла у стены, прижимаясь спиной к холодному камню, и не могла пошевелиться. Ноги дрожали, подкашивались — если бы она попыталась сделать шаг, то рухнула бы на пол. Губы распухли, горели от его поцелуя — она провела по ним дрожащими пальцами и почувствовала солёный привкус. Руки — она опустила взгляд — были в царапинах. Ногти, сломанные в борьбе, оставили на ладонях полумесяцы, из которых сочилась сукровица. Она смотрела на них, и внутри неё всё дрожало. Слёзы всё ещё текли по щекам — горячие, бесконечные, бессильные. Гермиона закрыла глаза, прижалась затылком к стене и попыталась дышать. Глубоко. Ровно. Считать вдохи. «Один. Два. Три». Но мысли, как взбесившиеся кони, неслись вскачь, не слушаясь команд. «Что это было? Почему он остановился? Почему не пошёл дальше?» «И почему... почему моё тело всё ещё горит от его прикосновений, которые моя душа ненавидит?» Она не знала ответов. Не хотела знать. Только стояла у стены, тряслась, сжимала окровавленные ладони и пыталась понять, как ей жить дальше. *** Гермиона долго сидела на краю кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на противоположной стене. В ушах всё ещё звенела тишина — та самая, что осталась после его ухода. Губы горели, саднили от его поцелуя, на языке до сих пор чувствовался солоноватый привкус собственных слёз. Она перебирала в памяти каждое мгновение произошедшего, каждое слово, каждый жест. И главный вывод, который она сделала, был жестоким и неумолимым: он может сделать с ней всё что угодно. Она — его вещь. Его пленница. Его игрушка. Тот, кому она в другом мире, в другой жизни, возможно, когда-то мечтала доверить своё сердце, стал её тюремщиком. Тем, кто сломает её окончательно — если она позволит. Но пережитый ужас не сломил её. Он дал ей нечто иное. Отчаянную, леденящую ясность. Бежать. Немедленно. Этой ночью она не сомкнула глаз. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к звукам затихающего особняка. Где-то вдали хлопнула дверь, стихли шаги, и воцарилась та особенная, глубокая тишина, которая бывает только глубокой ночью, когда даже стены засыпают. Дождавшись, когда в поместье воцарится кромешный мрак, Гермиона бесшумно поднялась с кровати. Надела мягкие тапочки — те самые, овчинные, что лежали у порога — и, как тень, выскользнула из комнаты. Коридоры встретили её ледяным молчанием. Камень полов был холодным даже сквозь толстую кожу — она чувствовала, как стужа просачивается сквозь подошвы, поднимается по ногам, добирается до колен. Воздух здесь был спёртым, затхлым, пах старым воском и вековой пылью. Единственным источником света служили редкие факелы в настенных держателях — их тусклое, жёлтое пламя отбрасывало на стены причудливые, танцующие тени. Она кралась по тёмным коридорам, похожим на лабиринты усыпальницы, и каждый шаг отдавался в висках глухим, пульсирующим стуком сердца. Она уже выучила маршрут наизусть — каждый поворот, каждую нишу, каждую трещину в камне. Проползла мимо статуи плачущей девы — её мраморное лицо было искажено вечной скорбью, а каменные слёзы блестели в тусклом свете факелов. Завернула за угол, спустилась по узкой винтовой лестнице — ступеньки были скользкими от сырости, и она придерживалась за перила, чтобы не упасть. Она оказалась в одной из подсобных кухонь. Помещение было маленьким, тесным, заставленным старыми шкафами и стеллажами. Здесь, в глубине, хранились травы, зелья и редкие ингредиенты — то, что редко использовалось на основной кухне, но всегда держали под рукой. Гермиона зажгла свечу — маленький огарок, который прятала в кармане платья уже несколько дней. Свет дрогнул, осветив полки. Вот оно. На самой верхней полке, за стеклянной дверцей, стоял пузырёк с фиолетовой жидкостью. «Слёзы Мерлина» — зелье, блокирующее магию. То самое, которым её пичкали. То самое, которое делало её беспомощной. Грейнджер протянула руку — пальцы дрожали, но она заставила их слушаться. Достала из складок платья маленький свёрток с уже истолчёнными лепестками герани и листом спорыша. Она собрала их в саду под предлогом составления букета — смешала, высушила, превратила в мелкий порошок. Глупо было оставлять в её распоряжении такие ресурсы. Они недооценили её. Посчитали сломленной, покорной, безопасной. Она работала быстро, но аккуратно. Дрожащими пальцами смешала травы с несколькими каплями бодрящего зелья — чтобы сохранить обманчивый, привычный цвет. Затем, с предельной осторожностью, разбавила каждый флакон подавителя магии этой опасной смесью. Если её расчёты верны, зелье не подействует. Она примет его — и почувствует, как магия снова пробуждается в её жилах. Но она знала и обратную сторону. Пить такую адскую смесь было смертельно опасно. Любая ошибка в рецепте, малейший просчёт — и она могла потерять магическую силу навсегда. Или хуже — умереть. Но риск — это всё, что у неё осталось. Расставив бутыльки точно так, как они стояли — до миллиметра, до градуса, — она с замиранием сердца выскользнула из кухни. Она уже поднималась по последней лестнице, ведущей в её крыло, когда из тьмы возникла тень. Маленькая, сгорбленная фигура шагнула в полосу света, отбрасываемую факелом. Старый, сморщенный домовик с выпученными глазами, которые блестели в полумраке, как две влажные монеты. Его кожа, серая и дряблая, висела на костях складками, а длинные уши печально обвисли до плеч. — Что грязнокровка делает здесь? — просипел он. — В такое время? Сердце Гермионы бешено заколотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Каждая клетка тела застыла в ледяном оцепенении, но она заставила себя выпрямиться. Расправить плечи. Поднять подбородок. «Стоит поучиться у Малфоя его ледяному спокойствию», — мелькнуло в голове. Она заставила голос звучать ровно — ни одной дрожащей ноты, ни тени волнения. — Мне не спится, — ответила она, стараясь, чтобы слова лились легко. — Я хотела прогуляться и выпить воды, но в этих коридорах можно заблудиться. Домовик несколько секунд молча разглядывал её, почесывая свою лысую, покрытую старческими пигментными пятнами голову. Его глаза — огромные, влажные — сузились, и она чувствовала на себе этот взгляд, как прикосновение чего-то холодного и липкого. — Кроук спросит у хозяина, — проскрипел он наконец, — можно ли принести зелье для грязнокровки. Гермиона едва не взвыла от отчаяния. Почему все домовики в этом проклятом доме так любят это слово? Почему ни одно из них не видит в ней человека — только грязь? — Нет! — вырвалось у неё, прежде чем она успела подумать. Слишком резко. Слишком громко. Она тут же смягчила тон, заставив губы изогнуться в подобии улыбки. — Не беспокойте хозяина в такой час. — Она выдержала паузу, подбирая слова. — Он разозлится. Я уже иду обратно и больше не выйду. Кроук недовольно забормотал что-то себе под нос — неразборчивое, скрипучее, похожее на старческое ворчание. Он проводил её до самой двери, шаркая ногами по камню, и исчез с тихим хлопком — растворился в воздухе, оставив после себя лишь запах старой кухни и воска. Только когда щёлкнул замок, Гермиона позволила панике захлестнуть себя. Она рухнула на кровать — даже не заметила, как добралась до неё, — и натянула одеяло с головой. Тело затряслось в конвульсивной дрожи — мелкой, неконтролируемой, от которой стучали зубы и дергались пальцы. Она сжалась в комок, прижала колени к груди, вцепилась руками в одеяло, и позволила себе дышать — глубоко, прерывисто, жадно. Всё внутри неё дрожало. Живот скрутило ледяным комом, в груди разливалась тошнотворная пустота. Но она сделала это. Она сделала это. И если старый домовик не побежит стучать к Малфоям, если он просто забудет о ночной прогулке пленницы... у неё есть шанс. Завтра она вновь ощутит магию в своих жилах. Тёплую, пульсирующую, живую. Она будет свободна. Гермиона лежала в темноте, сжимая одеяло в побелевших пальцах, и чувствовала, как внутри неё — впервые за долгие недели — прорастает что-то новое. Не страх. Не отчаяние. Надежда на побег. Хрупкая, как первый лёд на луже. Тонкая, как паутина. Но — её собственная. *** Следующее утро ворвалось в её комнату не солнечным светом, а серым, унылым свечением, которое пробивалось сквозь плотные занавески — бледное, бескровное, как призрак. Воздух казался тягучим, пропитанным ожиданием бури, которая вот-вот разразится. Гермиона не сомкнула глаз — всю ночь она лежала неподвижно, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, к каждому скрипу половиц, к каждому отдалённому звуку, который мог означать, что её план раскрыт. Она знала: это утро станет первым актом в пьесе её побега — или её гибели. Третьего не дано. И вот перед ней возникла знакомая маленькая фигурка. Морвенна. Она появилась с тихим, почти неслышным хлопком, и Гермиона вздрогнула — не от неожиданности, а от того, как выглядела эльфийка. Её большие, как блюдца, глаза были полны неподдельной жалости и боли, а длинные уши понуро обвисли до плеч. В дрожащих пальцах она сжимала тот самый пузырёк — с густой, мерцающей фиолетовой жидкостью. «Слёзы Мерлина». Зрелище было настолько отвратительным — и в то же время таким жалким, — что у Гермионы сжалось сердце. Морвенна была единственным существом в этом проклятом поместье, чья доброта казалась настоящей, не замутнённой расчётом или подозрением. — Мисс... должна... — прошептала эльфийка, и её голосок дрожал, как осиновый лист на ветру. Она не могла поднять на Гермиону взгляд — только смотрела в пол, в свои собственные маленькие ступни, сжавшись, будто ожидая удара. — Это приказ хозяина. — Я знаю, Морвенна, — тихо ответила Гермиона, и её собственный голос прозвучал устало, приглушённо, словно доносился из глубокого колодца. Она протянула руку — медленно, мягко — и кончики пальцев на мгновение коснулись дрожащей ручки домовика. Жест был наполнен горькой иронией: пленница утешает ту, кто принесла ей очередную порцию яда. — Это не твоя вина, — добавила она, и в голосе её слышалась такая тёплая, такая искренняя нота, что Морвенна наконец подняла глаза. В них блестели слёзы. Но не успела Гермиона вымолвить ни слова, как воздух в комнате дрогнул снова — и рядом с Морвенной возникла ещё одна фигура. Бризитта. Старая, сморщенная, с лицом, словно вырезанным из старого дерева — в котором не осталось ни капли человеческого тепла. Её глаза-бусинки, маленькие и колючие, неотрывно следили за каждым движением Гермионы. Она стояла, скрестив тощие руки на груди, и её поза кричала о подозрении. Шанс только один, — пронеслось в голове у Грейнджер, словно мантра, которую она повторяла себе все последние часы. Она почувковала, как по спине пробежал холодок — предательский, липкий — но внутри всё застыло в ледяном, ясном спокойствии. Это был покой отчаяния. Готовности идти до конца. Что бы ни случилось. Она взяла пузырёк. Стекло было холодным — таким холодным, что казалось, оно обжигает пальцы. Гермиона поднесла его к губам, и на секунду позволила себе сделать то, что от неё ждали: её лицо исказила самая настоящая гримаса отвращения — горькая, бессильная, полная тоски. Она зажмурилась, словно пытаясь собраться с духом, и сделала маленький глоток. Жидкость обожгла горло невыносимой горечью — но под ней, едва уловимо, чувствовался странный, травянистый привкус. Её собственной подделки. — Пей всё, грязнокровка! — проскрипела Бризитта, её голос был похож на скрип несмазанной двери. — Не заставляй старую Бризитту помогать тебе! Гермиона изобразила подавляемый рвотный позыв — кашлянула, содрогнулась, прижала ладонь ко рту, — и с отчаянием в глазах, которое было не совсем притворным, допила зелье до дна. Она тяжело дышала, опустошённая, поставила пустой пузырёк на стол и сгорбилась, упираясь дрожащими руками в столешницу, делая вид, что борется с тошнотой и слабостью. — Довольна? — выдохнула она, бросая на Бризитту взгляд, полный ненависти и вынужденной покорности. Старая домовиха что-то недовольно пробормотала себе под нос, ещё раз язвительно оглядела её с головы до ног и, схватив Морвенну за руку, исчезла с характерным хлопком. Воздух дрогнул — и комната снова опустела. Гермиона осталась одна. Она медленно выпрямилась, чувствуя, как дрожь в руках перерастает в мелкую, неконтролируемую вибрацию — но теперь это была дрожь не от страха, а от адреналина, от осознания того, что она сделала. Она подошла к раковине, налила в ладони холодной воды и несколько раз сполоснула рот, пытаясь смыть мерзкий привкус зелья. Вода была ледяной — она обжигала губы, стекала по подбородку, капала на платье. Гермиона подняла голову и посмотрела в зеркало. На неё смотрело бледное, измождённое лицо . Но в глазах — в этих глазах, некогда таких живых, таких горящих, — теперь плескалось нечто иное. Не усталость. Не отчаяние. А холодная, стальная решимость. Теперь она была готова к главному действию. Гермиона провела ладонью по лицу, стирая капли воды, и глубоко выдохнула. В груди пульсировало что-то новое — не надежда, нет. Что-то более осязаемое. Предвкушение. Шанс был только один — и она сделает всё, чтобы им воспользоваться. Каждая клетка её тела, каждый нерв были напряжены, как струна. Вечер приближался, неся с собой либо свободу, либо смерть. Гермиона посмотрела на пустой пузырёк, оставленный на столе, и на мгновение ей показалось, что она видит в нём своё отражение — искажённое, раздробленное, но живое. Она не будет сломленной. Не сегодня. Не сейчас. *** Гермиона натирала до зеркального блеска фамильное серебро Малфоев в одной из малых гостиных, когда воздух сдавленно хлопнул, и перед ней материализовалась Морвенна. В её огромных, влажных глазах, похожих на глаза лесного оленёнка, сияла неподдельная, почти детская радость — такая редкая и бесценная в этих каменных стенах. — Мисс! — прошептала она, и её длинные уши радостно затрепетали, как крылья бабочки. — Я так рада вас видеть! Искренняя улыбка — почти болезненная в своей неожиданности — сама собой расцвела на лице Гермионы. Маленькая эльфийка была единственным живым существом в этой каменной гробнице, которое видело в ней не вещь, не служанку, не грязь под ногами, а Гермиону. Человека. Живую душу. В груди шевельнулась знакомая, ноющая боль — мысль о том, чтобы забрать Морвенну с собой, вырвать её из этого проклятого места, подарить свободу, которой она заслуживала больше любого из них. Но Гермиона тут же отогнала эту мысль, как предательскую. Верность эльфа Драко была абсолютной, слепой и всепоглощающей. Морвенна любила своего хозяина так, как любят только те, кто не знает другой жизни. Эта любовь была обоюдоострым клинком — и могла разрубить её хрупкие надежды в любой момент. — Вас зовёт миссис Нарцисса, — протянула Морвенна свою маленькую, тёплую ладошку. Тревога — острая, мгновенная — вытеснила все тёплые чувства. — Зачем? — вырвалось у Гермионы. Голос её дрогнул. Каждый Малфой был для неё загадкой — сложной, многослойной, требующей разгадки. Но Нарцисса была сейфом, хранящим тайны внутри тайн. Женщина, которая носила имя Блэк по рождению и Малфой по браку. Женщина, которая смотрела на неё с нечитаемой мягкостью и предлагала чай. — Пойдёмте, — был единственный ответ. Они аппарировали в ту самую библиотеку — светлую, уютную, похожую на островок спасения посреди моря мрака. Воздух здесь был иным — свежим, лёгким, напоённым ароматами старого пергамента, полированного дерева и едва уловимых нот дорогого парфюма Нарциссы. Несмотря на летнюю духоту за окнами, в камине мягко потрескивали поленья, отбрасывая на стены, уставленные книгами до самого потолка, пляшущие золотистые тени. Их свет играл на позолоте корешков, на глянцевой поверхности столов, на хрустальных подвесках люстры — создавая единственное движение в царившем здесь застывшем покое. Нарцисса сидела в своём кресле у камина, погружённая в чтение старого фолианта в потёртом кожаном переплёте. Её платиновые волосы были уложены в сложную, безупречную прическу — ни одной выбившейся пряди, ни одного непослушного локона. Простое платье из темно-синего шёлка струилось по её фигуре, подчёркивая аристократическую худобу, тонкие запястья, длинную шею. Напротив, как и в прошлый раз, стояло второе кресло — точно такое же, с бархатной обивкой винного оттенка, приглашающее опуститься в него. А на низком столике между креслами дымились две фарфоровые чашки с тонким, цветочным ароматом, и стояла тарелка с изящным, ручной работы печеньем — хрупким, золотистым, посыпанным сахарной пудрой. Оно выглядело так аппетитно, что у Гермионы предательски засосало под ложечкой. Её скудный рацион — похлёбка без соли и чёрствый хлеб — редко баловал её подобными изысками. Но Нарцисса не настолько глупа, чтобы пытаться купить её едой. Здесь был другой расчёт. — Мисс Грейнджер, — женщина подняла голову, отложив книгу, и в её взгляде было на удивление много тепла — почти приветливости, почти участия. — Я рада, что вы нашли время меня навестить. Не составите мне компанию? «Мать Драко Малфоя предлагает мне чай?» Мозг Гермионы отказывался воспринимать эту картину как реальность. Слишком сюрреалистичной она казалась — этот уют, этот покой, этот аромат цветочного чая, смешанный с запахом старой бумаги и дровяного огня. Она ненавидела лицемерие. Ненавидела игры, в которых была пешкой. Но ещё больше она ненавидела необходимость в них — необходимость улыбаться, когда хочется кричать, необходимость пить чай с женщиной, чей муж хотел её убить, а сын — сломать. И всё же что-то в этом спокойном достоинстве, в этой тихой, пахнущей старыми книгами комнате заставляло её опустить щиты. Хотя бы на мгновение. Это была опасная, сложная игра. И ей срочно нужно было понять её правила, прежде чем сделать следующий ход. — Спасибо, миссис Малфой, — кивнула она, опускаясь в кресло и стараясь выглядеть собранной. Пальцы сами собой сжались в замок на коленях. Нарцисса разлила чай по чашкам. Её движения были плавными, отточенными веками аристократизма — ни одного лишнего жеста, ни капли не пролито, ни одной заминки. — Вы не заходили сюда после нашего последнего разговора, — мягко заметила она. — Почему? В её голосе не было упрёка — только лёгкая, едва уловимая нота сожаления. Как будто она действительно скучала по этой компании. Как будто Гермиона была для неё кем-то большим, чем просто пленница. — У меня было много работы, — опустила взгляд Гермиона. — И я полагаю, ваша невестка не оценила ваше гостеприимство по отношению ко мне. На губах Нарциссы дрогнула едва заметная улыбка — тонкая, нечитаемая, не достигающая глаз. Она отпила глоток чая, поставила чашку на блюдце с едва слышным звоном. — Я всё ещё хозяйка этого поместья, дорогая, — произнесла она, и в голосе её зазвучала сталь, приправленная бархатом. — И только мне решать, кому бывать в моих комнатах. Она сделала паузу, и её взгляд стал мягче. — Мисс Грейнджер… — Гермиона, — поправила она, чувствуя, как по щекам разливается тёплая краска. — Мы же договаривались. Нарцисса посмотрела на неё прямо — и в этом взгляде было что-то такое, что заставило сердце Грейнджер сжаться. Почти материнское. Почти понимающее. Такое, от которого хотелось довериться — и оттого ещё более опасное. — Я подумала, что это обращение причиняет вам дискомфорт, — её голос стал мягче, теплее — настоящий мёд для ушей, льющийся в сознание, затягивающий в паутину. — Что ж, тогда и вы зовите меня Нарциссой. Она слегка подмигнула — и этот жест выглядел одновременно фамильярным и неестественным. Слишком простым для женщины, которая носила корону чистокровной аристократии с рождения. Гермиона чувствовала, будто провалилась в другую реальность — сюрреалистичную и опасную, где мать Драко была просто умной, красивой женщиной, с которой можно поговорить по душам. Не женой пожирателя смерти, матерью их генерала и чистокровной Блэк. Где не было войны, плена, крови и ненависти. «Если бы это была параллельная вселенная, — подумала она с горечью, — я бы раньше ещё больше хотела стать девушкой Драко». Но это была не параллельная вселенная. Это был ад, замаскированный под рай. — Как ваши дела? — спросила Нарцисса, отпивая чай. — Ваше здоровье? Настроение? Гермиона не выдержала. — Я не понимаю вас, — сказала она, откладывая нетронутую чашку на столик. Движение вышло резче, чем она планировала. Она посмотрела на женщину напротив — в её спокойное, безупречное лицо, в её глаза, в которых не было ни капли той жестокости, что у мужа и сына. — Зачем вам всё это? — голос её дрогнул — от напряжения, от непонимания, от этого тяжёлого, давящего чувства, что она упускает что-то важное. — Разрешать мне приходить сюда? Пить со мной чай? Вести светские беседы? Она выдержала паузу, вглядываясь в лицо Нарциссы. — Что вам от меня нужно? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинец. На несколько секунд в библиотеке воцарилась тишина — только потрескивали поленья в камине да где-то за окном шелестел ветер в листве. Нарцисса медленно поставила чашку на блюдце — фарфор звякнул с едва слышным, мелодичным звоном. Она сложила руки на коленях, выпрямила спину и посмотрела на Гермиону долгим, внимательным взглядом. В глубине её глаз, цвета зимнего неба, плескалось что-то, чему Грейнджер не могла найти названия. — Гермиона, — произнесла Нарцисса, и её голос был мягким, как шёлк, но с едва уловимой, стальной нотой, — я вам не враг. Она сделала паузу, давая словам просочиться в сознание, как дым через неплотно закрытую дверь. — Вы не моя пленница, и мне искренне жаль обстоятельств, в которых вы оказались. — Её взгляд стал чуть теплее, почти человеческим. — Но раз уж вы здесь, мне искренне приятно с вами общаться. Она наклонилась чуть вперёд, и в её голосе зазвучала новая, более острая интонация — любопытство, смешанное с уважением. — И мне интересно, на что способен ум, признанный самым блестящим в своём поколении. Не каждый день выпадает возможность поговорить с человеком, чьи знания сравнимы с древними мастерами. В её словах явно сквозила вторая, неозвученная мысль — она витала в воздухе, как запах озона перед грозой. Невысказанная. Опасная. Мысли о Драко и его истинных мотивах уже сводили Гермиону с ума, ломали её представления о мире, разрывали душу на части. А теперь его мать предлагала ей новую, ещё более сложную и опасную головоломку. — Мне стало известно, что Астория привлекла вас к празднику, — миссис Малфой наклонила голову набок, и каждое её движение было идеально выверенным, отточенным веками аристократической выучки. — Честно говоря, я не думаю, что ваше присутствие там необходимо. — Нет! — вырвалось у Гермионы прежде, чем она успела подумать. Слишком резко. Слишком громко. Она тут же поймала на себе пронзительный взгляд Нарциссы — и внутренне сжалась. В глазах женщины мелькнуло удивление, смешанное с любопытством. — Я бы хотела посмотреть на людей, — поспешно добавила Гермиона, заставляя голос звучать ровно, почти покорно. — И заняться чем-то другим, помимо монотонной работы. Это будет... разнообразие. Нарцисса медленно, с лёгким, едва заметным недоумением, подняла идеально очерченные брови. На её губах заиграла тень усмешки. — Не думала, что вы считаете Пожирателей смерти людьми, — произнесла она, и в голосе её прозвучала лёгкая, язвительная нота — не злая, скорее испытующая. Гермиона опустила взгляд, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Она не знала, что ответить. Правду — нельзя. Ложь — бесполезна. Но Нарцисса не стала ждать ответа. Её голос внезапно стал серьёзным и тихим — почти доверительным. — Гермиона, этот вечер очень важен для меня. Она неожиданно протянула руку и накрыла своей холодной, изящной ладонью сжатую в кулак руку Гермионы. Прикосновение было лёгким, почти невесомым — но в нём чувствовалась такая твёрдость, такая скрытая сила, что Грейнджер невольно замерла. — Я не хочу, чтобы кто-то был расстроен, — продолжила Нарцисса, и её взгляд на мгновение скользнул куда-то за плечо девушки, в пустое пространство, словно проверяя, не подслушивает ли кто. — Но если это принесёт вам разнообразие и не будет в тягость... что ж, пожалуйста. Она откинулась на спинку кресла, и её лицо на миг стало отрешённым, почти мечтательным. — Летний приём — это давняя традиция нашей семьи. — Она перевела взгляд на пляшущее пламя камина. — Когда мы поженились с Люциусом, я решила устроить свой первый бал в этом доме. Он помогал мне во всём — выбирал цветы, обсуждал меню, спорил о том, какие гобелены повесить в большом зале. Она усмехнулась — коротко, с лёгкой, почти ностальгической грустью. — Я знаю, вы недолюбливаете моего мужа, но видели бы вы его тогда. Он был... другим. Молодым. Влюблённым. По телу Гермионы разлился жгучий, невыносимый стыд. Она представила, как завтра этот прекрасный, отлаженный вечер — плод многолетних усилий, традиций, надежд — рухнет в хаосе из-за неё. Как дрогнет это гордое, прекрасное лицо, исказившись разочарованием и гневом. Как погаснет этот мягкий, понимающий взгляд. «Нет! — тут же яростно одёрнула она себя. — Они мои тюремщики. Они отняли у меня всё. Они убили Рика у меня на глазах. Они хотели убить Чжоу. Я должна выбрать себя. Я должна выбрать Орден». Но голос внутри неё звучал всё тише. — Гермиона, прошу вас, угощайтесь, — мягкий голос Нарциссы вернул её в реальность. Женщина пододвинула тарелку с печеньем ближе, и от него исходил такой тёплый, такой домашний аромат ванили и корицы, что у Грейнджер на секунду защипало в глазах. — Из запретного здесь разве что слишком много шоколада, — Нарцисса позволила себе лёгкую, почти обыденную шутку, и уголки её губ дрогнули в улыбке. — Спасибо, — механически откусила кусочек Гермиона. Печенье таяло во рту — рассыпчатое, тёплое, невероятно вкусное. Словно его только что вынули из печи, словно кто-то ждал её прихода и испёк специально для неё. Эта простая, обыденная человеческая доброта ранила больнее любой пытки. — Вы успели прочесть книгу? — Нарцисса протянула ей тот самый старый фолиант, который Гермиона видела в прошлый раз. — Нет, — призналась она, принимая книгу в руки. — Но начала. Она удивительная. Жаль, что она хранится лишь в этой библиотеке. Я не встречала даже упоминаний о ней ни в одном каталоге. — Это оригинал. И он единственный, — тихо сказала Нарцисса, и слова её повисли в воздухе, полные тайны. — Эту книгу написал брат Годрика Гриффиндора. Гермиона застыла с открытым ртом. — Что? — выдохнула она. — У Годрика Гриффиндора был брат? Который занимался тёмной магией? — Да, — Нарцисса наклонилась ближе, и её голос стал доверительным, почти интимным шёпотом. — Не все вещи мы хотим выставлять на показ. Даже в одной семье могут быть разные взгляды. Разные пути. Она выдержала паузу, давая словам осесть в сознании Гермионы. — Его брат, Гэбриэл, использовал тёмную магию, как он считал, в лучших целях. Он полагал, что свет и тьма — это лишь условные обозначения. Что истинная сила не в выборе стороны, а в умении использовать всё, что есть. Но Годрик не смог этого принять. Она немного улыбалась. — Вы можете взять его с собой в спальню, если не хотите читать здесь. — Она посмотрела на девушку долгим, внимательным взглядом. — Только прошу, верните его. Я знаю, как вы бережно относитесь к книгам. Этот жест доверия ошеломил Гермиону. Нарцисса вручала ей не просто книгу. Она давала ей семейную реликвию, тайну, переворачивающую с ног на голову историю самого основателя Гриффиндора. Она доверяла ей то, что, возможно, не доверяла никому из своих. Они просидели ещё час — обсуждая книги, историю магии, забытые ритуалы и древние практики. Нарцисса давала ей советы, рекомендовала труды, о которых Гермиона даже не слышала, спорила с ней о трактовках старых заклинаний. Это был самый нормальный, самый человеческий разговор за всё время её плена. Он терзал её душу сильнее любого Круциатуса. Провожая Гермиону к двери, Нарцисса на мгновение задержала её руку. Её пальцы — прохладные, тонкие, с едва заметным ароматом дорогих духов — сжались на запястье Грейнджер. — Гермиона, — сказала она, и в её глазах мелькнуло что-то сложное — не угроза, не предупреждение. Предостережение. — Будьте осторожны. Гермиона посмотрела на неё, чувствуя, как внутри всё замирает. — Спасибо, Нарцисса, — слова вырвались сами, прежде чем она успела их обдумать. — И... простите мне моё поведение. Нарцисса улыбнулась — печально, почти нежно, — и кивнула на прощание. Гермиона вышла в коридор, сжимая в руках старый фолиант, и прислонилась спиной к холодной стене. Тяжёлый переплёт оттягивал руки, пах старым пергаментом и пылью веков. Она прижала книгу к груди, закрыла глаза и попыталась унять бешеное сердцебиение. Почему-то ей захотелось извиниться перед этой женщиной. Перед той, кто была на другой стороне. Перед той, чей муж и сын были её врагами. Все, что было связано с миссис Малфой, вызывало в ней клубок противоречивых чувств. Каждое слово, каждый жест, каждая минута, проведённая в этой библиотеке, сводились к одному мучительному, не имеющему ответа вопросу: Почему? «Почему она добра ко мне? Почему не ненавидит? Почему предлагает чай и книги?» Гермиона открыла глаза, посмотрела в пустой коридор и почувствовала, как внутри неё разливается странная, тёплая боль. Она не знала ответа. И боялась, что никогда не узнает. *** Этим вечером дом Малфоев принимал гостей. Особняк, всегда такой сдержанный и холодный, словно сбросил с себя привычную маску надменной отстранённости. Он исторгал из себя всё своё тщательно скрываемое великолепие — каждую позолоченную деталь, каждую полированную до зеркального блеска панель тёмного дерева, каждый резной витраж, за которым пульсировала чужая, враждебная, но неотразимо манящая жизнь. Этот день настал. Стоя в тени галереи второго этажа, Гермиона взирала на разворачивающееся ниже зрелище, и в горле у неё стоял холодный, липкий ком. Сегодня она либо станет свободной, либо её ждала участь хуже смерти — искалеченной, сломанной игрушки в подвале. Был, разумеется, и самый вероятный вариант: её могли убить на месте при первой же попытке к бегству. Мысль об этом была острой и ясной, как лезвие бритвы, — и это лезвие касалось её горла каждый раз, когда она позволяла себе вздохнуть. Главный зал и сияющий огнями задний двор были не просто красивы. Они были воплощением вековой мощи, несметного богатства и того изысканного коварства, что сквозило в каждой позолоте, в каждом отполированном до блеска мраморе, в каждой хрустальной подвеске люстры, преломляющей свет на тысячи мелких, колючих искр. И это зрелище больно резануло по самому больному — по памяти о Святочном бале. Тогда, в сияющем зале Хогвартса, залитом зимним волшебством, она, в своём розовом платье, на мгновение почувствовала себя принцессой. Танцующей с обаятельным, хоть и чужим, принцем. Тогда мир был проще, а сердце — открытым и уязвимым. Она была обычной девчонкой, а не солдатом. У неё были планы на жизнь — учиться, работать, любить, — которые рухнули под гнётом долгой магической войны, оставляя лишь пепелище там, где когда-то цвели мечты. Теперь в её глазах стояли не слёзы волнения — только едкая, выжигающая горечь. Она смотрела на это великолепие глазами солдата, чьи мечты были растоптаны, чьи друзья погибли или сражались где-то в тени, пока она была вынуждена участвовать в этом гротескном маскараде. И тогда, как отголосок из той, другой жизни, в памяти всплыло ещё одно воспоминание — острое, как удар кинжала. Драко Малфой, танцующий с Пенси Паркинсон. Его рука на её талии выглядела так естественно, так по-хозяйски. Пенси смеялась, запрокинув голову, и в этом смехе было столько победной, девичьей гордости, что у Гермионы тогда свело челюсти. А она, Гермиона, в тот вечер пыталась забыться в объятиях Виктора Крама. Танцевала с ним, улыбалась ему, позволяла увести себя в тенистую галерею, — но делала всё это лишь затем, чтобы выжечь калёным железом это запретное, постыдное влечение к мальчику со стороны врага. Он был Слизеринцем. Он презирал её происхождение. Называл грязнокровкой. И последнее ранило больше всего. А потом, под конец вечера, она увидела их — Малфоя и Паркинсон, возвращавшихся в зал. Идеальный макияж Пенси был слегка смазан, а воротник рубашки Драко — помят. Её самые горькие, самые потаённые подозрения оправдались. Вся её наивная, девичья надежда рухнула в одно мгновение, разбившись о холодный мрамор пола. Ту ночь она проплакала в подушку — тихо, чтобы никто не услышал, — пытаясь выжечь из сердца ненавистное, унизительное чувство, которое даже спустя годы, здесь, в логове врага, отзывалось в ней глухой, предательской болью. Теперь он был там, внизу. Генерал. Хозяин. Тюремщик. Сегодня вечером она бросит ему вызов не на дуэли, а своим исчезновением. Или умрёт, пытаясь. *** Белое платье, которое выдали Гермионе, было подобно изощрённой пытке. Простое и строгое, оно тем не менее сидело по фигуре идеально — подчёркивало каждую линию, каждый изгиб, каждое движение, напоминая ей, что даже в роли служанки она остаётся женщиной. И остаётся на виду. Ткань, дорогой батист, нежно шелестел при каждом шаге, обтекая бёдра мягкими, струящимися волнами. Его белизна резала глаз — ослепительная, чистая, почти вызывающая, как белый флаг среди багрового поля битвы. Это была не одежда. Это была часть её роли. Последний костюм в спектакле, который должен был закончиться либо её освобождением, либо финальным занавесом. Она спустилась вниз, и волна звуков, света и запахов ударила ей в лицо, как порыв ледяного ветра. Зал был похож на ожившее полотно какого-то старинного мастера, запечатлевшего пир во время чумы. Гости прибывали непрерывным потоком — дамы в шелках и бархате оттенков кровавого рубина, ночного сапфира и ядовитого изумруда, с причёсками, похожими на безупречные скульптуры, и смехом, отточенным до ледяного совершенства, как оружие. Мужчины в тёмных, безукоризненно сидящих фраках и смокингах сверкали лакированными туфлями и тяжёлыми перстнями на пальцах — фамильными печатками, гербами, символами власти, которые носили поколениями. Но главное, что видела Гермиона, — это не украшения. Это тонкие, отполированные палочки, непринуждённо торчащие из карманов или закреплённые на портупеях. Каждая из них была одновременно и ключом к её свободе, и оружием, способным её уничтожить. Сбежать из логова, где каждый второй гость был опытным боевиком, казалось безумием. Но иного выхода не было. И тогда она увидела их. Астория выплыла из толпы, подобная морской сирене — опасная, холодная, неотразимая. Её платье цвета морской пучины струилось по идеальному телу, облегая его, как вторая кожа. Глубокий вырез лишь подчёркивал белизну кожи и надменную линию длинной шеи, унизанной ниткой крупных жемчужин. Волнистые волосы отливали расплавленным золотом, а огромные изумруды в ушах, казалось, впитывали весь свет в зале, чтобы холодно излучать его обратно — на зависть, на страх, на восхищение. Но не Астория заставила сердце Гермионы замереть. Рядом с ней, как тень и опора одновременно, стоял Драко. Его рука лежала на талии жены с таким привычным, почти бессознательным жестом, что у Грейнджер в горле встал тугой, болезненный ком. Он был воплощением холодной, отточенной мощи. Тёмный пиджак подчеркивал ширину плеч и мускулистость торса — намек на силу, скрытую под безупречной тканью. Безупречная осанка выдавала генерала, привыкшего командовать, привыкшего побеждать. Острые, словно высеченные из мрамора черты лица заставляли проходящих женщин украдкой бросать на него взгляды, полные смеси страха и вожделения. Платиновые волосы были уложены с той же тщательностью, что и у Астории, а в глазах — серых, холодных, непроницаемых — не читалось ничего. Он был так чертовски красив, что это казалось несправедливым. Такая внешность — и такая пустота за ней. Такая жестокость. Такая тьма. Их взгляды встретились через всю длину зала. Его глаза, холодные и пронзительные, на мгновение задержались на ней. И этого мгновения хватило, чтобы в памяти Гермионы с болезненной яркостью вспыхнуло воспоминание: его грубые губы на её губах, вкус крови и соли от собственных слёз, железная хватка на запястьях, не оставляющая возможности для сопротивления. Жар от его тела, прижимавшего её к стене. Его дыхание на её шее. В животе болезненно сжалось. По телу пробежала электрическая дрожь — смесь стыда, ярости и чего-то ещё, чему она боялась дать имя. Чего-то, что пульсировало где-то глубоко, вопреки разуму, вопреки ненависти, вопреки всему, во что она верила. Разрывая зрительный контакт, она резко развернулась и, прижимая к груди пустой поднос, почти побежала в сторону кухни, притворяясь занятой работой. Ей нужно было уйти от этого взгляда. Уйти, чтобы выжить. Уйти, чтобы осуществить план. Игра началась. И ставки в ней были выше, чем когда-либо. Толпа гудела чужими голосами — акценты сплетались в неприятный для слуха хаос, где резкие нотки Восточной Европы перемежались с певучими французскими фразами и гортанной немецкой речью. Гермиона, неся поднос с бокалами, лавировала между гостями, ловя обрывки разговоров о новых территориях, квотах на торговлю и «стабилизации обстановки». Это был слёт хищников, приехавших поживиться на остатках старого мира и застолбить место в новом. Каждый из них был вооружён. Волшебные палочки — продолжения их воли — беззаботно болтались в наручных держателях или были заткнуты за пояса. Каждая была потенциальным ключом к её свободе. И каждая — орудием её казни. Её взгляд, острый и выверенный, как лезвие, скользил по знакомым лицам, выхватывая из толпы призраков прошлого. Вот Пенси Паркинсон, прилипшая к плечу усатого мага в экзотической одежде. Она язвительно улыбалась Яксли, чья супруга смотрела в пространство пустым, уставшим взглядом, будто её душа давно покинула тело, оставив лишь красивую оболочку. Рядом, у стола с закусками, стояли Гойл-старший — тяжело дыша и наливая себе виски — и Винсент Крэбб, мрачный и неподвижный, как скала. Их присутствие было таким же удушающим, как запах пота после тренировки по квиддичу. Чуть поодаль, изящно опершись на мраморную колонну, Эмикус Кэрроу что-то шептал на ухо Алекто, и та скалилась в улыбке, больше похожей на оскал. Их тёмные, пронзительные глаза выискивали в толпе малейший намёк на слабость — чтобы затем наброситься и растерзать. У стены, собравшись в стайку, сидели старшие Гринграссы. Их аристократические лица были масками холодного высокомерия, а взгляды скользили по залу с ощущением собственного превосходства, будто они были не гостями, а судьями на этом балу жизни. Сердце Гермионы сжалось, когда она узнала Теодора Нотта-старшего — чьё имя было навсегда вписано в списки самых жестоких охотников за головами Ордена. Он тихо беседовал с Лестрейнджами. Родольфус стоял, мрачный и молчаливый, как могильная плита. Рабастан, с горящими фанатичным блеском глазами, жестикулировал, что-то доказывая с такой страстью, будто от этого зависела его жизнь. В другом углу, уже изрядно набравшись, хохотал Торфинн Роули, шлепая по плечу Макнейра. Лицо последнего оставалось каменным, но в глазах читалось мрачное удовлетворение — как у человека, который только что насладился чужой болью и теперь отдыхает. А в центре этого скопища Долохов, с лицом палача, развлекающегося на выходных, небрежно обнимал дородную даму, чей взгляд был неестественно пуст. «Лицемерие». Слово жгло изнутри, как раскалённый уголь. Эти люди — эти монстры в шелках и бархате, — всего несколько дней назад их пальцы, сжимающие сейчас хрустальные бокалы, ломали кости и вырывали ногти. Их уста, произносящие изысканные светские любезности, выкрикивали смертельные проклятия и приказы о пытках. Они утопили всю страну в крови, а теперь оттирали её с рук ароматизированными салфетками и поправляли галстуки, обсуждая последние сплетни и курс акций. Каждый смех, каждый звон бокала был плевком на могилы её друзей. И она, затаив дыхание, должна была кружить среди них, притворяясь частью этого гнилого, прогнившего насквозь мира. И тогда она увидела её. Настоящую хозяйку этого вечера. Нарцисса. Она была не просто хозяйкой бала — она была его безупречной душой. Её белое платье было шедевром сдержанной дерзости. Строгий силуэт в пол — и один-единственный разрез, открывающий до середины бедра длину ноги в тончайшем шелке чулка и изящной туфельке на шпильке. Серебряные блестки, рассыпанные по талии, словно пояс из звёздной пыли, ловили каждый луч света, превращая её в живое созвездие. Длинные перчатки, облегающие руки до локтя, довершали образ ледяной богини, снизошедшей до смертных лишь для того, чтобы насладиться их преклонением. Её платиновые волосы были убраны в высокую причёску, открывающую гордую линию шеи. Каждый локон лежал с геометрической точностью — ни одного выбившегося, ни одного непослушного. К ней тянулись, как мотыльки к огню, а она одаривала каждого крошечной, выверенной улыбкой, в которой была и вежливость, и бездна превосходства. Её взгляд нашёл Гермиону. Небольшой кивок. Лёгкая, почти тёплая улыбка, тронувшая уголки губ. И от этого жеста девушку затопила такая волна стыда и самоотвращения, что её чуть не вырвало прямо на полированный паркет. «Она добра ко мне. А я... я принесу в её дом хаос». Но тут же мысленный голос — тот самый, закалённый в боях, выживший в пытках, — прошипел из самой глубины сознания: Она — жена Люциуса Малфоя. Мать твоего тюремщика. Её доброта — всего лишь ещё одна роскошная клетка. Скоро эта женщина будет смотреть на тебя с ненавистью. Когда ноги онемели от долгого стояния, а маска послушной служанки начала давить на лицо, Гермиона выскользнула на пустынный балкон второго этажа. Прохладный ночной воздух обжёг лёгкие, прочищая их от спёртой атмосферы зала. Она стояла, впиваясь пальцами в каменные перила, и заставляла себя дышать — медленно, глубоко, собирая волю в кулак. Звёзды над Малфой-мэнором были такими же холодными и далёкими, как глаза его обитателей. Они смотрели на неё сверху — равнодушные, вечные, ничего не значащие. Её аналитический ум, несмотря на страх, продолжал работать. Она наблюдала за Драко сквозь стеклянную дверь. Он был везде с Асторией. Его рука почти никогда не покидала её талию, а та, в свою очередь, казалось, растворялась в нём — касалась его плеча, поправляла лацкан пиджака, заглядывала в глаза с той особенной, интимной фамильярностью, которая бывает только у супругов. Была ли это игра для публики? Или тот разрыв, который она уловила ранее, был лишь временной ссорой, и теперь они снова — идеальная чистокровная пара? К нему подходили важные гости, и он был безупречен: улыбался холодно, кивал, произносил короткие, вежливые фразы. Но даже сквозь эту маску вежливости исходила от него такая аура неоспоримой, опасной власти, что его собеседники нервно поправляли галстуки и не задерживались надолго. Лишь Нотт держался с ним на равных. И в позе Драко, когда он говорил со старым другом, проскальзывала тень былой лёгкости — почти мальчишеской, почти человеческой. А вот Забини... Блейз был похож на тигра в клетке. Его взгляд, тёмный и напряжённый, постоянно возвращался к Дафне Гринграсс. Она стояла под руку с Маркусом Флинтом, и новая, тяжёлая печать обручального кольца холодно блестела на её пальце. Гермиона смотрела на эту пантомиму с горьким пониманием. Дафна — вся напряжение, каждый мускул зажат, взгляд украдкой скользит к Забини. Блейз — сжатая пружина, готовая разорваться в любой момент. Флинт — самодовольный победитель, который украдкой поглаживает руку невесты с собственническим жестом. Очередная жертва на алтаре чистокровной политики. Брак — не союз сердец, а сделка, скрепляющая союзы и перераспределяющая влияние. Родители решили, что воинственный наследник Флинтов — лучшая партия, чем богатый, но менее влиятельный Забини. Гермиона смотрела на Дафну — на её бледное, напряжённое лицо, на её глаза, которые улыбались, но не светились, — и чувствовала странную, почти родственную боль. Она тоже пленница. Просто в другой клетке. Она перевела взгляд на зал. На танцующих, смеющихся, пьющих, обсуждающих сделки и убийства. На всех этих людей, которые считали себя вершителями судеб, но сами были марионетками в руках Тёмного Лорда. Люциус Малфой в тот вечер был подобен отполированному яду в золочёном кубке — опасный, обманчивый, красивый. Он неотлучно сопровождал Нарциссу, и его манеры были безупречны: лёгкое прикосновение к её локтю, чтобы привлечь внимание; тихий, доверительный шёпот, предназначенный только для её ушей; наклон головы, когда она говорила. Со стороны это могло показаться почти трогательным — пример долгого брака, пронизанного нежностью и уважением. Именно таким его и описывала Нарцисса в их разговоре. Но Гермиона не видела нежности. Она видела лишь идеально отрепетированный спектакль. Люциус Малфой был змеёй, способной менять кожу в зависимости от обстоятельств. Сегодняшняя роль — преданного супруга и гостеприимного хозяина — была для него так же естественна, как роль надменного аристократа или жестокого инквизитора. Каждое его движение, каждый поворот головы были выверены и полны скрытого смысла. Он двигался с лёгкостью актёра, который играет одну и ту же роль столько лет, что она стала его второй натурой. И чем безупречнее он выглядел, тем сильнее в Гермионе вскипала старая, как сама её магия, ненависть. Она вспоминала второй курс. Застывшую, безжизненную фигурку Джинни Уизли на холодном каменном полу Тайной комнаты. Её восковое, бескровное лицо. Глаза, которые не видели, не смотрели, не жили. И знание того, что именно этот человек, улыбающийся сейчас своей жене, подсунул жестокий дневник — тот самый, что едва не стал саваном для девочки, едва не забрал её жизнь, её душу, её будущее. Он не просто презирал тех, кого считал ниже себя. Он с лёгкостью играл их жизнями, переставляя фигуры на шахматной доске, как пешки. Смотреть на него теперь, видеть, как его длинные, холёные пальцы поправляют жабо, зная, что эти же пальцы сжимали палочку, отдавая приказы о пытках и казнях, принося смерть и страдания тысячам... Это было хуже, чем видеть его откровенную жестокость. Эта маска цивилизованности, наброшенная на чудовище, делала его в тысячу раз более отвратительным и опасным. Она видела, как он наклоняется к уху жены, что-то шепчет ей — и Нарцисса улыбается той самой, почти нежной улыбкой, которую Гермиона видела в библиотеке. И в груди у неё разливалась горечь, смешанная с тошнотой. И где-то среди этой толпы заигрывающих, пьющих и строящих козни хищников была одна-единственная палочка — та самая, что должна была стать её билетом на свободу. Грейнджер должна была её найти. И сделать это до того, как маскарад закончится, и наступит расплата. Гермиона кралась по безлюдному коридору второго этажа, где роскошные гобелены поглощали звуки праздника, доносящиеся снизу. Воздух здесь был прохладнее, почти стерильным, пах пылью веков и старой магией — той, что оседает на стенах и прорастает сквозь камень, как невидимый плющ. Она двигалась бесшумно, ступни едва касались мраморного пола, и каждый шаг отдавался в висках глухим, настороженным стуком сердца. Завернув за последний угол, ведущий в галерею предков, она застыла на месте, прижавшись спиной к холодной каменной стене. Дыхание замерло в груди. В нише между мраморными статуями основателей рода, залитые холодным лунным светом из высокого стрельчатого окна, стояли Блейз Забини и Дафна Гринграсс. Их тени сплетались на полированном полу — чёрные, подвижные, живые. Это не была нежная сцена свидания. Это было отчаянное, яростное столкновение двух тел, двух душ, загнанных в угол. Блейз, с лицом, искажённым болью и мучительной страстью, впивался губами в шею Дафны, оставляя на её бледной коже багровые, влажные следы. Её голова была запрокинута, обнажая длинную, тонкую линию шеи, глаза закрыты, а из горла вырывались короткие, задыхающиеся всхлипы — почти стоны. Но не это заставило Гермиону отпрянуть. Левая рука Забини, сжимавшая бедро Дафны, скользнула под подол её бального платья. Ткань взметнулась, обнажая ногу. Пальцы его впились в кожу так сильно, что, наверное, останутся синяки. А Дафна, вся изогнувшись дугой навстречу, впилась пальцами в его плечи, не отталкивая, а притягивая, будто он был её единственным якорем в бушующем море отчаяния. Гермиона резко отпрянула обратно за угол, сердце бешено колотилось о рёбра, готовое выпрыгнуть. Она прижала ладонь к груди, пытаясь унять этот дикий, панический ритм, и заставила себя дышать — тихо, беззвучно. Её теория оправдалась. С пугающей, почти вульгарной наглядностью. Она мысленно перебирала факты, как чётки, пытаясь уложить их в стройную картину. Маркус Флинт. После битвы за Хогвартс этот громила сумел не просто выжить, но и выслужиться, став одним из доверенных командиров нового режима. Его грубая сила и беспринципность оказались ценным товаром на новом рынке власти. Он не чурался грязной работы, не брезговал самыми кровавыми поручениями — и его щедро вознаграждали. Но главный козырь — несметное состояние семьи Крот, которое он унаследовал после того, как Волдеморт «навёл порядок» в этой строптивой семье. Они отказались присягнуть ему — и поплатились всем. Землями, деньгами, магическими артефактами, жизнями. Флинт был не просто богат; он был символом победы. Живым доказательством того, что лояльность новому порядку вознаграждается трофеями побеждённых. Забини, при всём своём богатстве, был лишь наследником. Его семья не проявила такого рвения, не принесла таких «жертв» на алтарь нового режима. Его состояние было старым, устоявшимся — нажитым в те времена, когда не нужно было убивать, чтобы получить наследство. А состояние Флинта было свежим, окровавленным, добытым в бою и конфискованным у «предателей». В глазах таких, как Гринграссы, это делало Маркуса куда более ценным активом. Его влияние было не в галлеонах, а в крови, которую он пролил, и в готовности пролить ещё. И вот результат этой сделки — Дафна, разрывающаяся между долгом и желанием, между волей родителей и голосом собственного сердца. И Блейз, пытающийся в отчаянном, почти безумном порыве доказать ей то, что уже решено без них, — что она для него не просто статус, не просто партия, а любовь. В этом порочном, скрытом от чужих глаз танце была вся суть их мира — красота и роскошь, призванные скрыть гнилую, продажную сердцевину. Гермиона стояла за углом, прижимаясь спиной к холодному камню, и чувствовала, как внутри неё поднимается глухая, тягучая тоска. Она видела Блейза — всегда такого весёлого, расслабленного, почти сонного, — сейчас сломленного, отчаянного, готового на всё. Видела Дафну — ту самую, с которой обсуждала древние тексты в библиотеке, — сломленную волей родителей, вынужденную выбирать между долгом и счастьем. И она понимала их лучше, чем хотела бы. Она сама была разменной монетой в этой игре. Просто её клетка была другой. Но одно она знала точно: её собственный побег станет не просто личным освобождением. Он станет молчаливым ударом по самой основе этого лицемерного порядка. Плевком в лицо каждому, кто считал себя вершителем её судьбы. Гермиона сделала шаг назад, бесшумно отступая в темноту коридора. Она не могла позволить себе сочувствие. Не сейчас. Не когда на кону была её жизнь. Но она запомнит. Она запомнит эту сцену — и, возможно, однажды, когда всё будет кончено, она сможет помочь тем, кто тоже оказался в клетке. А пока — нужно было идти дальше. *** Гермиона решила направиться обратно в зал. Сердце бешено колотилось о рёбра, когда она, сделав шаг из тенистого коридора, почти столкнулась с ним на широкой мраморной лестнице. Драко. Один. Без своей вечной тени — Астории. Он поднимался навстречу, и его шаги были быстрыми, целеустремлёнными — не прогулка, а преследование. Взгляд — холодный, пронзительный — скользнул по ней с ног до головы, выискивая малейшую фальшь, малейшую деталь, способную выдать её истинные намерения. Он искал в ней что-то — вину, страх, следы только что увиденной сцены. Следы Дафны и Блейза. — Грейнджер, почему ты не в зале? — его голос был низким, почти шёпотом, но в нём явно слышалось напряжение, словно он уже что-то заподозрил и теперь складывал факты воедино. Внутри неё всё сжалось в ледяной, болезненный ком. Она заставила себя выпрямиться, собрала остатки гордости и натянула на лицо маску покорной, уставшей служанки. Собственный голос прозвучал нарочито плоским — усталым, безжизненным, без капли эмоций. — Я устала разносить подносы твоим чистокровным друзьям, Малфой, — произнесла она, сопроводив слова небрежным, чуть насмешливым полуреверансом, который был больше похож на издевательство, чем на проявление уважения. — Но уже возвращаюсь. Его взгляд задержался на ней на мгновение дольше, чем следовало. В серых глазах мелькнула тень — раздражения? догадки? Но времени на выяснение у него не было. Он лишь резко, с лёгким презрением, покачал головой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, и, не сказав больше ни слова, устремился вверх по лестнице — вглубь галереи, туда, где, он явно подозревал, разворачивалась частная драма. Гермиона осталась стоять, чувствуя, как подкашиваются ноги. Она вцепилась пальцами в мраморные перила, чтобы не упасть, и сделала глубокий, медленный вдох. Эта мимолётная встреча была опаснее, чем она предполагала. Он был настороже. Он что-то искал. И теперь ей приходилось играть не только с гостями, но и с ним, и каждый её шаг должен был быть безупречным. *** Спустя пару часов воздух в поместье сгустился, пропитавшись запахом дорогого табака, перебродившего вина и громких, уже ничем не сдерживаемых разговоров. Гости, утратившие бдительность вместе с трезвостью разума, погрузились в хмельное веселье. Смех стал громче, голоса — выше, движения — развязнее. Домовики, замученные бесконечными приказами, мелькали как призраки — унося пустые бокалы и появляясь с новыми, растворяясь в воздухе и возникая снова. Это был момент. Сердце Гермионы колотилось неистово, но разум оставался холодным и ясным, как лёд. Она стояла в тени у входа в сад, наблюдая за толпой, и её взгляд, острый и выверенный, выхватывал из неё идеальную жертву. Молодая брюнетка в бледно-лиловом платье, которая, безудержно смеясь и покачиваясь, направилась в сторону сада. Её походка была нетвёрдой, взгляд — рассеянным. Она явно не заметила, как отдалилась от остальных гостей. «Лёгкая добыча», — пронеслось в голове, и тут же её пронзила волна омерзения от самой себя. Но выбора не было. Она проследила за девушкой, бесшумно скользя в тени магнолий, как тень, как призрак. Ноги ступали по мягкой траве беззвучно, дыхание было ровным и глубоким. Девушка остановилась, прислонилась лбом к прохладной коре старого дуба. Её плечи вздрагивали — то ли от смеха, то ли от внезапной, беспричинной тоски, которая часто накатывает на пьяных. В этот миг слабости Гермиона и нанесла удар. Резким, выверенным движением она обошла дерево слева. Прежде чем пьяная гостья успела издать хоть звук, ладонь с пропитанной сильнодействующим успокоительным зельем тряпкой плотно зажала ей рот и нос. Девушка забилась в немой панике — её тело выгнулось, локти отчаянно дёрнулись назад, ноги заскользили по траве, пытаясь найти опору. Она была сильнее, чем предполагала Гермиона; хмель притупил сознание, но не рефлексы. Локти незнакомки врезались в рёбра Грейнджер, и та едва сдержала вскрик. Однако она смогла дать ей отпор. «Надо было меньше пить», — с холодной, почти звериной яростью подумала Грейнджер, изо всех сил удерживая свою жертву. Она чувствовала, как под тонкой тканью платья напрягаются мышцы незнакомки, как бьётся её сердце — быстро, панически, неистово. Прошла минута — длиною в вечность, — прежде чем тело в её руках начало обмякать, становиться тяжёлым и податливым. Девушка медленно сползла по стволу на землю, проваливаясь в беспамятство. Её голова безвольно упала набок, губы приоткрылись, дыхание стало ровным, глубоким. Задыхаясь от адреналина, Гермиона оттащила бесчувственное тело в густые заросли папоротников, скрывавшие его от посторонних глаз. Ветки царапали ей руки, оставляя тонкие, болезненные полосы на коже. Её пальцы — дрожащие, влажные от пота — нашли в складках платья брюнетки гладкое, отполированное дерево. Палочка. Она вытащила её — и в тот миг, когда её кожа коснулась волшебного сердца из виноградной лозы, по венам ударила ослепительная, электрическая молния. Это была не просто магия. Это была часть её самой — долгое время заключённая в ледяную темницу, связанная зельями и страхом, — и теперь вырвавшаяся на свободу с неистовой силой. Электрический ток пронзил её тело от кончиков пальцев до пят, заставляя выгнуться в немом, беззвучном крике. Голова закружилась от внезапно хлынувшей силы. Мир вокруг стал ярче, чётче, осязаемее. Она чувствовала каждую каплю крови, пульсирующую в жилах; каждый нерв, дрожащий от напряжения; каждую пылинку, танцующую в лунном свете. Воздух был густым и живым, и она могла ощущать его вкус на языке — сладкий, как свобода. Каждая травинка под ногами отзывалась на её присутствие, каждый лист на деревьях шептал ей свои тайны. Она была целой. Она была способной на всё. Эйфория длилась лишь мгновение — вспышка, ослепительная и обжигающая. Теперь предстояло главное — барьер. Невидимая, но несокрушимая стена родовой магии Малфоев, что на протяжении веков охраняла их владения от незваных гостей. Она чувствовала её — даже не видя, даже не касаясь. Тонкое, почти неуловимое сопротивление, дрожащее в воздухе на границе поместья, как паутина, сплетённая из силы и древних заклинаний. Но Гермиона подготовилась. Неделю назад, притворяясь уборщицей в оранжерее, она стала свидетельницей маленькой, бытовой драмы — Нарцисса, ухаживая за ядовитой Килибрейской орхидеей, слегка порезала палец. Пара капель алой крови упали на каменный пол. Рискуя всем, делая вид, что вытирает пролитую воду, Гермиона собрала драгоценную жидкость на незаметный лоскут ткани. Теперь она достала его — маленький, выцветший кусочек материи, впитавший кровь матери Драко. Дрожащими пальцами она развернула ткань, извлекла несколько буроватых капель, используя простейшее заклинание выделения. Затем, проколов собственную кожу кончиком палочки, смешала её кровь с кровью Нарциссы. Ритуал был примитивным и смертельно опасным — поддельная родословная, маскировка под члена семьи, обман древней магии. Эффект будет недолгим — возможно, всего несколько минут. Но большего ей и не требовалось. Времени было в обрез. Она двинулась вдоль невидимой границы, кожей ощущая лёгкое сопротивление магического барьера — словно шла против сильного ветра, который пытался её оттолкнуть. Пальцы сжимали украденную палочку — её единственную надежду. Каждый нерв был напряжён, всё существо сосредоточено на поиске малейшей бреши в обороне поместья. Она чувствовала, как барьер дрожит под её пальцами, как он колеблется, не зная, пускать ли её — ту, что пахнет чужой кровью, ту, что притворяется своей. Она почти нашла слабое место, почти ощутила, как магия уступает её напору... Внезапно из-за тёмной изгороди самшита возникла грузная тень. — Грейнджер, — прохрипел Маркус Флинт, его голос был хриплым от выпитого, но в глазах плясали злые, хищные огоньки. Его собственная палочка была направлена на неё в мгновение ока. — Откуда у тебя палочка? Сердце Гермионы рухнуло куда-то в ледяную бездну. Его появление перечёркивало всё — все недели планов, все ночи страха, всю надежду, которую она с таким трудом выпестовала в себе. Её тело, долгие недели лишённое магии, было слабым и неуклюжим, мышцы горели от непривычного напряжения, дыхание сбивалось после быстрого бега. Но отступать было некуда. Только вперёд. Или — в никуда. — Маркус, лучше опусти свою палочку, — её голос прозвучал низко и опасно, и она сама удивилась этой новой, чужой интонации, которая вырвалась из глубины, где спала хищница. — Сейчас я не та беззащитная девушка, которых ты привык насиловать. Флинт оскалился, обнажив кривые зубы. В его глазах заплясали злые, предвкушающие огоньки — он видел перед собой добычу, которая посмела огрызнуться. — Грейнджер, — прохрипел он, — когда я уложу тебя на землю, именно это я и сделаю. Он был уверен в себе, как бык перед закланием. Пьяная бравада переполняла его, делая медлительным и самоуверенным. Гермиона видела это — и использовала. В неё полетело первое заклинание — ослепительно-жёлтая молния, режущая воздух. Гермиона едва успела вскинуть палочку, пальцы сами вычертили знакомый жест. — Протего! Щит взвился перед ней, вспыхнув серебристым светом, поглощая удар. Искры разлетелись в стороны, обжигая траву. Почти рефлекторно она послала ответное заклинание — невербальное, острое, как жало змеи. Флинт взревел, хватаясь за бедро, где его брюки почернели и задымились. Ткань плавилась, въедаясь в кожу. — Вот же сука! — из его голоса исчезла вся пьяная весёлость, осталась лишь голая, животная ярость. Она тут же метнула в него парализующее заклятие, но он, хромая и взвывая от боли, отбил его неуклюжим, но сильным взмахом. Не целясь, почти наугад, он послал режущее заклинание. Гермиона не успела увернуться. Острая, жгучая боль пронзила бедро — словно раскалённый нож вонзился в мышцу, разрывая её на части. Она вскрикнула, пошатнулась, чувствуя, как тёплая, липкая кровь мгновенно пропитывает тонкую ткань платья, стекая по ноге, оставляя влажный след на коже. Но она не сдалась. Левой рукой, сжимающей подол, чтобы освободить правую, она быстрым движением вычертила в воздухе светящуюся руну Забвения. Флинт отпрыгнул в сторону, уклоняясь от неё, но не ожидал, что это была лишь ловушка. Разряд электричества, выпущенный из кончика её палочки, ударил его в грудь — мощный, концентрированный, как удар молнии. Флинта отбросило назад. Он рухнул на землю, увлекая её за собой, и Гермиона тяжело упала, больно ударившись плечом и головой о жёсткую, влажную траву. В глазах потемнело, перед ними поплыли алые круги, но инстинкт, холодный и безжалостный, заставил её прошептать короткое, колющее проклятие. Флинт снова взвыл — и отпустил её. Она попыталась подняться, откашляться от земли, которая забилась в рот и горло, но он, стиснув зубы от боли, из последних сил рванулся вперёд и железной хваткой схватил её за лодыжку. Резким рывком он потянул её на себя. Гермиона снова рухнула лицом в землю, чувствуя, как острый камень рассекает ей подбородок. Солёный вкус крови смешался с землёй на языке. В отчаянии она изогнулась и изо всех сил ударила его каблуком в лицо. Раздался глухой, тошнотворный хруст — ломающийся хрящ, треск кости. Флинт захрипел, ослабив хватку, его руки взметнулись к лицу, залитому кровью из разбитого носа. Она откатилась в сторону, судорожно хватая ртом воздух, и поднялась на дрожащие колени. Флинт поднялся следом — медленно, тяжело дыша, его лицо превратилось в кровавую маску. Но в глазах горела неутолённая жажда мести. Понимая, что в одиночку не справится, он поднял палочку вверх и выкрикнул заклинание. В ночное небо, кроваво-алым от зарева праздника, взмыл ослепительный сигнал тревоги. Он сложился в одно гигантское, пылающее слово, которое горело над поместьем, как клеймо позора: «ГРЯЗНОКРОВКА». Гермиона, не тратя ни секунды на раздумья, рванулась к оглушённому Флинту. Короткое, точное «Ступефай!» — и его тело обмякло, глаза закатились. Адреналин жёг её изнутри, боль от раны на бедре пульсировала с каждым ударом сердца, но она заставила себя забыть о ней. Всё, что имело значение — барьер. Свобода. Побег. Она подбежала к границе, к той невидимой стене, что отделяла её от мира. Палочка, всё ещё тёплая от вернувшейся магии, задвигалась в её руке, выводя в воздухе первые светящиеся линии сложной руны взлома. И в тот же миг в спину ей ударила такая мощная сила, что её отбросило на несколько футов, как тряпичную куклу. Она тяжело приземлилась на бок, ударившись головой и плечом. Боль пронзила всё тело, вышибая воздух из лёгких. Из груди вырвался глухой, придушенный стон. Кажется, она снова ударилась раной на бедре — и алая кровь заструилась по ноге, оставляя на траве тёмный, влажный след. Прежде чем она смогла подняться, над ней возникла высокая, тёмная фигура, заслонившая кровавое зарево сигнала в небе. — Немедленно брось палочку, — прорычал Драко. Его голос был низким, холодным и не оставляющим пространства для споров. В нём не было ни гнева, ни ярости — лишь абсолютная, ледяная команда, как у палача, который зачитывает приговор и не ждёт возражений. «Нет». Этот отказ родился не в голове — он вырвался из самой глубины её существа, из той части, что не желала больше подчиняться, что предпочла бы смерть возвращению в клетку. Она не сдастся. Не сейчас. Не когда свобода была так близка, так осязаема, так реальна. — Нет! — выдохнула она, поднимаясь на колени. Пальцы вцепились в палочку так, что костяшки побелели. — Я не позволю тебе снова запереть меня. — Её голос дрожал — от боли, от ярости, от отчаяния. — Лучше смерть. С рычанием, в котором смешались отчаяние и ненависть, она метнула в него заклинание прямо с земли. Драко даже не сдвинулся с места, лишь лёгким взмахом палочки отбросил её атаку в сторону, как смахивают пылинку с рукава. Она попыталась снова — другое заклятие, острее, быстрее, более смертоносное. Результат был тем же — он парировал его с убийственной, почти ленивой легкостью. Его глаза, цвета зимнего шторма, безразлично следили за её жалкими попытками, и в этом безразличии было больше ужаса, чем в любой угрозе. — Ты думаешь, смерть — это худшее, что может с тобой случиться? — его голос был ровным, почти скучающим. Он сделал шаг вперёд, наступая на траву, приминая её тяжёлыми ботинками. — Ты не представляешь, что он с тобой сделает, когда узнает о твоей попытке сбежать. — Драко наклонил голову, и в его глазах мелькнула тень чего-то, чего она не могла прочитать. — Сдайся, пока я могу оставить эту нелепость в стенах моего дома. Ты действительно думала, что у тебя получится? Убежать от меня? — Я готова умереть, пытаясь! — выкрикнула она, посылая в него ослепляющую вспышку света. Он отвёл её щитом, и яркость отразилась в его суженных зрачках, на мгновение осветив его лицо — холодное, непроницаемое, как мраморная маска. — Какой героический, но глупый порыв, — парировал он очередное заклинание, и на этот раз контратаковал. Кнут из тёмной энергии свистнул в воздухе, заставив её отпрыгнуть в сторону, едва не потеряв равновесие. — Ты принадлежишь мне, Грейнджер. Каждая часть тебя. — Я никому не принадлежу! Я не вещь! — рывком, вкладывая в движение всю свою ярость, она послала в него взрывное заклятие. Он рассеял его, словно дым, даже не напрягшись. Её грудь вздымалась, рана на бедре горела огнём, дыхание сбивалось, а в глазах темнело от потери крови. Но она стояла. Она сражалась. — Ты сломал мне жизнь, — выкрикнула она, и в её голосе звучала вся боль, весь страх, всё унижение этих месяцев. — Но ты не сломил меня! — Для Тёмного Лорда все люди — инструменты, — ответил он, и его голос был пустым, как зимнее небо. — Одни — оружие. Другие — разменная монета. Ты определила свою ценность сама, сбежав сегодня. Теперь ты — добыча. А я — охотник. — Так охоться! — она бросила в него чары запутывания, но он просто стряхнул их с себя, как собака стряхивает воду. — Но знай, что я буду драться до конца. — Сопротивляться — только усугублять последствия, — его голос стал тише, но от этого лишь опаснее, как шёпот перед ударом ножа. — Положи палочку. Сейчас. — Никогда! Это был её последний клич — полный ярости, отчаяния и несгибаемой воли. Она выпустила в него целую серию заклинаний — оглушающих, ослепляющих, сковывающих, режущих. Он отбивал их одно за другим, и каждое его движение было выверенным, экономным, будто он отрабатывал давно заученную связку. Её атаки разбивались о его защиту, как волны о скалы. — Я не могу позволить тебе уйти, — вдруг сказал он, и в его голосе появилась странная, незнакомая нотка. Она не поняла её. Не успела. — Если ты уйдёшь... я или другие всё равно найдём тебя. И на этот раз я не смогу быть милосердным. Гермиона замерла на мгновение, глядя в его глаза. В них не было привычной жестокости — только что-то тяжёлое, почти усталое. Почти... человеческое. — Тогда не будь, — ответила она, и голос её дрогнул. Но она выпрямилась во весь рост, глядя ему прямо в глаза. — Но я не останусь. Никогда. Они продолжали этот неравный поединок — она, истекающая кровью и яростью, и он, непоколебимый, холодный, отбивающий каждую её атаку с пугающей точностью. И пока они сражались, из особняка, привлечённые сигналом и шумом, начала стекаться толпа. Гости, ещё недавно веселившиеся на балу, теперь образовали зловещее полукольцо. Их праздничные наряды — шёлк, бархат, драгоценности — выглядели сюрреалистично в багровом свете пылающего в небе оскорбления. Их лица — любопытные, жаждущие зрелища, с плохо скрываемым предвкушением крови. Они стали свидетелями её последнего, отчаянного акта неповиновения. И они с нетерпением ждали его кровавого финала. Гермиона стояла, шатаясь, сжимая в руке палочку, и видела их — хищников в шелках, столпившихся вокруг арены, где разворачивалась её личная трагедия. Где она была цирковым зверем, который посмел вырваться из клетки. Она смотрела на Драко. На его холодные глаза. На его палочку, направленную на неё. И знала — это конец. Не побег. Не свобода. Не возвращение к друзьям. Всё, что она строила неделями, рассыпалось в прах за одну минуту. Каждая ночь, проведённая без сна, каждая деталь, выученная наизусть, каждый шаг, продуманный до миллиметра, — всё это рухнуло под натиском чужой палочки и чужой воли. Гермиона стояла на коленях, сжимая палочку так, что костяшки побелели, и ждала удара. Она не отведёт взгляда. Не закроет глаза. Если она умрёт — она умрёт, глядя ему в глаза. Пусть запомнит. Но удар пришёл не от Драко. Со спины её пронзила не молния, не режущая струя — нечто иное, более страшное. Всепоглощающая волна чистого, немыслимого страдания ударила в позвоночник, разлилась по телу, как раскалённый свинец. Кости, казалось, превращались в расплавленное стекло, нервы выжигались дотла изнутри, каждая клетка кричала, каждая мышца рвалась на части. Гермиона не крикнула — её горло сжалось, не в силах издать ни звука. Воздух вырвался из лёгких беззвучным, судорожным хрипом. Ноги подкосились, и она рухнула на колени, а затем и на бок, в грязь, в холодную, мокрую траву. Украденная палочка выскользнула из ослабевших пальцев, откатилась по мёрзлой земле и затерялась где-то в темноте. Сознание помутнело от агонии. В висках пульсировала одна лишь боль — белая, ослепительная, всепоглощающая. Она не видела мира, не слышала голосов, не чувствовала холода земли под щекой. Только боль. Только огонь, пожирающий её изнутри. Где-то на периферии сознания, сквозь пелену муки, она уловила движение. Словно кто-то поднимал палочку, готовясь нанести новый удар. Волна страха, смешанная с агонией, захлестнула её — второй Круциатус, ещё один, и она просто не выдержит. Рассыплется на части, сойдёт с ума, умрёт здесь, в этой грязи, на глазах у всех этих людей. И в этой тишине, наступившей между вспышками боли, прозвучал голос. Сладкий. Певучий. Безумный. Голос, который звучал в её самых страшных кошмарах. Голос, который она слышала в подвале Малфой-мэнора, когда Беллатриса вырезала на её руке «грязнокровка». Голос, который преследовал её в беспамятстве, в бреду, в самые тёмные часы. — Драко, дорогой, — пропела Белатриса Лестрейндж, выходя из толпы зрителей, словно актриса на сцену. Её палочка небрежно вращалась в тонких, бледных пальцах. Гермиона с трудом повернула голову, чувствуя, как каждый позвонок скрипит, как мышцы шеи горят огнём. — Твоя дуэль не впечатлила гостей, — продолжила Беллатриса, и в её голосе звучала ласковая, почти нежная укоризна. — Слишком много церемоний. Слишком мало крови. Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Гермионы всё внутри переворачивалось. Улыбкой безумной женщины, которая получает удовольствие от чужой боли. — Позволь мне показать, как нужно развлекать публику. Мир для Гермионы сузился до багрового зарева над головой, до запаха грязи и крови, до безумного взгляда Белатрисы, готовой обрушить новую волну пытки. Она видела, как палец тётки Драко сжимается на палочке, видела, как губы шевелятся, беззвучно выпевая заклинание, — и инстинктивно сжалась, ожидая новой волны невыносимой, всепоглощающей агонии. Но удар не пришёл. Вместо этого прозвучал резкий, отрывистый выкрик — не песня Белатрисы, а холодная, отточенная команда. — Ступефай! Вспышка алого света ударила Гермиону в грудь. Это не было больно. Это было странно, почти... облегчающе. Агония, страх, ярость — все разом перерезало, как ножницами. Её мышцы обмякли, сознание погрузилось в густой, непроглядный мрак, не оставляющий места даже для сновидений. Тело, всего секунду назад корчившееся от боли, теперь стало безвольной куклой, тяжело рухнувшей на промёрзшую землю. Последним, что она успела осознать, был голос Драко. Ледяной. Ровный. Обращённый не к ней — к Белатрисе. — Демонстрация окончена, — произнёс он, и в его голосе не было ни следа эмоций, ни гнева, ни сомнения. — Её ценность для Тёмного Лорда — в сознании, а не в криках. Теперь её участь будет решена не нами. Он не спас её. Он просто сменил форму наказания — выбрал более эффективную, более холодную. Он убрал её из рук Белатрисы, чтобы сохранить товарный вид. Чтобы не дать безумной женщине разорвать то, что принадлежало ему. И в этой бесчувственной эффективности заключалась последняя, самая горькая жестокость. Тьма сомкнулась над Гермионой, как вода над утопающим. Она провалилась в небытие, не чувствуя ни боли, ни страха, ни надежды. Только пустота — бесконечная, непроглядная, не обещающая ничего. Она не знала, проснётся ли. И если да — что её ждёт.