Проверка

Утро вползло в комнату серыми, нерешительными лучами, и Гермиона с трудом разлепила веки. Тело казалось чужеродным — тяжелым, вязким, будто мышцы наполнили расплавленным свинцом. В висках пульсировала тупая боль — эхо бессонной ночи, которую она провела над набросками плана побега, чертя на клочке пергамента коридоры, лестницы и запасные выходы, которые успела запомнить. Сон не пришёл — только тревожная полудрёма, из которой она трижды выныривала с подушкой, зажатой у рта, чтобы заглушить собственный приглушённый крик. Образы из кошмара — лицо Рика, его единственный глаз, вспоротый живот — всё ещё стояли перед глазами, пульсируя в такт головной боли. Она заставила себя сесть. Взгляд скользнул по комнате — и замер. На комоде, на безупречно белой салфетке, кто-то разложил одежду. Аккуратные стопки колготок, носков и нижнего белья — несколько пар, сложенных с такой тщательностью, будто это были музейные экспонаты. Дверца шкафа, прежде всегда закрытая, сейчас была приоткрыта, и из щели виднелись три платья — чёрные, переливающиеся на свету, и одно — небесно-голубое, словно кусочек летнего неба, запертый в плену этого мрачного дома. Рядом на полке лежали две ночные рубашки — шёлковые, струящиеся, такие же чужие и непрошенные, как и всё здесь. У порога стояли три пары обуви — от изящных балеток до мягких уютных тапочек из овчины, которые, казалось, дышали теплом. Гермиона поднялась с постели — ноги дрожали, колени подкашивались — и приблизилась к комоду, протянула руку. Колготки оказались из тончайшего кашемира — пальцы утонули в ворсе, невесомом, почти неосязаемом. Носки — из мягкой мериносовой шерсти, не колючей, а ласковой. Нижнее бельё — из дорогого шелковистого хлопка, безупречно белого, без единой этикетки Она провела пальцами по платьям. Ткань струилась под ладонью — холодная, дорогая, с тем аристократическим минимализмом, который кричит о цене громче любых ярлыков. Два чёрных. Одно — из матового трикотажа, облегающее, как вторая кожа — летнее, лёгкое, почти прозрачное. Второе — из плотного крепа, с длинными рукавами и высоким вырезом, напоминающее униформу горничной, но такую дорогую, что ни одна служанка не могла бы её себе позволить. Третье — голубое. Цвета зимнего неба, того самого, что она видела в глазах Нарциссы. Из струящегося шифона, почти невесомого — стоило поднять его на свет, и сквозь ткань проступали очертания пальцев. Самое неуместное из всех. Самое нарядное. А потом она увидела герб. Не грубая вышивка, не кричащее клеймо — тонкое, почти изящное серебряное тиснение прямо над областью сердца. Змея, свернувшаяся в кольцо, с рубиновыми глазами, которые поблёскивали при каждом движении. Не скрывающий принадлежность — провозглашающий её. Не клеймо рабыни — знак собственности. Дорогой. Ценной. Важной. Игрушки. Гермиона отшатнулась от шкафа, будто обожглась. Вместо благодарности — холодный, липкий ужас пополз по позвоночнику, заставляя волосы на руках вставать дыбом. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. «Они готовят меня. Упаковывают, как подарок. Для него». Она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота — горькая, кислая, невыносимая. Пальцы вцепились в край комода, побелели, суставы выступили буграми. «План нужно ускорить». Она заставила себя дышать — глубоко, ровно, считая про себя. Вдох — раз. Выдох — два. «Успокоиться. Не паниковать. Мыслить холодно. Сегодня. Первый шаг я сделаю сегодня». Она выбрала летнее чёрное платье — матовый трикотаж облепил тело, как змеиная кожа. Ткань была холодной, скользкой, непривычной — она не носила ничего настолько облегающего с тех самых пор, как оказалась в этом доме. Гермиона одёрнула подол, поправила вырез — слишком глубокий, слишком открывающий ключицы. Герб на груди поблёскивал при каждом вдохе. Она уже взялась за ручку ведра, собираясь покинуть комнату, когда дверь с грохотом распахнулась — без стука, без предупреждения. На пороге, словно ядовитое видение, возникла Офелия Макнейр. Её губы растянулись в сладкой, приторной улыбке — такой же фальшивой, как её маникюр, как её идеальная укладка, как её голос, который сочился мёдом и ядом одновременно. — Грязнокровка, — кивнула она, словно оказывала величайшую милость. Гермиона промолчала. Пальцы стиснули дужку ведра так сильно, что костяшки побелели. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел — предчувствие беды, знакомое до тошноты. — Дам... — Офелия покачала головой с притворным сожалением, будто перед ней стояла непослушная собака, которую никак не удавалось выдрессировать. — Чему удивляться? Откуда тебе знать основы этикета и умение проявлять вежливость. В голове Гермионы пронеслись ядовитые, отточенные ответы — шипящие, как разъярённые змеи. Она представила, как бросает их в лицо этой женщине, как видит её побледневшие щёки, как срывает с неё маску надменного спокойствия. Но она сглотнула их. Заставила себя сделать глубокий, медленный вдох. «Играй роль. Терпи. Не сейчас». Она отвернулась и продолжила собирать свой убогий инвентарь — тряпки, щётки, пузырёк с мыльным раствором. Делая вид, что не слышит. Делая вид, что её это не касается. — Куда это ты собралась? — голос Макнейр потерял притворную сладость, став резким, как удар хлыста. — У меня на тебя другие планы. — Мне нужно работать, — Гермиона подняла голову и посмотрела женщине прямо в глаза. Голос звучал ровно — она заставляла его звучать ровно, хотя внутри всё дрожало, как натянутая струна. — Если вы не забыли, я здесь в качестве рабыни и уборщицы. Моя обязанность — наводить порядок в этом доме. — Всё ещё препираешься? Офелия усмехнулась — коротко, сухо, без тени веселья. Её глаза — холодные, пустые — скользнули по лицу Гермионы, по её новому платью, по гербу на груди. — Видно, господин не успел как следует научить тебя манерам. Она вытащила палочку. Медленно, с наслаждением, поигрывая ею в пальцах, как дирижёрской палочкой перед началом симфонии. — Ничего, небольшая порция «Круциатуса» быстро приведёт тебя в чувство. Гермиона не успела ни отшатнуться, ни закрыться, ни даже вздохнуть. Боль обрушилась внезапно — как обвал, как лавина, как падение с огромной высоты на раскалённые камни. Она не видела вспышки, не слышала заклинания — только ощутила, как мир схлопывается в одну точку, как тело перестаёт подчиняться, как ноги подкашиваются. Она рухнула на пол — колени ударились об пол, локти скользнули по гладкой поверхности, ведро выпало из рук и с грохотом покатилось по комнате. Её тело выкручивало в немой агонии — спина выгибалась дугой, пальцы скребли по полу. Каждое нервное окончание горело адским огнём — она чувствовала каждый миллиметр своей кожи, каждую клетку, каждую косточку, и все они кричали одновременно. Где-то на периферии сознания, искажённого мукой, она слышала смех. Офелия наслаждалась. Гермиона сжала зубы. Так сильно, что челюсти свело судорогой. Так сильно, что что-то хрустнуло — и солёный, металлический привкус заполнил рот. Она впилась ногтями в ладони, пытаясь отвлечь мозг другой болью, — и это почти сработало. «Не кричать. Не доставлять ей удовольствия. Не дать ей победу». Когда заклинание наконец отпустило, она лежала на боку, свернувшись в клубок, и чувствовала, как кровь — тёплая, липкая — стекает с разбитой губы на подбородок, капает на чёрный трикотаж платья, оставляя тёмные, почти невидимые пятна. Она не плакала — слёзы кончились ещё тогда, в подвале. Только хриплое, прерывистое дыхание вырывалось из груди, сотрясая плечи. — Ты позвала меня, чтобы я посмотрел, как ты наказываешь мою грязнокровку? Голос раздался от двери. Ровный. Холодный. Спокойный. Гермиона подняла голову — каждое движение отдавалось тупой пульсацией в затылке. В дверях стоял Драко Малфой. Он не вошёл — просто стоял, прислонившись плечом к косяку, засунув руки в карманы брюк. Его взгляд — быстрый, оценивающий — скользнул по комнате, остановился на разбитом ведре, на луже воды, на её трясущейся фигуре, скорчившейся на полу. Он смотрел на неё — и в его глазах не было ни жалости, ни беспокойства. Только усталая отстранённость и лёгкое, почти незаметное раздражение — такое, с которым смотрят на дождь, испортивший планы на пикник. Взгляд задержался на её лице — на разбитой губе, на капельке крови, повисшей на подбородке, на заплаканных, но сухих глазах. Уголок его глаза дрогнул. Не сострадание — нет. Скорее, мгновенное, подавленное раздражение. Как от назойливого шума, который нельзя выключить. — Миссис Макнейр, — он перевёл взгляд на Офелию, и его голос стал тише — оттого ещё опаснее. — Вы забыли, чья собственность находится в этой комнате? — Мистер Малфой, — Офелия попыталась изобразить улыбку — жалкую, заискивающую, — но её губы дрожали. — Я просто помогаю вам... воспитывать... — Мою вещь? — перебил он, и в его голосе зазвучал лёд. Он отклеился от косяка, сделал шаг в комнату — и пространство вокруг него сжалось, стало плотнее. Офелия невольно попятилась. — Если я захочу, чтобы её воспитывали, — он говорил медленно, чеканя каждое слово, — я сделаю это сам, не оставляя следов на лице. Моё имущество должно выглядеть презентабельно. — Генерал, — Макнейр моментально сменила тон, превратившись из надменной мучительницы в подобострастную прислужницу. Она изогнулась в реверансе — неглубоком, но нарочито медленном, чтобы он заметил. — Вчера я просматривала учётные карты наших девушек и не нашла документов на эту... особь. Как выяснилось, никто не позаботился о её медицинском осмотре. — Это лишнее, — отрезал он. Голос Малфоя прозвучал как лезвие, скользящее по стеклу — тихо, но с таким противным скрежетом, что у Гермионы заныли зубы. — Мистер Малфой, но она может быть заразна! — Офелия всплеснула руками, изображая искреннюю тревогу. — Не дай Салазар, перенесёт какую-нибудь хворь на вашу особу! Она выдержала театральную паузу, её глаза — холодные, цепкие — блеснули. — Мы ведь понятия не имеем, в каких трущобах обитали эти девушки её породы. И какие мужчины к ним прикасались. Ещё одна пауза. Ещё один фальшивый вздох. — Могу лишь предполагать, что в Ордене, с её репутацией, она пользовалась особой... популярностью. Офелия коварно прищурилась, подалась вперёд, понизив голос до доверительного шёпота: — Скажите, вы уже удостоили её своим вниманием? Не чувствуете ли недомогания? О, и вашу супругу, разумеется, тоже следует проверить! Драко явно не оценил вторжения в его личное пространство. Его черты застыли, превратившись в маску, высеченную из мрамора — ни единого намёка на эмоцию, ни одной трещинки. Но в глубине серых глаз вспыхнули опасные искры — едва заметные, как отблески пожара в зимнем лесу. — Проверяй её и убирайся, — бросил он резко, почти грубо. — Ты отвлекаешь меня от поручений Тёмного Лорда. Миссис Макнейр растерялась. Её губы дрогнули — она явно привыкла к иному обращению, к подобострастным улыбкам и заискивающим взглядам. Но спорить с генералом, чьё слово здесь было законом, она не посмела. — Ложись, — приказала она Гермионе, не глядя на неё. Грейнджер замерла, не двигаясь. Офелия нетерпеливо дёрнула палочкой — и невидимая сила толкнула девушку в плечо, заставив опрокинуться на кровать. Тело ударилось о пружины матраса, голова мотнулась, затылок встретился с деревянной спинкой. Гермиона зажмурилась — и тут же почувствовала, как над ней растягивается паутина светящихся рун. Золотистые, призрачные символы парили в воздухе, пульсируя в такт её сердцебиению. Офелия водила палочкой медленно, сосредоточенно, её губы шевелились, выпевая беззвучные заклинания. Руны вспыхивали — одна за другой — и гасли, не оставляя следа. Потом, без предупреждения, без намёка на осторожность, она магией надрезала Гермионе руку. Острый, режущий холод пронзил запястье — и тёмная, густая кровь выступила на коже, собираясь в тяжёлые капли. Офелия собрала их палочкой, не касаясь пальцами, и отправила в парящие над кроватью руны. Те замерцали алым, переливаясь, меняя оттенки — от багрового до розоватого, от розоватого до бледно-золотого. — На удивление... чиста, — фыркнула Офелия, когда последний символ погас. Она убрала палочку, скрестила руки на груди и посмотрела на Гермиону сверху вниз с выражением, которое нельзя было назвать иначе как брезгливым любопытством. — Ну что, грязнокровка, сколько у тебя было мужчин? Гермиона сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на коже. Кровь бросилась в лицо — от гнева, от стыда, от унижения. Она не имела ни малейшего желания отвечать на этот вопрос. Не этому человеку. Не сейчас. Никогда. Вместо ответа она бросила на женщину взгляд — полный такой немой, выжженной ненависти, что Офелия на мгновение отступила. Только на мгновение. Но Гермиона заметила. — Ох, — фальшиво рассмеялась Макнейр, оправляясь от секундной слабости. — Не делай вид, что обиделась. Вы, грязнокровки, обычно плодитесь, как бродячие кошки. Какая разница — один или двадцать? — Да пошла ты! — вырвалось у Гермионы прежде, чем она успела подумать. Терпение лопнуло, как перетянутая струна. Молчать, когда тебя называют шлюхой было выше её сил. — Быстрее, — сквозь зубы процедил Малфой, когда Офелия собралась было разразиться гневной тирадой. Женщина, зло сверкнув глазами, наколдовала путы. Тонкие, серебристые нити вырвались из кончика её палочки и с силой прижали запястья Гермионы к деревянной спинке кровати. Гермиона дёрнулась — инстинктивно, отчаянно — но путы лишь затянулись туже, впиваясь в кожу. А когда Офелия грубо задрала подол её платья, обнажая ноги, Гермиона начала вырываться по-настоящему. Она билась, извивалась, пыталась выскользнуть из захвата — но магия была сильнее. — Петрификус Тоталус! — бросила Макнейр, и тело Грейнджер мгновенно окаменело. Ледяной шквал сковал мышцы, превратив её в неподвижную статую. Она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже пальцем. Только дышать — прерывисто, шумно — и чувствовать. Унижение было таким острым, таким физически ощутимым, что слёзы сами потекли из глаз — горячие, противные, бессильные. Они смешивались с кровью на разбитой губе, стекали по щеке на подушку, оставляя розоватые разводы. Драко не смотрел на неё. Он стоял у окна, повернувшись спиной к кровати, и его внимание, казалось, было полностью поглощено видом за стеклом — серым небом, стрижеными кустами, мокрыми листьями, которые ветер срывал и гнал по аллеям. Его плечи не напрягались. Его руки висели вдоль тела расслабленно. Только пальцы — она видела краем глаза — слегка постукивали по бедру. Нервно. Нетерпеливо. Офелия тем временем выводила в воздухе новые руны — сложные, гинекологические, сплетённые из серебристых и алых линий. Они вращались над телом Гермионы, медленно опускаясь, проникая сквозь ткань платья, сквозь кожу — холодные, бездушные, как и всё в этом доме. Женщина внимательно вглядывалась в их свечение, хмурилась, склоняла голову то вправо, то влево, словно не веря собственным глазам. — Нет... — пробормотала она. — Не может быть. Она повернулась к Драко, и в её голосе впервые за всё время прозвучало неподдельное изумление — без фальши, без притворства. — Мистер Малфой, скажите... вы ещё не прикасались к этой девушке? Пальцы Драко, лежавшие на подоконнике, непроизвольно сжались. Костяшки побелели, кожа натянулась, обрисовывая каждую косточку. Но он не обернулся. Не сделал ни единого движения. Только его взгляд — если бы она могла его видеть — стал острым, как бритва. Таким холодным, что в комнате, казалось, упала температура. — У меня есть дела поважнее, порученные лично Тёмным Лордом, — его голос сочился раздражением, как гной из раны. — И я не намерен перед тобой отчитываться, Офелия. — Простите, генерал, — потупилась она, но в её глазах горело торжество. — Вам... повезло. Она выдержала паузу — театральную, сладкую. — Она девственница. Слова повисли в воздухе. Гермиона не могла пошевелиться, но она чувствовала, как эти слова врезаются в неё, как пули. Она смотрела на Драко — тот так и стоял у окна, не оборачиваясь. Его лицо не дрогнуло. Ни тени удивления. Ни разочарования. Ни удовлетворения. Только пустота. «Девственница». Пока Малфой и Макнейр обменивались холодными, ничего не значащими фразами, сознание Гермионы метнулось в прошлое, подхваченное вихрем горькой иронии. Это слово годами висело на ней невидимым ярлыком — о котором она вспоминала лишь украдкой, с лёгкой, быстро гасимой усмешкой. В Хогвартсе, на девичьих посиделках в гостиной Гриффиндора, когда речь заходила о мальчишках, она чаще отмалчивалась. Джинни, сияющая, счастливая в объятиях Гарри. Парвати Патил с её томными взглядами и историями о свиданиях. Лаванда Браун, которая целовалась с мальчиками в каждом укромном углу. Все они говорили о поцелуях, прикосновениях, о первом опыте — с восторгом или со смущением, с гордостью или со стыдом. А она, Гермиона Грейнджер, величайшая ведьма своего поколения, могла часами рассуждать о свойствах зельеварения или тонкостях древних рун — но в этих разговорах ей нечего было сказать. Её это не волновало. Не по-настоящему. Вернее, волновало порой — глупой, мимолётной тревогой, поселявшейся где-то на задворках сознания в особенно тихие ночи, когда одиночество становилось слишком громким. «Неужели со мной что-то не так? Слишком умна? Слишком резка? Слишком поглощена книгами и войной, чтобы позволить себе такую обыденную, такую человеческую слабость?» Она отмахивалась от этих мыслей, как от назойливых мух. У неё была миссия. Долг. Друзья, стоящие на краю гибели. Её девственность не была добродетелью — просто случайностью. Побочным эффектом её собственной преданности делу, которое всегда было важнее личных желаний. И вот теперь этот незначительный, никчёмный факт её биографии вывернули наизнанку, обсудили, оценили и превратили в товар. Её «целомудрие» — козырь в руках тюремщиков. Дополнительная ценность для «подарка». Та самая вещь, которой она никогда не придавала значения, теперь становилась частью её тюрьмы — печатью на её положении, клеймом на её теле. Горькая, уродливая насмешка судьбы. Она всегда считала, что отдаст себя тому, кого полюбит — по собственному выбору, в своё время, в своём месте. А вместо этого её «нераспечатанность» лишь повышала её стоимость в глазах хозяев. — Если это всё — проваливай. Ледяной тон Драко вырвал её из размышлений. — Мистер Малфой, — Офелия не унималась, подобострастно подбираясь ближе, её голос зазвучал вкрадчиво, как у торговца, расхваливающего свой товар, — могу я обсудить с вами график её... обучения? Вы человек занятой, а я могла бы подготовить её для вас, чтобы всё прошло... идеально. — Не сейчас, — отрезал Драко. В его голосе прозвучал такой окончательный, бесповоротный приказ, что женщина наконец сжалась. Она бросила на Гермиону последний взгляд — полный затаённой злобы и обещания новых унижений — и, развернувшись на каблуках, выскользнула из комнаты. Дверь за ней закрылась с тихим, почтительным щелчком. Заклинание паралича рассеялось — не сразу, а волнами, отпуская мышцы одну за другой. Путы, сковывающие запястья, тоже исчезли. Гермиона лежала на кровати, раскинув руки, и не могла пошевелиться — не от магии, от слабости. Её вдруг затрясло — мелкой, неконтролируемой дрожью, в которой смешались унижение, жгучий стыд, ярость и ледяной, парализующий страх. Она дрожала всем телом — плечи тряслись, зубы стучали, пальцы скребли по покрывалу, пытаясь найти опору. Холодный вывод пронзил сознание, как отточенный кинжал. Он не отказался от своей «игрушки». Он просто отложил её использование до лучших времён. Пока не выполнит свои «важные поручения». И эта мысль была страшнее самой пытки. Потому что пытка заканчивается. А это — нет. --- Сегодня у Гермионы созрел план. Под предлогом уборки она направилась к одной из стеклянных дверей, ведущих в сад. Коридор был пропитан застоявшимся, неподвижным воздухом — тяжёлым, как перед грозой. Но стоило приблизиться к резной дубовой раме, как сквозь едва заметные щели потянуло пьянящим ароматом. Влажная земля, распустившиеся розы и сладкий, чуть приторный дурман цветущего жасмина — всё это смешалось в единый, почти осязаемый коктейль, от которого закружилась голова. Сквозь стекло лились потоки июньского солнца — такие яркие, такие щедрые, что они казались жидким золотом. Грейнджер видела, как они нагревают каменные плиты террасы, как дрожат в листве магнолий, как рассыпаются на миллионы бликов в фонтане. Ей до боли захотелось ощутить это тепло на своей коже — не через толщу холодного стекла, а по-настоящему. Вдохнуть полной грудью, а не этими жалкими, обрывочными глотками, которые она ловила у самой двери. Сердце заколотилось где-то в горле — то ли от страха, то ли от предвкушения. Рука сама потянулась к массивной бронзовой ручке. Металл был холодным, шершавым, неподатливым — она чувствовала каждую неровность, каждую царапинку под пальцами. Гермиона уже почти видела себя на террасе — как шероховатость камня под босыми ногами сменяется мягкостью подстриженного газона, как ветер треплет волосы... — ...Нарциссе нужен этот вечер, — раздался в нескольких шагах чёткий, чеканный голос, который она узнала бы из тысячи. Люциус Малфой. Он был не один. Сердце Гермионы не просто ёкнуло — оно провалилось куда-то в ледяную бездну, а затем вырвалось обратно, забившись где-то в основании черепа. Она отпрянула от двери так резко, будто ручка обожгла её, и вжалась спиной в шероховатую поверхность стены. Пальцы вцепились в ткань гобелена, висевшего рядом, стараясь слиться с ним, стать частью вышитых узоров. Ладони мгновенно покрылись липким, холодным потом. В ушах зашумело — кровь пульсировала так громко, что заглушала продолжение разговора. Она не дышала. Застыла в немой молитве, чтобы тень от карниза не выдала её, чтобы скрип её подошв не прозвучал сейчас громче выстрела. Шаги — мерные, уверенные, отбивающие такт её страху — начали удаляться. Гермиона позволила себе выдохнуть только тогда, когда они стихли окончательно. Дрожащий, беззвучный выдох, который чуть не сорвался в кашель. Её отступление было позорным. Паническим бегством вглубь коридора — прочь от солнечного света, обратно в объятия сырого полумрака. Но теперь этот полумрак казался ещё более удушающим, чем прежде. --- Сон был хрупким убежищем — и в ту ночь он рухнул. Гермиона не слышала шагов. Не уловила скрипа половиц. Только ощутила, как матрас под ней беззвучно прогнулся под чужим весом. Прежде чем её горло успело вытолкнуть крик, пространство вокруг сжалось — и её обволокло знакомым запахом. Дым. Холодная сталь. И сладковатый, чуть приторный аромат вишнёвой пастилки. Вишня. Именно так пахло от него в Хогвартсе — когда он проходил мимо неё в библиотеке, когда садился через парту на зельях, когда они случайно сталкивались в коридорах. Этот контраст — леденящий ужас и щемящая ностальгия — кольнул её под рёбра с такой силой, что сердце сделало непроизвольный, предательский толчок. Она открыла глаза. И тут же утонула в его взгляде. Серые, как зимнее небо перед бурей, глаза смотрели на неё в упор — без приветствия, без намёка на человеческое тепло. Только холодная, пустая бездна. Ни слова. Ни жеста. Лишь внезапное, грубое вторжение в самое нутро её сознания — будто взламывают дверь не отмычкой, а ломом. Он методично, с холодным, почти хирургическим любопытством перелистывал её последние воспоминания, как страницы отчётного дневника. Вот её рука — жалкая, дрожащая — тянется к бронзовой ручке. Вот она вжимается в стену, прячась от Люциуса. Стыд залил её щёки горячей, обжигающей волной. А вот — унизительный осмотр у Офелии. Он пролистал эти кадры, не задерживаясь, не проявляя интереса. Словно пересёк пустую галерею, где не было ни одной стоящей картины. И наткнулся на дверь. Укреплённую. Заколдованную. Ту, за которой хранилось всё: тайна портативных ключей, каналы связи с Орденом, последняя ниточка, связывающая её с миром свободы. Гермиона почувствовала, как его сознание — острое, настойчивое, беспощадное — бьётся о её защиту, пытаясь найти лазейку, трещинку, слабое место. Она напряглась — всем телом, каждой клеточкой, — вцепившись в барьер, как утопающий в обломок мачты. Воспоминание всплыло само собой — яркое, чёткое, нестерпимо живое. Хогвартс. Канун битвы. Она сидит, склонившись над пергаментом. Рядом — Гарри и Рон. Они обсуждают портативные ключи — те самые, что должны были помочь им отступить в случае поражения. Она прятала в этом воспоминании канал связи — ту самую нить, по которой получала ингредиенты для зелий, предупреждения о налётах, редкие весточки от выживших. «Надеюсь, они сменили ключи, — пронеслось в голове. — Надеюсь, Орден не настолько глуп, чтобы оставить всё как было». Он вышел из её сознания так же внезапно, как и вошёл. Гермиона лежала, не в силах пошевелиться, чувствуя, как пот градом катится по спине, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. Её взгляд встретился с его — и сердце снова сделало этот предательский, болезненный кульбит. — Ты и вправду веришь, что у тебя есть шанс? — его голос прозвучал в тишине — негромко, почти лениво. — Без магии? Без палочки? Губы Драко изогнулись в усмешке — той самой, которую она ненавидела со школы. Язвительной, надменной, пропитанной превосходством. — Что ж, удачи, Грейнджер. Иллюзия безопасности — та хрупкая, призрачная уверенность, которую давали её чертежи и наброски, — рассыпалась в прах. Он знал. Он всё знал. И позволял ей строить планы — возможно, потому что был абсолютно уверен в их бесполезности. «Отныне карта побега будет существовать только в лабиринтах моей памяти, — поняла она. — Ни клочка пергамента. Ни одного следа». Но где-то в глубине, на самом дне этой ледяной пучины, теплилась крошечная искра облегчения. Он не слышал её сиюминутных мыслей. Иначе — иначе она бы уже была мертва. — Я... — её голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Ты можешь выходить в сад, — перебил он, и в его тоне прозвучала небрежная, почти скучающая снисходительность, от которой внутри всё переворачивалось. — Разве я тебе запрещал? Он произнёс это так, будто речь шла о чем-то незначительном — о выборе платья или о том, какое зелье пить на ночь. — Но не тешь себя надеждами. Он наклонился ближе — так близко, что она снова уловила тот самый призрачный, щемящий запах вишни. Их лица разделяли считанные сантиметры. Она чувствовала его дыхание — холодное, ровное — на своей щеке. — Ты не настолько глупа, чтобы не знать о древних родовых чарах, что веками окутывают поместья вроде этого, — его шёпот обжигал, как лёд. — Ты же наша главная заучка. Наша охотница за запретными фолиантами в библиотеке Хогвартса. Не так ли? Гермиона замерла. — Откуда ты... Она не договорила. Похоже, её ночные вылазки в Запретную секцию — те самые, когда она кралась между стеллажами, затаив дыхание, при свете одной лишь палочки — не остались незамеченными. — Нужно быть осторожнее, Грейнджер, — его шёпот прозвучал как последнее предупреждение — тихое, почти ласковое, и оттого особенно жуткое. Он выпрямился, отстранился, и холодный воздух комнаты снова хлынул между ними, восстанавливая дистанцию. Драко развернулся и вышел — бесшумно, как пришёл, растворившись в ночи, оставив после себя лишь едва уловимый вишнёвый шлейф. Гермиона осталась одна. Она лежала, вцепившись в одеяло побелевшими пальцами, и смотрела в потолок. Дыхание постепенно выравнивалось, сердце успокаивалось. Но покоя не было. Теперь ей был нужен не просто план. Ей нужен был блицкриг. Стремительный, гениальный, полностью ментальный — такой, который можно было бы разработать и привести в действие быстрее, чем он в следующий раз решит порыться в её прошлом. Иного пути не оставалось. --- Утро застало Гермиону у зеркала. Пальцы, привыкшие сжимать волшебную палочку, теперь ловко собирали каштановые пряди в высокий пучок — жёсткий, без единой выбившейся прядки, как панцирь, защищающий от чужих взглядов. Это движение обнажило исхудавшую шею — слишком тонкую, с проступающими сухожилиями, — и черты лица, заострившиеся за долгие недели плена. План уже выстроился в голове — гениальный в своей простоте, отчаянный в своей дерзости. Ей нужно было только время. И немного удачи. Палочка. Всё упиралось в палочку. Без неё побег был немыслим, самоубийственен, безнадёжен. Гермиона перебирала варианты: украсть у одного из Пожирателей, найти в недрах особняка. Ни один не казался достаточно надёжным. С зельем, подавляющим магию, было проще. Она изучила его действие ещё давно — оно держится ровно месяц. Если подсчёты верны, скоро ей должны дать новую дозу. Выйти в сад сейчас — то, что нужно. Разведка. Оценка местности. Первый шаг. Распахнув тяжёлую стеклянную дверь, она замерла на пороге. Воздух ударил в лицо — свежий, напоённый ароматами, такими контрастными после спёртой, затхлой атмосферы особняка. Гермиона вдохнула полной грудью, и голова закружилась — не от слабости, а от этого изобилия запахов: влажная земля, нагретая солнцем листва, сладкий, чуть приторный дурман жасмина и роз. Сад был творением безупречного вкуса и вековой магии. Идеально подстриженные газоны расходились лучами от мраморного фонтана, где в прозрачной воде переливались рубиновые чешуйки крошечных ящерок — таких ярких, что они казались каплями крови. Роскошные клумбы взрывались буйством красок: бархатистые, темно бордовые, почти чёрные розы; нежные соцветия гортензий, похожие на облака, застывшие в предрассветном небе; изысканные лилии, источавшие густой, дурманящий аромат. Но взгляд Гермионы невольно цеплялся за другое. Высокие, величественные стрелы наперстянок окаймляли периметр сада. В мифологии эти растения ассоциируются с обманом, скрытой опасностью и защитой. Их изящные колокольчики — белые, кремовые, нежно-розовые — покачивались на ветру, создавая почти гипнотическое зрелище. Красивое, благородное на вид растение — и смертельно ядовитое. Её знания шептали, что наперстянку часто используют для усиления родовой магии, для создания барьеров, для защиты дома от непрошеных гостей. «Как всё здесь пропитано двойственностью, — подумала она. — Красота — и смерть. Изящество — и насилие. Порядок — и гниль под ним». Проведя пару часов в саду, вдыхая свободу маленькими, жадными глотками, Гермиона собрала небольшой букет к себе в комнату и отправилась в лабиринт. Живая изгородь, высокая и непроницаемая, скрывала в своей сердцевине кипучую деятельность. Гермиона пробиралась между густыми кустами, чувствуя, как ветки цепляются за платье, оставляя мелкие царапины на руках. С каждым поворотом шум становился громче. А потом она вышла на поляну. Десятки домовиков суетились, как муравьи в потревоженном муравейнике. Они расставляли длинные столы, ставя один к одному. Развешивали волшебные гирлянды, которые уже начинали мерцать мягким, золотистым светом. Полировали хрустальные бокалы до такого блеска, что в них отражалось небо. Грейнджер знала среди них только одну. — Бризита, — осмелилась она, подходя ближе. — У Малфоев планируется вечеринка? Пожилая эльфийка демонстративно отвернулась, будто не слышала. Её плечи напряглись — жест, который Гермиона научилась читать как «не твоего ума дело». Но молодой домовёнок с восторженными карими глазами, протиравший подсвечники, не удержался. — Миссис Малфой устраивает свою ежегодную летнюю вечеринку совсем скоро! Мы планируем расстановку! — выпалил он, и в его голосе звенело такое искреннее, незамутнённое счастье, что у Гермионы заныло под ложечкой. — Будут все знатные семьи! Это одно из самых важных торжеств в году! Его восторг был таким живым, таким настоящим, что Гермиона на секунду растерялась. Она смотрела на его сияющие глаза и не понимала. «Почему он радуется работе на них? Разве у него есть выбор? Он просто делает, что приказывают... как и я». Гермиона хотела познакомиться с домовиком, как её оборвала Бризита: — Грязнокровка должна работать, а не собирать сплетни, — язвительно бросила она, не глядя на неё. — Хозяйка будет недовольна. Накажет грязнокровку — и будет права. Гермиона любила домовиков, но Бризита просто выводила её из себя. Стиснув зубы, Гермиона ретировалась. Мысль о вечеринке зажгла в ней искру. Она должна успеть. --- Грейнджер убиралась в одном из залов. Это помещение нравилось ей больше остальных. В нём сочетались изящество и величие, не крича о помпезности, не подавляя своей роскошью. Здесь можно было дышать. Стены из тёмного полированного дуба украшали гобелены с изображениями сцен охоты и мифических существ — единорогов, фениксов, драконов, застывших в вечном полёте. Высокие потолки терялись в полумраке, и казалось, что они уходят в бесконечность. На резном мраморном камине стояли старинные часы с маятником — их мерное, неумолимое тиканье напоминало биение сердца самого особняка. Воздух был наполнен запахами старого дерева, пчелиного воска и лёгкой, едва уловимой нотки... вишни. Она как раз протирала хрустальную вазу — такую хрупкую, что, казалось, она рассыплется от одного неосторожного прикосновения, — когда дверь распахнулась. Гермиона замерла. Первым вошёл Драко. Его платиновые волосы были сегодня уложены с особой тщательностью — каждая прядка лежала идеально, ни одна не выбивалась. Безупречный костюм, белоснежная рубашка, серебряная запонка на манжете. В серых глазах — холодных, как зимняя сталь — мелькнуло мгновенное удивление при виде неё, тут же сменившееся привычной маской отстранённости. За ним следовали другие. Тео Нотт. Его тёмные, вечно взлохмаченные волосы и насмешливый взгляд казались ещё более ядовитыми в этом мрачном интерьере. Он двигался с ленивой грацией кота, который знает, что его никто не тронет. Блейз Забини. Высокий, красивый, с кожей цвета эбенового дерева и томной, почти сонной элегантностью. Каждое его движение было выверенным, расслабленным — но в глазах мерцала холодная, цепкая внимательность. И Маркус Флинт. Высокий, массивный, как каменная глыба. Он двигался тяжело, грузно, занимая собой всё пространство. — Ух, — протянул Маркус, и его маленькие, глубоко посаженные глаза голодно скользнули по фигуре Гермионы. — А вот и скрытая ото всех игрушка. Он облизнул губы — медленно, откровенно, как животное, почуявшее добычу. — Драко, такое нельзя прятать. — Он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг него, казалось, сгустился. — Подожди... это вообще Грейнджер? В школе у неё не было сисек. Торчали только эти патлы. Он расхохотался — грубо, раскатисто, ничуть не заботясь о том, как его смех режет слух. Драко проигнорировал его. Повернулся к Гермионе, и его взгляд стал ледяным. — Грязнокровка, убирайся. — Нет-нет-нет, — Маркус покачал головой, не сводя с неё жадных глаз. Его губы растянулись в ехидной, масляной улыбке. — Вообще-то мы хотим виски. Быстро принеси нам лучший виски в этом доме. Гермиона стояла как вкопанная, сжимая в руках влажную тряпку. Парни тем временем расселись — кто в кресла, кто на диван, кто на подлокотник, — и продолжили разговор, будто её здесь и не было. Откуда ей знать, где в этом доме хранится алкоголь? Она людей-то редко встречает, а уж тем более не шастает по тайникам с выпивкой. Может, виски на кухне? Нет — она изучила кухню вдоль и поперёк, там не было ничего крепче уксуса. В кабинете у Малфоя? Туда вход ей был заказан. — Грязнокровка, — голос Драко прозвучал тихо, но в нём слышался стальной, неумолимый приказ. Он кивнул на шкаф позади неё. — Тебе сказали принести напитки. Быстро. — Да она слушается только тебя, — усмехнулся Флинт, откинувшись на спинку дивана и сложив руки на груди. — Не поделишься методами воспитания? — Ох, Маркус, — вступил Тео, и его голос — плавный, ядовитый, с детскими, почти невинными нотками — разлился по комнате, как змеиный яд. — Методами, как поднять невстающий член, Драко тебя не научит. У него таких проблем нет. Флинт побагровел. Его кулаки сжались, но он промолчал. — Парни, — Блейз покачал головой, отпивая из своего бокала. В его глазах читалось детское, почти мальчишеское веселье. — Мы пришли сюда не за этим. Малфой, когда устроим настоящую слизеринскую сходку? Я хочу нажраться! Гермиона, стараясь быть незаметной, как тень, принялась разливать виски. Нашла шкаф — действительно, за спиной. Тяжёлые бутылки с тёмным стеклом, графины с янтарной жидкостью. Каждая капля, падающая в бокал, отзывалась в ней глухим, тошнотворным унижением. Но вместе с тем — жгучим, запретным любопытством. «Что они знают? Что происходит за стенами особняка? Жив ли Гарри? Продолжается ли война?» Она не знала, как Малфой мог похвастаться своей игрушкой. Но оставаться в одной комнате с четырьмя слизеринцами, врагами, было слишком опасно. — Забини, тебе лишь бы нажраться, — усмехнулся Драко, отпивая виски. Его поза была расслабленной, почти ленивой, но взгляд оставался бдительным, цепким, сканирующим пространство. — У каждого свои методы отдыха, — парировал Блейз. — Не всем же убивать всех на своём пути, чтобы расслабиться. — Эй, Блейзи, вообще-то у нашего Драко это своего рода терапия, — подхватил Тео, поднимая бокал в насмешливом тосте. — Не отрывай его от поиска дзена. — Иди ты, Тео, — беззлобно бросил Малфой. Пока они перебрасывались колкостями, Маркус не сводил с Гермионы голодного, липкого взгляда. Она чувствовала его на своей коже — как прикосновение чего-то холодного и склизкого. Когда она подошла долить ему, он резко провёл рукой по её бедру — выше колена, выше, к талии. А затем грубо схватил за ягодицу. — Отпусти! — её голос дрожал — от ярости, от унижения, от ледяного, парализующего ужаса. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но его пальцы только сильнее впились в её тело, оставляя багровые отпечатки. — Маркус, — Тео попытался разрядить обстановку, но в его голосе слышалось напряжение, — я понимаю, что твой член не может спокойно сидеть в штанах, но мы не в барделях Макнейра. Флинт не слушал. Он притянул Гермиону к себе, и она ударилась бедром о подлокотник кресла. Его лицо приблизилось к её шее — она чувствовала его дыхание, горячее, прерывистое, обжигающее кожу. — Отпусти! — повторила она, и на этот раз в голосе звучали слёзы. Драко медленно перевёл взгляд на Флинта. Не просто холодный. Пронизывающий. Такой, от которого кровь стынет в жилах. Обещающий боль. Неотвратимую, как рассвет. — Флинт, — произнёс он, растягивая слова, и каждый звук падал, как капля яда на раскалённую сковороду, — убери руки от моей собственности. Маркус не послушался. Наоборот — он глубже зарылся лицом в её волосы, грубо сжал её тело, притиснул к себе. Его пальцы впились в её талию, оставляя синяки. Гермиона чувствовала себя изнасилованной. Ни один мужчина ещё не трогал её так — грубо, жадно, не спрашивая разрешения. Ей хотелось вырваться, закричать, ударить. Но она не могла пошевелиться. Её мучительный взгляд встретился с холодным взглядом Драко. — Да ладно, Малфой, — прорычал Маркус, не отрывая лица от её волос. — Ты не приводишь её на встречи. Дай хоть немного насладиться. Он сжал её сильнее, и она вскрикнула. — Кстати, грудь у неё и правда вы... Он не успел договорить. В воздухе, казалось, ниоткуда сверкнула ослепительная вспышка — белая, резкая, как удар молнии в ясный день. Флинт с криком отшатнулся, отпустив Гермиону. Она отскочила от него, едва не упав. По её спине пробежала волна чужой магии — мощной, контролируемой, смертельно опасной. Она прошла сквозь неё, не задев, не причинив вреда — как предупреждение. Как замах перед ударом. — Вот это бессловесное заклинание! — восхитился Тео, не в силах удержаться от комментария. — Называется «У меня игрушка, а у тебя — нет». Классика. Ничего не скажешь. — Я сказал, убери руки от моей вещи, — Драко сделал ударение на последнем слове, и в его голосе, тихом и спокойном, зазвучал стальной лязг, предвестник бури. — Неподчинение генералу ведёт к наказанию. Он выдержал паузу — долгую, тягучую, — и его тон вдруг смягчился, став обманчиво-лёгким, почти ласковым: — Чем мне потом её отмывать от тебя? Сколько шлюх ты перетрахал за сегодня? Глаза Маркуса пылали ненавистью — чистой, животной, неутолённой. Но он быстро натянул улыбку, пытаясь скрыть страх, который, несмотря на все усилия, проступал в дрожании губ. — Так-так, похоже, мальчики не поделили грязнокровку, — Тео переводил взгляд с Драко на Флинта с любопытством. — Блейз, спорю, сегодня Флинт не залезет между ног Грейнджер. — Пф, это и так очевидно, — Забини сделал глоток, расслабленный, почти сонный. Но его взгляд оставался внимательным, оценивающим. — Флинт, не шути с нашим генералом. Ты же знаешь, какой он у нас чувствительный. Вдруг перепутает Круцио с Авадой. Было видно, что Нотт и Забини были ближе к Драко. Флинт же казался здесь лишним — приглашённым по какому-то непонятному поводу, терпимым, но не принятым. Драко поманил Гермиону пальцем. Она подошла, чувствуя, как дрожат колени. Он потянул её к себе — резко, но мягче, чем Маркус, без грубости, но с той же неумолимостью. Гермиона оказалась на его коленях — спина прижата к его груди, талия сжата его руками. — Будь послушной, — его шёпот обжёг ухо, низкий, бархатный, проникающий прямо в мозг, парализующий волю. — И я не стану наказывать тебя сегодня. Она чувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, ровное. Запах вишни — тот самый, из Хогвартса, — смешивался с горьковатым ароматом виски. — Мы вам не мешаем? — хохотнул Нотт. — Или ты любишь, когда на тебя смотрят? Драко перевёл взгляд на него — и Тео поднял руки в притворном ужасе. — Боги, только не смотри на меня так, Малфой. У меня уже выработался условный рефлекс падать на колени, когда ты этим своим тоном произносишь «будь послушной». Прошу, пощады, — произнёс Тео с притворным ужасом. Разговор перекинулся на другое — вечеринка, школьные дни, старые шутки, общие воспоминания. Гермиона сидела на коленях у Драко, чувствуя, как его пальцы слегка сжимаются на её талии, и ловила каждое слово, каждую интонацию. Это было одновременно унизительно... и странно безопасно. В объятиях своего тюремщика она чувствовала себя защищённой от других хищников. Хватка Флинта была словно оковы — грубые, давящие, ломающие. Руки Драко... в них было не по себе. Но спокойнее. Страх всё равно гулял по спине, заставляя волосы вставать дыбом, но не тот, слепой и панический. Другой. И тогда она услышала. Мимоходом брошенную фразу. Обрывок разговора, который заставил её сердце замереть, а потом забиться с новой силой. Гарри был жив. Грейнджер прикрыла глаза, боясь выдать своё волнение. Внутри неё что-то оборвалось — и склеилось заново, уже по-другому. Надежда — та самая, хрупкая, почти угасшая искра — вспыхнула с новой силой. — Драко, — Тео подался вперёд, и его голос стал серьёзным, без намёка на прежнюю насмешку. — Ты уже нашёл того, кто помог бежать той девчонке из Когтеврана? Гермиона замерла. Воздух в комнате стал плотнее. Пальцы Драко на её талии на секунду сжались сильнее. Она чувствовала, как напряглось его тело — незаметно для посторонних, но не для неё, сидящей на его коленях. Спина выпрямилась, плечи расправились. — Нет. Пока нет, — Драко сделал глоток виски, янтарная жидкость скользнула по стеклу. — Это кто-то из тех, у кого есть метка. Он говорил ровно, будто обсуждал погоду или планы на ужин. Но Гермиона, сидящая на его коленях, чувствовала, как под её ладонью напряглись мышцы его предплечья. — Камера была заколдована. Она сбежала в начале недели. Нужно лишь вычислить, кто из нескольких сотен Пожирателей был в стране в тот день и имел доступ, — он выдохнул — коротко, устало. — А потом порыться у них в башке. Ничего сложного. — О, предвидится веселье, — Тео откинулся на спинку дивана, сложив руки на груди. Его голос снова стал наигранно-скучающим, но в глазах плясали холодные огоньки. — Люблю понедельники: найти предателя, развалить ему мозги, вырвать кишки... Он сделал паузу, притворно задумавшись. — Стандартный план уборки на неделю. Ты не забыл про полировку фамильного серебра и семейные собрания? — Значит, у нас завелась крыса, — подал голос Флинт, перебив Нотта. Он всё ещё пытался вернуть себе расположение после недавнего унижения, его голос звучал подобострастно, почти умоляюще. — Да, — Драко повернул голову в его сторону, и в этом движении было что-то хищное, опасное. Его голос стал тише — и от этого ещё более леденящим. — Эта крыса спасла их медика и ответит за это жизнью. Он говорил спокойно, почти лениво, но каждое слово падало на пол тяжёлым, неопровержимым приговором. — Когда я найду его, я лично вырву ему кишки и повешу подыхать у стен лагеря. — Он сделал паузу, выдержал тишину. — Просто смерть была бы подарком. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал ледяной озноб. Она знала, на что способен Драко — видела своими глазами. Но каждый раз, когда он говорил о насилии так буднично, так обыденно, внутри неё что-то сжималось. А потом слова достигли её сознания. Чжоу. Её спасли. Сердце пропустило удар. Где-то в глубине груди, там, где поселилась ледяная пустота, вдруг распустился тёплый, почти болезненный цветок. Надежда. Не та, хрупкая и призрачная, на которую она не смела опираться. А другая — живая, пульсирующая, требующая действий. Чжоу жива. Орден действует. У них есть союзники среди Пожирателей. Она заставила себя не изменить выражения лица. Не выдать себя. Только пальцы, незаметно сжатые в кулак под подолом платья, дрожали — мелко, предательски. — Что ж, господа, мне пора, — Маркус поднялся, отряхнул брюки и многозначительно посмотрел на Блейза. — Нужно заглянуть к будущей жене. Его губы растянулись в масляной, нарочитой улыбке — он явно ждал реакции. Флинт удалился первым, грузно протопав к двери. Как только тяжёлая дубовая створка закрылась за ним с глухим, окончательным стуком, атмосфера в комнате переменилась. Напряжение спало — но не исчезло. Оно трансформировалось во что-то другое. Тревогу. Кипящую, едва сдерживаемую ярость. — Сука, — прорычал Блейз, вскакивая с кресла. Его обычно спокойное, томное лицо исказила гримаса животной, неконтролируемой злобы. — Он ведь не просто так ходит за нами по пятам. — Успокойся, — холодно парировал Драко, и его рука на талии Гермионы слегка сжалась — не то угроза, не то предостережение. — Он тебя провоцирует. Ждёт, чтобы ты совершил ошибку. — Малфой прав, Забини, — поддержал Тео, притворно приложив руку к сердцу. — Оставь свои чувства при себе, когда он рядом. Ты стал таким сентиментальным, что это уже не лезет ни в какие ворота. Блейз не слушал. Он заметался по комнате — шаги были быстрыми, нервными, ботинки глухо стучали по паркету. Пальцы судорожно сжимались и разжимались. — Он знает, что мы всё ещё вместе... — Плевать, — отрезал Драко, и в его голосе прозвучала такая окончательная, бесповоротная сталь, что даже Гермиона, не имеющая отношения к этому разговору, почувствовала её вес. — Если ты будешь вести себя как следует, другие ничего не узнают. Он сильнее прижал её к себе — жест, который она не могла расшифровать. Блейз резко остановился перед ними, его кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки. — Малфой, откуда тебе знать, что такое настоящие чувства? — выплюнул он, и в его голосе слышалась не только ярость, но и глубокая, давно копившаяся боль. — Когда любишь, невозможно не реагировать! Он тряхнул головой, словно отгоняя навязчивую мысль. — Чёрт, я должен что-то сделать! Нельзя допустить их свадьбу! — Ты должен выдохнуть и остыть, — прошипел Драко в ответ, и на мгновение — всего на долю секунды — его маска треснула. Гермиона, сидевшая ближе всех, увидела это. Мелькнувшую в глубине серых глаз тень. Усталость? Понимание? Тоску? Она не могла определить. Но что-то внутри неё ёкнуло. — Подумай о ней, — закончил Драко уже мягче, и его взгляд скользнул в сторону — туда, где за окном сгущались сумерки. Он посмотрел на Гермиону — долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось что-то, чего она не умела расшифровать. А потом, без предупреждения, его руки разжались. Он скинул её с колен — не грубо, но твёрдо, давая понять, что её присутствие здесь больше не требуется. — Убирайся, — приказал он, не глядя на неё. Грейнджер поднялась. Ноги дрожали, колени подкашивались — не от слабости, от напряжения, которое копилось последний час. Она вышла, чувствуя, как дрожат её колени. Этот разговор, от которого её так поспешно отстранили, был полон скрытых смыслов. И хотя чары не позволили ей подслушать продолжение разговора, она унесла с собой не только унижение, но и крупицы ценной информации, и тлеющую искру надежды, что теперь разгоралась внутри с новой силой.