Отважный львенок

Драко пришел без четверти девять. Сумерки уже сгущались за окнами, окрашивая комнату в темные, тревожные тона. Он не вошёл — он явился, материализовавшись из тени коридора, уже полностью экипированный. Чёрный мундир Пожирателя с вышитыми серебром символами смерти сидел на нём с мрачным совершенством, но теперь Гермиона видела не просто форму — она видела броню. На широком кожаном поясе, помимо изящной тёмной палочки в ножнах, висели три тонких, матовых клинка разной длины. Это были не церемониальные украшения. Это были инструменты ближнего боя, отточенные для тихой, эффективной работы. От него веяло холодом металла, кожи и ледяной решимостью. Гермиона стояла посередине комнаты в том самом комбинезоне, который принесла Морвенна. Это была практичная, черная одежда из прочной ткани, не стеснявшая движений, с множеством карманов. Она чувствовала себя нелепо и уязвимо — как переодетый гражданский на поле боя, что, по сути, и было правдой. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по ней с головы до ног, задерживаясь на скрещенных на груди руках, на слишком прямом положении спины. Он искал признаки паники, неповиновения, слабости. — Не отходи от меня ни на шаг, — его голос был низким, без эмоций, каждое слово отчеканено, как приказ перед штурмом. — Не пытайся бежать. И не вздумай геройствовать. Поняла? Он знал. Знал, что мысль о побеге грызла её все эти часы. Это было очевидно, логично, и его прямота была страшнее любой угрозы. Она лишь кивнула, не в силах выдавить из себя звук. Голова горела от противоречий: подчиниться или бунтовать? — У тебя всё равно не выйдет, — продолжил он, и его взгляд стал пронзительным, почти что… устало-предостерегающим. — Но попытка может стоить тебе жизни. Или сделать то, что останется от неё, невыносимым. Идём. Он резко развернулся, и его плащ взметнулся. Она последовала за ним на полшага сзади, как и приказано, ноги двигались сами, будто налитые свинцом. Они аппарировали от парадного входа поместья. Мир смялся в туннель из давящего мрака и свистящего ветра, и через мгновение её ноги утопали не в твердой земле, а в холодной, влажной хвое. Лес. Густой, древний, пахнущий сырой землёй, грибами и… тревогой. Воздух был другим — заряженным, неспокойным. Руки Гермионы дрожали, и она с силой сжала их в кулаки, пытаясь унять предательскую дрожь. Мысли метались, как перепуганные птицы: они могут быть здесь. Прямо сейчас. Гарри. Рон. И другие союзники. Любой из них. И она увидит… увидит, как они умирают. Или, что хуже, увидит, как он убьёт их. Они шли по едва заметной тропе. Впереди, сквозь деревья, начал проступать тусклый свет костров и смутный гул голосов. На опушке, вырубленной и утоптанной, раскинулся лагерь. Не палаточный городок, а временная, мрачная стоянка армии: несколько тёмных шатров и десятки, если не сотни фигур в таких же чёрных мундирах. Среди них сновали приземистые, уродливые существа — гоблины-наёмники или какие-то иные твари. И как только Драко ступил на очищенную от леса землю, лагерь замер. Фигуры застыли. Затем, будто по невидимой команде, солдаты — от рослых офицеров до рядовых — резко, синхронно отдали честь. Не кричали, не приветствовали. Просто встали по струнке, руки по швам, взгляды, поленные страха и преклонения, устремлённые на него. Он шёл, не ускоряя шага, не глядя по сторонам, принимая это как должное. Его спина была прямой, усталость, казалось, слетела с него, как плащ, заменённый абсолютной, пугающей властью. Он был здесь не человеком. Он был олицетворением силы Тёмного Лорда. Генералом. Солдаты провожали её взглядами, полными откровенного, похабного интереса. Кто-то усмехался, обнажая жёлтые зубы, кто-то цинично подмигивал, оценивающе оглядывая её фигуру в практичном, но облегающем комбинезоне. Воздух казался густым от их немых, грязных намёков. Гермионе стало физически дурно; она чувствовала себя выставленной на всеобщее обозрение, куском мяса на привязи у самого опасного хищника. Её горло сжалось. Она заострила взгляд на спине Драко — на чёрной ткани мундира между его лопаток, на серебряных застёжках, на пряжке ремня. Эта спина была единственной точкой отсчёта в этом море ненависти. Войдя в самый большой шатёр, они попали в гущу напряжённого молчания. Здесь пахло дорогим табаком, старой кожей и холодным потом. За массивным столом, на котором была развёрнута детальная карта с передвигающимися по ней крошечными фигурками, сидели те, кто вершил судьбы этой войны: бледный, подавленный Люциус; Макнейр с жадным, недовольным блеском в глазах; Долохов, потирающий руки с видом человека, ждущего зрелища; нахохлившийся Флинт. И Беллатриса. Она сидела, откинувшись на спинку стула, её безумие было сегодня приглушённым, спрессованным в холодную, сосредоточенную энергию. Это была не спонтанная вылазка. Это была спланированная операция. На Гермиону почти не обратили внимания. Она была фоном, неодушевлённым предметом, который Драко почему-то взял с собой. Это унижение было почти облегчением. — Все в сборе? — спросил Драко, обращаясь к тётке. Его голос был лишён всякой теплоты, чисто деловым. — Да, — прошипела Беллатриса, её взгляд скользнул по Гермионе, как по пятну грязи на полу. — Ждали только твою… грязнокровку. — Зачем она нам на поле боя, не пойму, — Макнейр высказал вслух то, что, видимо, думали многие. Его голос был полон раздражения и скрытой алчности. Драко медленно повернул к нему голову. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел. Взгляд был не яростным, а пустым, холодным, как взгляд хищника, отмечающего назойливую мошкару. Но в этой пустоте была такая бездонная угроза, что Макнейр невольно откинулся на спинку стула и заёрзал. — Тебе и не нужно понимать, — наконец произнёс Драко, отчеканивая каждое слово. — Это приказ. Темного. Лорда. —Он сделал паузу, дав этим словам просочиться в сознание всех присутствующих. Это был высший аргумент, не подлежащий обсуждению. Беллатриса внезапно засмеялась — коротким, визгливым звуком, от которого по спине Гермионы побежали мурашки. — Драко, расслабься! — она вскочила, её движения были резкими, как у паука. — Сегодня мы повеселимся. Настоящее представление! Её глаза горели нездоровым огнём. Она направилась к выходу из шатра, её чёрные одежды развевались. Драко отдал несколько коротких, чётких приказов остальным, его тон снова стал командирским, безличным. Затем он резко развернулся, его рука впилась в запястье Гермионы выше браслета. Его хватка была железной, не оставляющей сомнений в том, кто здесь главный. Он не повёл, а потащил её за собой, прочь из шатра, прочь от любопытных взглядов. Они вышли в холодный ночной воздух, но не к опушке. Драко, не замедляя шага, почти силой притянул её к себе, его другая рука обхватила её талию так плотно, что она вскрикнула от неожиданности и боли. — Не двигайся, — бросил он ей в ухо, и его голос был полон того же ледяного напряжения, что и в шатре. Мир сжался, закрутился в водоворот, и через мгновение её ноги коснулись не мягкой земли, а холодного, неровного камня. Ветер ударил в лицо с новой силой, завывая в ушах. Они стояли на вершине одинокой, голой скалы, возвышавшейся над морем леса. Внизу, в долине, тускло мерцали огни — то ли деревни, то ли лагеря Ордена. А на противоположном склоне, скрываясь в тенях леса, как раковая опухоль, лежал лагерь Тёмного Лорда. Они были на нейтральной полосе. На самой высокой точке, с которой открывался вид на грядущую бойню. Он отпустил её, и она едва удержалась на ногах, хватая ртом холодный, разреженный воздух. Он стоял рядом, его профиль вырисовывался на фоне звёздного неба, взгляд был прикован к долине внизу. — Орден… — вырвалось у неё хриплым шёпотом, больше инстинктивное признание, чем вопрос. Огни внизу складывались в знакомую, уязвимую картину — слишком открытую позицию, вереницу сигнальных огней, похожих на растянутый строй. — Да. Они собираются напасть на нас, — подтвердил он, и в его голосе, помимо привычной ухмылки, прозвучала леденящая уверенность хищника, видящего стадо, зашедшее в заранее подготовленный каньон. — Собираются «освободить» захваченных солдат. Благородно, не правда ли? Её разум, отточенный стратегией, с ужасающей ясностью сложил пазл. Карта в шатре. Сосредоточенные лица. Спокойствие Беллатрисы. Это не была внезапная стычка. — Но вы знаете, — прошептала она, и её собственный голос показался ей чужим. — Вы… ждёте. Это ловушка. Драко сделал несколько шагов вперёд, к самому краю скалы. Ветер трепал его волосы, но его фигура была неподвижным тёмным силуэтом на фоне звёздного неба. Он внимательно вглядывался вдаль, будто сверяя часы с невидимым расписанием. — Да, Грейнджер, — ответил он, не оборачиваясь. Но через мгновение его голос донёсся снова, тихий и настойчивый: — Не трать своё сочувствие. И не пытайся бежать. Сегодня многие умрут. Ты не сможешь ничего изменить. Просто прими это. Как факт. Она покачала головой, отчаянно, будто могла отрицать реальность происходящего. Слёзы, горячие и горькие, подступили к глазам, застилая вид долины мерцающим водяным пятном. — Как я могу… Они же мои… — голос её сорвался, слова потерялись в рыдании, которое она пыталась подавить. — Ты не можешь им помочь, — его слова были как удар обухом по голове. — Никто не может. И словно по его зловещей команде, тишину ночи разорвал первый, оглушительный взрыв. Не с той стороны, где был Орден, а из глубины леса на их склоне. Сигнал. Затем — каскад ответных вспышек со стороны Ордена — зелёные, красные, жёлтые снопы света, хаотичные, полные неразберихи и ужаса. Они пытались контратаковать, попадая прямо в подготовленные позиции. Сердце Гермионы сжалось так больно, что она схватилась за грудь. Глаза, залитые слезами, отчаянно сканировали месиво огней и теней внизу. «Нет, нет, нет… Гарри, будь умнее, не лезь сюда… Рон, держись рядом с ним… Любой из вас, только не здесь, умоляю…» Это была немыслимая, тихая молитва, обращённая к холодным звёздам, которые равнодушно мигали над адом, разверзшимся у её ног. А Драко рядом с ней превратился в машину. Он натянул на лицо чёрную, безликую маску Пожирателя, и его фигура окончательно утратила последние следы чего-то человеческого. Он поднял палочку. Не в порыве ярости, а с холодной, методичной точностью снайпера. Первое заклинание сорвалось с его губ беззвучным шёпотом, но результат был оглушительным: внизу, прямо в центре одного из скоплений огней Ордена, взметнулся столб сине-зелёного пламени, и на секунду послышались далёкие, оборвавшиеся крики. Гермиона вскрикнула, инстинктивно отпрянув. Ей хотелось закрыть глаза, заткнуть уши, спрятаться. Но она не могла. Её взгляд, предательски острый, цеплялся за каждую вспышку, выискивая в хаосе знакомые очертания мантии, характерный силуэт, рыжий отблеск волос. Она искала. И каждый новый взрыв, каждый крик, долетавший с ветром, вонзался в неё осколком ледяного ужаса и бессилия. Она была свидетельницей. Пленницей на лучшей VIP-ложе, с которой открывался вид на уничтожение всего, за что она боролась. И её тюремщик, хладнокровный архитектор этой бойни, методично, без эмоций, сводил с лица земли тех, кого она любила. Среди мелькающих силуэтов и вспышек её взгляд зацепился за яркий, невозможный клочок цвета — огненно-розовые волосы, выбившиеся из-под капюшона. Нимфадора. Рядом с ней, отчаянно отбиваясь, был Симус, его лицо искажено гримасой боли и ярости. А чуть дальше — знакомый, коренастый силуэт Невилла, стоящего на коленях над раненной Полумной, пытаясь прикрыть её своим телом от летящих в них заклятий. Разум отключился. Остался только инстинкт, чистый и неудержимый, как у животного, бросающегося защищать детёныша. Она рванула вперёд, вниз по каменистому склону, не думая о равновесии, о браслете, о нём. Адреналин заглушил всё — страх, боль, разум. Она просто бежала, спотыкаясь, срываясь, но не останавливаясь, к тому месту, где гибли её друзья. — Грейнджер, чёрт возьми! ОСТАНОВИСЬ! Его голос, хриплый от ярости и чего-то ещё — паники? — настиг её уже поздно. Он догнал её почти у самой кромки леса, где начинался настоящий ад. Его рука, железная и неумолимая, впилась ей в плечо и дёрнула назад с такой силой, что у неё хрустнула ключица. В тот же миг в сантиметре от её лица, с шипением, будто разъярённая змея, пролетела и ударила в дерево ослепительно-зелёная вспышка «Авада Кедавра». Древесина почернела и рассыпалась. Он не дал ей опомниться, протащил, почти пронёс сквозь кусты, глубже в чащу, подальше от линии огня. Здесь было тише, лишь приглушённые звуки битвы долетали сквозь деревья, но они были ещё достаточно близко, чтобы чувствовать вибрацию от взрывов в земле. Он развернул её к себе, его пальцы всё ещё впивались в её плечи, а его лицо в маске было всего в дюймах от её. Сквозь прорези для глаз бушевал ураган эмоций — ярость, раздражение, но также и что-то сбитое, растерянное. Он снял свою маску,открывая лицо. — Это БЕСПОЛЕЗНО! Ты их не спасёшь! Ты только умрёшь, как дура, и всё! Ты никак не повлияешь на исход! Его крик, полный отчаяния и бешенства, наконец пробился сквозь её шок. Волна осознания обрушилась на неё всей своей чудовищной тяжестью. Она увидела его глаза. Увидела отражение своей собственной, полной краха, души. И это было последней каплей. Рыдания вырвались из неё неконтролируемым потоком. Всё тело содрогалось от них, ноги подкосились, и она повисла на его руках, не в силах удержаться на ногах от этого всепоглощающего горя, ужаса и бессилия. Инстинктивно, в поисках хоть какой-то точки опоры в рушащемся мире, её лицо уткнулось в холодную ткань его мундира на груди, а руки вцепились в складки его одежды. Он замер. На мгновение его тело стало каменным. Затем, медленно, почти нерешительно, его рука, всё ещё державшая её за плечо, изменила хватку. Она не обняла, но… накрыла её. Прижала сильнее, будто пытаясь удержать вместе рассыпающиеся осколки. Его другая рука непроизвольно поднялась и легла ей на спину, между лопаток. — Тише… — его шёпот прозвучал прямо у её уха, сдавленный, неестественный. — Всё уже как есть. Ты не можешь ничего изменить. Слышишь? Тебе нужно… нужно взять себя в руки. Его ладонь на её спине совершила одно, неуверенное движение вверх-вниз — жёсткое, неумелое поглаживание, жест. И тут же, будто обжёгшись, резко остановился и отдернул руку, как от огня. Это резкое движение, эта внезапная потеря даже этой жёсткой опоры, вогнала в неё новый шок. Она оторвалась от него, как будто её оттолкнули током. Отпрянула на шаг, пошатываясь, её заплаканное лицо было бледным, а глаза, огромные и полные слёз, смотрели на него с новым, леденящим осознанием. В этом жесте — в этой неумелой, мгновенной попытке утешить и в этом резком отказе от неё — было что-то такое личное, такое человеческое и одновременно такое чудовищно неправильное, что перевернуло всё внутри неё с ног на голову. — Малфой… Драко… — её голос был хриплым от слёз, но в нём не было обвинения. Была мольба, обращённая к тому призраку человечности, который она только что мельком увидела. Она сделала шаг вперёд, её рука инстинктивно потянулась, но не коснулась его. — Ты же не хочешь этого. Настоящий ты… не хочет. Эта война… она ещё не убила в тебе всё,не убила в тебе человечность. Он отпрянул, как от удара плетью, сделав несколько резких шагов назад, в тень сосны. — Не надо. Не продолжай. — Его голос был низким, предостерегающим, но в нём уже не было прежней железной твёрдости. Была хриплая, сдавленная боль. — Драко… — она наступила на сухую ветку, хруст раздался в звенящей тишине между раскатами далёких взрывов. — НЕТ! — его крик был резким, отчаянным, и он сам будто испугался его силы. Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть её, но остановился. — Ты не видишь, где мы?! Ты не понимаешь, что происходит?! Не время для твоей… твоей жалости! — Он почти выплюнул последнее слово. — Если ты ещё где-то там, в своей сказке, думаешь, что во мне что-то осталось… вспомни. Вспомни, сколько раз я входил в твою голову и рвал её на части, сколько раз мучил тебя. Что я сделал с Нарциссой у ног Лорда! Я использовал свою мать, Грейнджер! Я сломал её! Какая человечность может быть после этого?! В его глазах, бушевала настоящая буря — самоотвращение, ярость и та самая, невыносимая боль, которую он пытался задавить. — У тебя не было выбора, — прошептала она, и в её словах не было оправдания. Было холодное, безжалостное понимание устройства их общей ловушки. Драко замер. А затем издал короткий, отрывистый, горький звук, больше похожий на стон, чем на смех. — Выбора… — он повторил это слово, как будто пробуя его на вкус и находя его отвратительным. И в этот момент она увидела. Его «стены», эта броня из цинизма и жестокости, дала глубокую, зияющую трещину. Не на долго. Возможно, всего на секунду. Но она была там. И он знал, что она это видит. Он позволил ей это увидеть, сам того не желая, и теперь не мог этого отменить. Обратного пути не было. Она заглянула за занавес. Узнала больше, чем должна была. Больше, чем могло быть для неё безопасно. И для него тоже. Это осознание заставило его физически содрогнуться. Он резко выпрямился, и всё — его поза, тембр голоса, сам воздух вокруг него — снова заледенело. — Идём. Нам нужно вернуться, — бросил он своим привычным, ледяным тоном, в котором не осталось и намёка на только что прошедшую бурю и снова надел маску. Он схватил её за запястье выше браслета, не грубо, но с такой окончательной, неоспоримой силой, что любые возражения умерли на её губах. Мир снова смялся, и они оказались уже на другой скале — меньше, более открытой. Отсюда вид на бойню в долине был ещё отчётливей, ещё беспощадней. Они были ближе. Опаснее. Но он выбрал именно это место. Не как тюремщик, ведущий пленницу на зрелище. А как… как что? Она не могла понять. Но в этом жесте — в перемещении на более опасную, но и более «честную» позицию — был какой-то новый, молчаливый вызов. Им обоим. Он отпустил её руку и снова уставился вдаль, его профиль был резким и непроницаемым. Но между ними теперь висело невысказанное знание. Трещина. И оба понимали, что ничто уже не сможет заделать её полностью. Драко поднял руку с палочкой и выпустил в небо короткую, ослепительно-белую вспышку. Не сигнал атаки. Скорее, дымовую завесу — знак. Он выждал, секунды растягивались в мучительную вечность, пока где-то внизу, в хаосе, не началось движение — перегруппировка, оттягивание сил. Затем он резко повернулся к ней. Его глаза в прорезях маски были нечитаемы, но голос, когда он заговорил, был низким, напряжённым, почти что… просящим. — Грейнджер… прошу тебя. Держи себя в руках. Что бы ни случилось. Он не ждал ответа. Его рука снова впилась в её запястье, и на этот раз аппарация была резкой, болезненной, будто их вырвало из одного измерения и швырнуло в другое. Они материализовались на самой вершине — на голой, продуваемой всеми ветрами скале, которая служила естественным амфитеатром. И этот амфитеатр был полон. По всему склону, полукругом, стояли ряды Пожирателей. Они не нападали. Они окружили. Создали живое, чёрное кольцо, в центре которого оказались они двое. А внизу, у подножия, кипела отчаянная схватка. Драко грубо дёрнул её вперёд, на самый край обрыва, чтобы её было видно отовсюду. Затем он приставил конец своей палочки не к её виску, а к горлу. Его голос, усиленный заклинанием Соноруса, разнёсся над гулким завыванием ветра и шумом битвы, холодный, чёткий, ядовитый: — Вы так отчаянно бьётесь! — его слова падали, как удары кнута. — Штурмуете наши тюрьмы, жертвуете своими принципами, играете грязно… и всё ради чего? — Он рывком выставил её ещё на полшага вперёд, так что у неё перехватило дыхание от близости к пустоте. — Ради неё? Ради одной грязнокровки? Вы положили столько жизней… чтобы спасти свою Гриффиндорскую принцессу? Его слова, полные презрения, обрушились на Орден. И ответом им стал не рёв ярости, а… пронзительный, отчаянный крик. Не один. Много голосов. В этом крике была не просто злость. Была агония, страх, ярость от бессилия. И он подтвердил то, что она только что с ужасом начала понимать. За ней. Они не шли освобождать пленных. Они шли за ней. Весь этот бой, вся эта кровь… цена, которую платили за попытку вырвать её из лап Малфоя. Её взгляд, лихорадочно метавшийся по рядам сражающихся внизу, наконец зацепился. Рыжие волосы. Яркие, как сигнальный огонь, мелькавшие среди тёмных мантий. Рон. Его лицо было искажено не яростью, а таким всепоглощающим горем и отчаянием, что её сердце просто разорвалось. Слава Мерлину, Гарри нет. Он в безопасности. Он должен быть в безопасности. Их взгляды встретились через десятки ярдов, сквозь дым и магические всполохи. В его глазах она прочла всё: муку за каждую потерянную секунду, боль за каждого павшего, немое «прости» за то, что не спасли. — ГЕРМИОНА! — его крик, поломанный и хриплый, пробился сквозь шум. — ПРОСТИ! ПРОСТИ НАС! МЫ НЕ СДАДИМСЯ… Она сильно, отчётливо покачала головой. Нет. Нет, Рон. Не извиняйся. Я не зла. Она пыталась вложить во взгляд всё, что не могла сказать: свою любовь, свою благодарность за эту безумную, самоубийственную попытку, своё отчаянное желание, чтобы они остановились, чтобы просто ушли и сохранили себя. Слёзы текли по её лицу, но она не всхлипывала. Она смотрела на своего лучшего друга, на эту часть своего сердца, стоящую там, внизу, и понимала, что стала якорем, который тянет их всех на дно. И в этот момент она бы отдала всё, даже свою жизнь, только чтобы этот якорь отпустил. Холодное, цепкое прикосновение другой руки на её плече заставило её вздрогунуть, как от удара током. Она резко обернулась, и её взгляд столкнулся с ледяными, полными глубокой, личной ненависти глазами Люциуса Малфоя. Он стоял чуть сзади, его пальцы впивались в её плоть сквозь тонкую ткань комбинезона, закрепляя её на месте, лишая последних намёков на свободу движений. Он был молчаливым, олицетворённым презрением, живым напоминанием о том, в каком аду она оказалась. А голос Драко в это время, усиленный чарами, продолжал свой ядовитый монолог, обрамлённый теперь присутствием его отца: — В чём-то вы, конечно, преуспели. Сломали пару дверей, проникли в несколько тюрем, перепачкали кровью наши дворы… Но насколько хватит ваших скудных ресурсов? Насколько хватит ваших жизней? — Он сделал театральную паузу, наслаждаясь картиной отчаяния внизу. — Мы не настолько глупы, чтобы прятать такую… ценную заложницу за решеткой. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по её застывшей фигуре, зажатую между ним и его отцом. — Она моя. ЛИЧНАЯ. Рабыня. — Он произнёс это слово с особым, властным шипением, и в его голосе прозвучал не просто акцент, а заявление о праве собственности, обращённое ко всем: и к врагам внизу, и к отцу рядом, и к ней самой. — Мы не прячем вашу золотую девочку. И если ваш смелый «герой» так жаждет её вернуть… пусть попробует отобрать её у меня. Пусть прорвётся сквозь стены Малфоев. Если, конечно, у него хватит духу… и умения. Его насмешка, смешанная с вызовом, повисла в воздухе. И тогда из рядов Ордена, из этой массы боли и ярости, вырвался ответ — не организованный крик, а хаотичный взрыв самой грязной, самой отчаянной брани: «ЧИСТОКРОВНЫЙ УБЛЮДОК!» «ШАВКА ТЁМНОГО ЛОРДА! ГРЯЗНАЯ ПОДСТИЛКА!» «ТВАРЬ! ЗМЕИНОЕ ОТРОДЬЕ!» Каждое слово било по ней, как плеть. Она чувствовала, как пальцы Люциуса на её плече сжимаются ещё сильнее, будто в ответ на каждое оскорбление, адресованное его сыну и, по ассоциации, его дому. Гермиона закрыла глаза. Не от страха. От всепоглощающего, физического желания, чтобы это прекратилось. Чтобы земля разверзлась и поглотила её. Чтобы этот нескончаемый кошмар — боль друзей, её унижение, эта невыносимая близость к нему и его отцу, эта публичная демонстрация её рабства — чтобы всё это просто закончилось. Она больше не могла этого выносить. Ни секунды. И тут рука Люциуса не просто отпустила её, а с силой, полной холодного расчёта, толкнула влево. Он использовал её тело как живой щит, загородившись от летящей из толпы вспышки. Гермиона, инстинктивно повернув голову, успела увидеть искажённое яростью лицо Симуса Финнигана и грязно-болотный, пульсирующий сгусток энергии, летящий прямо в неё — «Фугус Путеум». Удар был не резким, а… вязким, как удар тяжёлой, отравленной глиной. Он вошёл ей в грудь, чуть правее центра, и боль, последовавшая за ним, была не острой, а жгучей, разливистой, как кипящее масло, выплеснувшееся внутрь. Она почувствовала, как по телу от точки попадания расходятся волны тошнотворного жжения — яд, не физический, а магический, начинал разъедать её изнутри, парализуя волю и затуманивая сознание. Драко среагировал раньше, чем её тело начало падать. Его рука с палочкой взметнулась в молниеносном движении, и лезвие чистой, режущей силы рассекло гнилостный сгусток пополам, не дав ему проникнуть глубже. Но урон уже был нанесён. Хаос на поле боя, на мгновение притихший, взорвался с новой силой — увидев её раненой, Орден пришёл в яростное неистовство. Малфой взметнул руку в сторону Симуса. Яркая, тонкая, как лезвие бритвы, полоса чистой силовой энергии — «Дисекус!», усиленная до смертоносной мощи — прочертила воздух. Симус, всё ещё с перекошенным от ярости и боли лицом, замер. Его рот был открыт в немом крике, направленном на Гермиону и Люциуса, но звук так и не успел вырваться. Затем его фигура дрогнула — не всем телом, а словно по невидимой линии, ровно посередине, на уровне нижних рёбер. На миг показалось, что это игра света на развевающейся мантии. Но это было не так. С негромким, влажным хлюпающим звуком, похожим на падение перезревшего плода, его верхняя половина начала сползать с нижней. Внутренности, разрезанные с хирургической, чудовищной точностью, на мгновение обнажились — багровые, дымящиеся в холодном воздухе петли кишечника, белый всполох позвоночника, разрезанного пополам. Кровь хлынула не фонтаном, а широким, густым потоком, облив камни под его ногами тёмным, почти чёрным заревом. Верхняя часть туловища завалилась назад, неестественно скрутившись, руки беспомощно взметнулись вверх, а голова откинулась, уставившись на небо уже пустыми, остекленевшими глазами. Нижняя половина, с ещё дёргающимися в последнем спазме ногами, простояла ещё пару секунд, прежде чем колени подломились, и она рухнула в лужу собственной крови и внутренностей, с глухим стуком. Смерть была настолько мгновенной, что на его лице так и осталась застывшая гримаса ярости, теперь выглядевшая как нелепая, жуткая маска. Но картина — два половинчатых, бесформенных куска того, что секунду назад было живым человеком, её другом, — врезалась в сознание Гермионы с обжигающей чёткостью, смешавшись с жгучей болью в её собственной груди. Хаос на поле боя замер на долю секунды — от шока, от ужаса, — а затем взорвался с новой, животной силой. Рёв ярости и отчаяния Ордена смешался с криками Пожирателей, бросающихся в контратаку. А Гермиона… Гермиона уже падала, но её сознание, помутнённое болью, успело запечатлеть оба удара: жгучую гниль в груди и этот чёткий, безжалостный разрез, разделивший её бывшего одноклассника пополам. Он убил Симуса. Мгновенно. Холодно. Как насекомое. — ОТЕЦ! — рёв Драко заглушил грохот битвы. Он обернулся к Люциусу, и в его глазах бушевала уже не холодная ярость, а бешенство, смешанное с чем-то похожим на панику. — Что ты, чёрт возьми, тут делаешь?! На своё место! УБИРАЙСЯ! Люциус стоял неподвижно, его лицо было бледной маской высокомерия, но в глазах плескалось мутное удовлетворение. — Я спасаю нашу семью, сын, — ответил он, выговаривая слова с ледяной чёткостью. — От этого магловского пятна. От позора, который ты на нас навлёк. — Ты ИДИОТ, если так думаешь! — Драко шагнул к нему, забыв на секунду о Гермионе, сжимающейся на камнях в мучительной позе. — Она НУЖНА Темному Лорду! ЖИВАЯ! Её смерть — это наш смертный приговор! Люциус лишь презрительно скривил губы. — Не наша вина, если её убьют её же соратники, — бросил он на прощание и исчез, оставив сына одного с усугубляющейся катастрофой. Драко резко развернулся. «Протего Тоталум!» — взревел он, и ослепительно-белый купол щита взметнулся над ними, приняв на себя град заклинаний, которые уже долетали до вершины. Он подбежал к Гермионе, рухнувшей на колени. Её лицо было пепельно-серым, губы побелели, а пальцы судорожно впивались в камень, будто пытаясь удержаться от падения в чёрную пучину боли. — Черт! — его рука обхватила её за плечо, пытаясь поднять. Она слабо вскрикнула. Боль от прикосновения была невыносимой. — Грейнджер, слушай! Нам нельзя аппарировать! Поле теперь заблокировано контр-чарами, и с такой раной тебя может расщепить! — Его рука обхватила её, и новое, жгучее усиление боли заставило её скулить. — Держись! Ты должна держаться! Он говорил это, глядя на её побелевшие губы и стекленеющие глаза, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме приказа. Что-то сдавленное, почти отчаянное. Драко, не раздумывая больше ни секунды, схватил её. Не подхватил, а именно схватил — его руки подсунулись под её спину и колени, и он поднял её, прижимая к своей груди так сильно, что она вскрикнула от новой волны боли. Он что-то прокричал сквозь зубы, и вокруг них воздух заколебался, окрасился в дрожащие, мимикрирующие под лесной полумрак оттенки — мощное маскировочное заклятье. Он уже не шёл — он бежал. Ноги с силой отталкивались от неровной земли, он петлял между деревьями, не оглядываясь, его дыхание стало тяжёлым и хрипящим. Гермиона болталась в его руках, её сознание уплывало в тёплую, густую тьму. Боль становилась далёким гулом, звуки битвы — приглушённым эхом. Это было… не так уж и плохо. Просто отпустить… — Нет! Не закрывай глаза! СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! — его крик, грубый и надтреснутый, врезался в наступающее забвение. Он остановился на небольшой поляне, и несколько резких взмахов палочкой создали нечто вроде кровати, покрытой иллюзией мягкости. Он опустил её туда с неестественной для него осторожностью, будто боялся, что она рассыплется. — МОРВЕННА! — его зов прозвучал не командирским кличем, а сломленным, почти отчаянным воплем, в котором не было ни капли привычного высокомерия. Это был голос мальчика, зовущего на помощь. Домовиха появилась с тихим, испуганным хлопком. Увидев бледную, залитую потом Гермиону и своего молодого хозяина с диким взглядом, она замерла, её большие глаза стали ещё больше от ужаса. — Всё. Принеси всё, что есть. Зелья, бинты, антидоты, всё! СРОЧНО! — он выпалил это, не глядя на неё, его взгляд был прикован к лицу Гермионы. Морвенна исчезла, оставив после себя лишь запах страха. Тишина в лесу, нарушаемая лишь их неровным дыханием, стала звенящей. Драко опустился на колени рядом с импровизированной кроватью. Он не выпускал её руку. Его пальцы сжимали её холодные, слабеющие пальцы с такой силой, что должно было быть больно, но она уже почти ничего не чувствовала. Она смирилась. Мысль была тихой и ясной: я умираю. Вот и всё. Конец. И странно — страха не было. Была только огромная, всепоглощающая усталость и лёгкая грусть. Грусть за Гарри, за Рона, за всех, кто ещё будет сражаться. — Не закрывай глаза… — его голос стал тише, хриплым шёпотом, который она едва различала сквозь нарастающий звон в ушах. Его свободная рука поднялась, будто чтобы коснуться её лица, но замерла в сантиметре от её щеки. — Гермиона… пожалуйста. Смотри на меня. Не «Грейнджер». Гермиона. Это простое имя, произнесённое его голосом, сорванным от напряжения и чего-то ещё, прозвучало как щелчок выключателя в темноте. Оно было лишено всего — насмешки, злобы, собственничества. Это было просто имя. Её имя. И он просил. Её веки, тяжёлые как свинцовые ставни, дрогнули. Последним усилием воли, которая всегда была её силой, она заставила их приподняться. Её мутный взгляд нашёл его лицо, склонённое над ней. Он был бледен, как полотно, на лбу и висках блестел пот, смешанный с пылью и сажей. В его глазах, таких обычно холодных и расчётливых, бушевала настоящая буря — паника, ярость, беспомощность и что-то невыносимо хрупкое, чего она никогда раньше не видела. Он увидел, что она смотрит. Его губы беззвучно дрогнули, но он ничего не сказал. Просто сжал её руку ещё сильнее, будто пытаясь передать через это прикосновение саму свою волю к жизни — ту самую волю, которую он только что демонстрировал, убивая и командуя, а теперь вкладывал в отчаянную, немую мольбу: не уходи. Морвенна появилась не с хлопком, а с дрожащим, испуганным всхлипом, будто её вырвали из привычной ткани реальности. Для Драко прошла вечность, для Гермионы — лишь медленное погружение в тёплый, беззвучный туман. Она уже почти не чувствовала своего тела, лишь далёкое эхо боли и странную, обволакивающую тяжесть. — Мисс… вы будете жить. Морвенна обещает. Морвенна не даст вам уйти, — голос домовика звучал сквозь слёзы и дребезжащий ужас, но в нём была странная, железная решимость. — Сначала — диагностика и стазис, — голос Драко навис над ней, резкий, но собранный. Он уже не кричал. В нём звучала та же хирургическая точность, что и в его атаках. — Потом — экстракция некротической магии. Серебряный нож и священные соли. Бинты и Гемостазис максимус. Быстро! Руки Морвенны, до этого дрожащие, теперь двигались с поразительной ловкостью и уверенностью. Гермиону освободили от окровавленного комбинезона, холод ночного воздуха коснулся её кожи, но она почти не почувствовала этого. Она лишь смутно различала мелькание тёмного силуэта Драко, который стоял на коленях у её головы, одной рукой всё ещё сжимая её ладонь, а другой — наводя палочку, выпуская сложные, тихо шипящие заклинания диагностики. Синеватый свет омывал её грудь, выявляя чёрную, пульсирующую тень под кожей — яд «Фугуса». Были прикосновения — осторожные, но уверенные. Холод металла. Жгучее ощущение, будто из неё вытягивают раскалённые нити. Глухое, вибрирующее жужжание заклинаний, сшивающих плоть и выжигающих остатки гнили. Она не чувствовала боли в привычном смысле. Была лишь пустота, звенящая и бездонная, будто её душу уже наполовину вычерпали из тела. Страх ушёл. Холод ушёл. Осталась лишь эта тихая, странная отрешённость. И затем, сквозь этот туман, пробился его голос. Не приказ, не насмешка. Нечто тихое, хриплое, с непроизвольной дрожью на выдохе. — Ты молодец… — он выдохнул, и его губы, казалось, коснулись её волос у виска. Шёпот был таким тихим, что она могла его и вообразить. — Настоящий… отважный львёнок. Всё. Теперь можно. Можешь заснуть. Она заставила свои глаза, готовые навеки сомкнуться, найти его. Его лицо было очень близко. И в его глазах… льда не было. Тот блестящий, непроницаемый барьер, за которым он всегда прятался, растаял. Осталась лишь усталость, немыслимая усталость, и что-то ещё — сырое, обнажённое, похожее на облегчение. Или она уже бредила? Этот образ — его лицо без маски, его взгляд без стены — стал последним, что запечатлело её сознание, прежде чем тёмная, мягкая волна наконец накрыла её с головой и унесла в глубокий, безмолвный сон, где не было ни боли, ни войны, ни Малфоев. Только тишина.