Ничего не было

Сначала была не боль, а ощущение. Мягкость. Тепло. Как будто её укутали в толстое, нагретое на солнце одеяло и поместили в самое безопасное место во вселенной. В этом не было смысла, но и сопротивляться не хотелось. Потом, сквозь эту мягкую пелену, прокралась Боль. Не сигнал, а сама её сущность — тупая, всепроникающая, пульсирующая где-то в центре её существования. Её тело стало тяжёлым, как свинцовый слиток, прикованный к ложу. Открыть глаза? Невозможно. Да и незачем. Здесь, в этой тёплой темноте, было… терпимо. *** Время потеряло форму. Боль изменила консистенцию. Она больше не была монолитом. Она расслоилась на острые, жгучие вспышки в груди и общую, ноющую ломоту во всём остальном. Попытка поднять веки была похожа на попытку оторвать каменные плиты, приваленные к её глазницам. *** Мускулы не отвечали. Паника, приглушённая и далёкая, зашевелилась где-то на периферии. Она приказала руке пошевелиться — пальцу, хоть мизинцу! — чтобы проверить связь с реальностью. Ничего. Абсолютная тишина тела. Паралич. Но одна рука… одна рука была теплее. Значительно. Тепло было не внутренним, не от крови. Оно было внешним. Оно исходило из точки контакта на её ладони, распространялось по запястью. Кто-то… держал её за руку. Крепко. Так крепко, что это почти граничило с болью, но это была другая боль — якорь, привязывающий её к чему-то вне этого липкого, неподвижного кошмара. Как понять, где реальность? Мысль пронеслась холодной, чистой искрой. Что, если всё это — последние сигналы умирающего мозга? Мягкость, тепло, боль, эта рука… предсмертные галлюцинации. Ад или рай, сконструированный её подсознанием из обрывков памяти: боль от раны, тепло комнаты, запах вишни, чьё-то прикосновение… Или это и есть реальность? Она жива, но заточена внутри собственного тела, которое отказалось ей подчиняться? А эта рука… чья она? Морвенны? Нарциссы? Его? Она попыталась сосредоточиться на этом тепле, на точках давления — большом пальце, лежащем на её костяшках, ладони, обхватившей её кисть. Это было слишком конкретно, слишком детально для галлюцинации. Это было реально. И от этого осознания новая, более острая волна паники накатила изнутри, но не нашла выхода наружу, осталась криком, запертым в парализованной груди. Она была в ловушке. В сознании, которое работало, в теле, которое нет. И призрачная, тёплая рука где-то снаружи была единственной нитью, связывающей её с миром, который она не могла видеть или ощущать. Была ли это нить спасения или последняя цепь, приковывающая её к тюрьме, она не знала. *** Настал момент, когда командование достигло мышц. Веки дрогнули, затем медленно, с трудом, будто отягощённые вековым слоем пыли, приподнялись. Гермиона ждала ослепительной боли от света или, на худой конец, знакомых, успокаивающих тонов её комнаты в поместье Малфоев — тех самых, что она уже успела изучить до мельчайших трещин на потолке. Но ничего этого не было. Свет был приглушённым, рассеянным, без источника. Он не резал глаза, но и не успокаивал. Он был просто… нейтральным. Сероватым. И потолок… это был не её потолок. Он был высоким, сводчатым, и на нём, на бледно-сером фоне, тонкой серебряной краской был выписан изящный, ненавязчивый узор — не геральдические звери и не вычурные завитки, а что-то вроде стелющихся ветвей ивы или струящихся потоков воды. Красота была холодной,но впечатляющей. Она заставила шею повернуться влево. Боль от этого движения была глухой, отдалённой, словно её тело ещё не полностью вернулось к ней. И она увидела окно. Огромное, от пола до потолка, арочное окно, которое должно было заливать комнату светом. Но оно было закупорено. Не просто занавешено — запечатано тяжёлыми, бархатными шторами чёрного, как смоль, цвета. Они не просто висели — они были натянуты, закреплены так плотно, что не пропускали ни единой щелочки, ни намёка на внешний мир. По их краю, однако, шла тонкая серебряная вышивка, перекликающаяся с узором на потолке — какой-то абстрактный орнамент, похожий на магические руны, но лишённый очевидного смысла. Время суток было загадкой. Кровать была не просто мягче. Она была обволакивающей, как будто её тело погрузили в тёплый, податливый песок. Противовесом этой мягкости служило постельное бельё — не привычное нейтральное или простое, а из плотного чёрного шёлка с вышитыми по краям алыми, словно кровь, узорами в виде стилизованных драконов. Её укрывали два слоя: одеяло и сверху — тяжёлый, уютный плед серого кашемира. Но несмотря на это, и на характерный, успокаивающий треск и потрескивание дров в камине, её изнутри пронизывала мелкая, стойкая дрожь — остаточный холод шока, яда и кровопотери. С трудом повернув голову в другую сторону, она увидела прикроватную тумбу из тёмного полированного дерева. На ней, стояли массивные песочные часы в серебряном корпусе, тонкая статуэтка феникса, вздымающего крылья из червлёного золота, книга в кожаных переплётах… и фотография в простой серебряной рамке. Гермиона поморгала, пытаясь заставить зрение сфокусироваться на маленьком прямоугольнике. Сначала были лишь цветовые пятна. Потом проступили детали. Маленький мальчик. Платиновые, почти белые волосы, аккуратно зачёсанные, но один упрямый локон выбивался на лоб. Его лицо было озарено беззаботной, солнечной улыбкой, от которой щёки становились круглыми. А глаза… глаза были огромными, ярко-синими, цвета летнего неба над морем. В них не было и тени будущей насмешки или холода. Только чистая, безудержная радость. Его сзади, стоя на коленях, обнимала мать. Нарцисса, молодая, сияющая, её изящные руки нежно сомкнулись на груди сына, а подбородок лежал на его макушке. Её улыбка была мягкой, полной безграничной нежности и гордости. Сбоку, крепко держа мальчика за руку, стоял отец. Люциус Малфой. Его поза была прямой, но не напряжённой, а рука, держащая маленькую ладонь, выглядела не властной, а защищающей. Он смотрел не в камеру, а на сына, и в его обычно холодных глазах светилось такое тёплое, такое человеческое удовлетворение, что Гермиона не сразу признала в нём того же человека, что душил её в коридоре. Они были счастливы. Искренне, просто, всем своим существом. Это была не постановочная аристократическая фотография. Это был снимок семьи. Любящей семьи. Гермиона замерла, её дыхание спёрло в груди. Боль, холод, страх — всё это на мгновение отступило перед этим образом. Он был настолько чуждым всему, что она знала о Малфоях, настолько разбивал стену их ледяной жестокости, что её разум отказывался принимать эту информацию. И тогда взгляд её упала на подпись внизу фотографии, выведенную изящным, детским почерком: «Моё 6-летие. С мамой и папой. Люблю их. Д.Л.М.» Сердце сжалось от острой, невыразимой боли — не физической, а какой-то иной, более глубокой. Она смотрела на источник. На то, что было погублено, искажено, сломано этой войной, этим тёмным служением, этим наследием ненависти. Она видела не просто фотографию. Она видела потерю. Потерю для этого мальчика, для этих родителей, для всего мира. И в этой комнате, в этой чужой, роскошной, контролируемой клетке, эта фотография в простой рамке оказалась самым страшным и самым откровенным предметом из всех. Она показала ей пропасть, отделяющую монстра от человека. И заставила задуматься: что же должно было случиться, чтобы эти синие, океанские глаза стали такими ледяными и пустыми? Гермиона медленно, преодолевая слабость, которая, казалось, вросла в её кости, приподнялась, опираясь на локти. Каждое движение отзывалось глухой, ноющей болью в груди, но она заставила себя сесть, прислонившись к высокому, твёрдому изголовью. Мир на мгновение поплыл, но она зажмурилась, пока волна головокружения не отступила. Теперь, с новой точки обзора, комната предстала во всей своей масштабности. Она была не просто большой. Она была огромной. Высокие потолки терялись в полумраке. Стены, обшитые тёмным дубом, были уставлены книжными шкафами от пола до потолка — не просто полками, а массивными, резными монстрами, доверху набитыми старыми фолиантами в кожаных переплётах. Помимо кровати, здесь стоял низкий кофейный столик из чёрного дерева, а перед камином — одно глубокое кожаное кресло, повёрнутое спинкой к комнате, будто кто-то сидел там, наблюдая за огнём и не желая быть увиденным. Но главным было не убранство. Главным был запах. Он висел в воздухе густо, как дым, но это был не дым. Это была смесь: древесных и вишневых нот дорогого парфюма, старого пергамента … и чего-то сугубо личного, кожного, что она научилась узнавать. Комната пахла им. Драко Малфоем. Она была не в гостевой. Не в какой-то нейтральной комнате. Она была в его личном пространстве. В его святая святых. От этой мысли по спине пробежал холодок, смешанный с абсурдным, нелепым чувством вторжения. Она осторожно приподняла край одеяла и плед. Под ними она была одета не в своё старое бельё. На ней была длинная ночная рубашка из мягчайшего тёмно-зелёного шёлка — цвета Слизерина. Ткань была роскошной, непривычно нежной на её израненной коже. На ногах — тёплые, шерстяные носки. Кто-то позаботился не только о её лечении, но и о комфорте. Эта мысль была ещё более тревожной, чем пренебрежение. Она положила ладонь на грудь, туда, где должна была быть рана. Под тканью она нащупала повязку. Боль была, но это уже не была острая, разрывающая агония. Это было тлеющее, глубокое жжение, терпимое, но постоянное напоминание. Гермиона закрыла глаза, пытаясь натянуть рваные нити памяти. Картинки всплывали обрывками, как страшный, немой фильм: гнилостная вспышка, летящая прямо в неё. Его отец, толкающий её под удар. Невыносимый, жгучий холод, проникающий в самое нутро. И затем… взмах его палочки. Мгновенный, безжалостный разрез. Не заклинания — человека. Симус. Его тело, разваливающееся на две части… Она сглотнула ком в горле, чувствуя, как её тошнит. Его голос, кричащий отцу. Его руки, поднимающие её. Бег сквозь лес, заклинание невидимости. Его сломанный крик: «Морвенна!». Потом… холод. Пустота. И уже на самой грани, в предсмертном тумане, какой-то звук. Обрывок. Тихий, хриплый шёпот, который, вероятно, был лишь игрой её угасающего сознания, пытающегося найти утешение в конце: «…настоящий отважный львёнок… Можешь заснуть». Нет. Нет, это невозможно. Это была галлюцинация. Предсмертная агония, сплетающая последние обрывки страха, боли и какого-то абсурдного желания тепла. Малфой никогда, никогда не назвал бы её так. «Львёнок»? Это было бы признанием силы, принадлежности к Гриффиндору, чего-то положительного. Он бы скорее прошипел «упрямая грязнокровка» или «надоевшая проблема» даже у её смертного одра. Этот нежный, почти… ласковый тон был плодом её собственного умирающего мозга, жаждущего хоть какой-то человечности перед тем, как погрузиться в тьму. И всё же… откуда тогда эта комната? Эта забота? Эта фотография? Если бы он хотел, чтобы она умерла, он бы оставил её истекать кровью в лесу. Если бы хотел продолжить пытки, она бы очнулась в каменном мешке подземелья, а не в этой роскошной, пропитанной им комнате. Противоречие разрывало её на части. Рациональный ум настаивал на одном: он — монстр, и всё это — часть изощрённой игры, цель которой сломить её окончательно, заставив поверить в милосердие там, где его нет. Но какая-то другая, опасная часть, та самая, что увидела трещину в его броне на той горе, шептала: А что, если нет? Что, если тот обрывок голоса… был настоящим? Она отбросила эту мысль, как раскалённый уголь. Доверять ему, строить какие-либо предположения, кроме худших, было глупостью, граничащей с самоубийством. Она была его пленницей. Он убил Симуса на её глазах. Всё остальное — обстановка, одежда, даже эта душераздирающая фотография — было просто новыми декорациями в том же спектакле унижения и контроля. Она должна была помнить это. Держаться за эту истину, как за якорь. Всё остальное — иллюзия, ловушка для её ума и эмоций. И она, Гермиона Грейнджер, не должна была в неё попасться. Даже если эта комната пахла им так знакомо, что это пугало. Даже если воспоминание о том хриплом шёпоте заставляло что-то сжиматься у неё в груди совсем не от физической боли. Она открыла глаза и снова уставилась на фотографию на тумбочке. Счастливый мальчик с синими глазами. И холодный, безжалостный убийца, чей запах теперь наполнял её лёгкие. Одно и то же лицо. Одно и то же сердце, разбитое и перекованное в нечто чудовищное. Мысль — холодная, отточенная, как скальпель, прорезающая наркотическую пелену отчаяния прокралась в её голову. Гермиона застыла, её пальцы непроизвольно впились в шёлк простыни. Нет. Не чувства. Причина всегда была проще, грубее и страшнее. Полезность. Он сказал это сам, кричал отцу в лесу: «Она НУЖНА Темному Лорду! ЖИВАЯ!» Вот и весь её статус. Информация в её голове. Рычаг против Ордена. Живой трофей. И её выживание, эта комната, эта… забота — всего лишь инвестиция в сохранность актива. Всё остальное — её измученные нервы, её сентиментальность, её предательская память, цепляющаяся за тепло его руки и сломанный шёпот в лесу. Но мысль, как ядовитая змея, уже укусила и впрыснула свой яд. А что, если он знает? Что, если за всеми этими сеансами легилименции, под слоями вырванных воспоминаний о побегах и Ордене, он наткнулся на самое глубокое, самое тщательно закопанное? На школьные годы, на жгучее любопытство сквозь презрение, на раздражение, которое было лишь обратной стороной вовлечённости. На то, как её сердце билось чаще не только от страха, но и от вызова в его глазах. Нарцисса. Нет. Не стала бы. Её помощь была тонкой, интеллектуальной игрой в сокрытие, а не предательством. Легилименция? Возможно. Он был мастером. Могла ли какая-то тень, отголосок этого запретного интереса просочиться сквозь её защиту и попасть в его поле зрения? Это была уже паранойя. Чистейшая, разъедающая паранойя. Но в её положении паранойя была единственным здоровым инстинктом выживания. Доверять чему-либо здесь — было безумием. Доверять ему — самоубийством. Но если он знает… Если он видит эту слабость и играет на ней, выстраивая эту душевную пытку из кажущейся заботы, из обрывков человечности, чтобы потом, в самый подходящий момент, обернуть её против неё… чтобы заставить её просить, нуждаться, верить… Гермиона резко откинулась на подушки, закрыв глаза. Она должна была отбросить это. Запереть. Эта дверь, если её приоткрыть, вела в настоящую тьму, из которой не было возврата. Она должна была держаться за простые, жестокие факты: она — пленница. Он — тюремщик и убийца. Всё остальное — либо тактика, либо её собственная слабость, с которой нужно бороться так же яростно, как с внешним врагом. Её большой секрет оставался её собственным. Даже если для его сохранения требовалось заставить себя забыть, что он когда-либо существовал. Дверь отворилась без стука — мягко, на удивление бесшумно для таких массивных дубовых створок. В проёме, очерченная слабым светом из коридора, стояла Нарцисса. Она казалась призраком в этом полумраке — высокой, невесомой фигурой в платье цвета ночного неба, тяжёлый шёлк которого поглощал блики, оставляя лишь глухой, траурный блеск. Её волосы, обычно уложенные в безупречную гладь, сегодня были собраны в небрежный, но от этого не менее изящный узел на затылке, от которого на бледную кожу шеи спадало несколько серебряных прядей. — Милая, — её голос, мелодичный и сдержанный, разрезал звенящую тишину комнаты. — Ты пришла в себя. Слава Мерлину. Она вошла, и дверь закрылась за ней, отсекая последний луч извне. Её шаги по толстому ковру были беззвучны. Подойдя к кровати, Нарцисса не просто села на край — она опустилась, будто её собственные кости внезапно стали непосильно тяжелы. В её движениях читалась не просто усталость, а глубокая, копившаяся годами изнурённость. Она взяла руку Гермионы — холодную, с прозрачной кожей на тонких запястьях — в свои. Её пальцы были прохладными, тонкими, как слоновая кость, но сжимали они с неожиданной, почти судорожной силой. — Драко… — начала Нарцисса, и в её голосе прозвучала не маска светской беседы, а горечь. — Драко несколько дней не признавался мне, где ты. Отвечал односложно. Смотрел сквозь. Я только вчера… выпытала у него. Что ты здесь. В его… святилище. Она произнесла последнее слово без тени насмешки. Словно констатируя факт, одновременно чудовищный и неизбежный. — Судьба — странная ткачиха, — продолжила Нарцисса, её взгляд, синий и пронзительный даже в сумраке, скользнул по лицу Гермионы, по тёмным кругам под глазами, по бледным губам. — Недавно ты сидела у моей кровати,держа меня за руку. Теперь я у твоей. И ты выглядишь… ненамного живее, чем я тогда. Гермиона попыталась улыбнуться, но получилась лишь болезненная гримаса. Её горло сжалось. — Спасибо… что вы пришли, — прошептала она, и голос её звучал чужим, разбитым. Её глаза метнулись к запечатанным окнам, к мрачным книжным шкафам, впитывающим свет. — Значит… это действительно его комната. Нарцисса не ответила сразу. Её пальцы слегка погладили костяшки Гермионы — жест, одновременно утешающий и изучающий. Она улыбнулась в ответ, и в этой улыбке, отточенной годами светского общения, промелькнуло нечто неуловимое — тень печали, крохотная искра горькой иронии. Это было выражение, которое невозможно было прочесть однозначно, словно узор на воде, разрушаемый от малейшего дуновения. — Но об этом узнают… Астория! — вырвалось у Гермионы, и в голосе её прозвучала свежая, острая нотка паники. Она инстинктивно приподнялась на локте, и тупая боль в груди тут же напомнила о себе ледяным укусом. — Это выглядит странно… нелепо! Это может скомпрометировать всю вашу семью! Ещё больше, чем я уже это сделала. Нарцисса мягко, но твёрдо положила руку ей на плечо, заставляя опуститься обратно на подушки. Её прикосновение было прохладным и весомым. — Перестань, милая. Не трать силы на пустое, — её голос звучал ровно, почти монотонно, но в нём слышалась непреклонная воля. — Попасть в эти покои сложнее, чем добиться аудиенции у старого министра магии. Даже в былые времена. — Она слегка кашлянула в изящно сжатый кулак, и этот жест, такой светский и неестественный здесь, среди этой мрачной роскоши, казался особенно жутким. — Астория здесь не бывает. Люциус и Беллатриса — тоже. Да и я… я заглядываю сюда редко. Это его хранилище. Его крепость. Гермиона медленно повернула голову на подушке, её взгляд скользнул к огромному окну, наглухо запечатанному чёрным бархатом. «Его крепость…» мысль прозвучала тусклым эхом в измотанном сознании. Почему же я оказалась внутри её стен? Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и безответный. Тело, измученное кровопотерей и магическим ядом, ещё не принадлежало ей до конца. Каждая кость, каждый мускул ныли глухой, однотонной болью. Даже процесс мышления давался с трудом, словно мозг был засыпан тяжёлым пеплом. Каждая кость, каждый мускул ныли тупой, изматывающей болью. Даже мысль давалась с трудом, сквозь густой туман слабости. Мозг, обычно неутомимый, сейчас отказывался анализировать, цепляясь лишь за простейшие ощущения: тепло, боль, всепоглощающее желание снова провалиться в небытие. «Подумаю потом», — слабо пообещала она себе, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Нарцисса, с её обострённой, почти ясновидческой наблюдательностью, мгновенно уловила тень изнеможения на лице девушки. Она заметила, как взгляд девушки стал мутным, как пальцы бессильно разжались на шелке простыни. — Дорогая, мне пора, — её голос прозвучал мягко, но не оставлял пространства для возражений. — А тебе нужен сон, это лучшее лекарство. — На её губах снова мелькнула та самая утончённая, неуловимая улыбка. — Позвать Морвенну? Или распорядиться насчёт обеда? — Нет, спасибо, Нарцисса, я… — Гермиона автоматически начала отказываться, её пальцы уже привычным жестом нащупали холодный металл браслета на запястье. В этот момент её предательский желудок отозвался тихим, но отчётливым урчанием, нарушив тяжёлую тишину комнаты. Взгляд Нарциссы на миг задержался на новом, чужом украшении, впившемся в тонкую кожу запястья Гермионы. В её глазах не было ни вопроса, ни удивления — лишь быстрое, аналитическое скольжение взгляда, после которого она будто отложила эту деталь в ящик с пометкой «рассмотреть позже». Возможно, она уже побывала в мыслях Гермионы и знала ответ. Возможно, просто не хотела смущать её в этот момент. — Пожалуй, я скажу домовикам, чтобы тебя покормили, — решила она, уже поднимаясь. Её платье, тёмно-синий шелк, шитый серебряными нитями, бесшумно колыхнулся. Женщина уже развернулась, чтобы бесшумно скользнуть к двери, когда в голову Гермионе, будто осколок льда, вонзился вопрос, мучивший её все эти дни. Он вырвался наружу прежде, чем она успела обдумать последствия. — Нарцисса! — её голос прозвучал резко, почти крикливо, в тишине комнаты. Она торопилась, пока дверь ещё не закрылась. — Вы… вы ведь видели моё воспоминание. Про Теодора. Про тот разговор. Нарцисса остановилась. Плечи её на мгновение напряглись, будто под невидимым грузом. Затем она медленно обернулась. Её движения были плавными, но в них появилась новая, хищная осторожность. Она бесшумно вернулась к кровати, её взгляд скользнул к массивной дубовой двери, затем к стенам, будто выискивая невидимые щели. Лёгким, почти невесомым движением палочки, извлечённой из складок платья, она набросила на пространство вокруг них тихую, но плотную пелену модифицированного заклинания «Защиты от подслушивания». Воздух слегка задрожал и стал чуть более густым, звуки извне — потрескивание огня, скрип паркета — отступили, словно их отодвинули на несколько шагов. Только тогда она наклонилась к Гермионе, и её лицо, обычно такое бесстрастное, стало похоже на маску из бледного мрамора, за которой кипела напряжённая мысль. — Да, Гермиона, — ответила она, наклонившись так близко, что Гермиона ощутила лёгкий, холодный аромат корицы и свежести, исходящий от её кожи и волос. — Видела. Ты, наверное, хочешь спросить, почему этого не увидел Драко? Гермиона покачала головой, и это движение вызвало новый приступ слабости. — Нет. Я хотела поблагодарить за то, что он этого не увидел. — Она выдохнула, и в её голосе прозвучала неподдельная тревога. — Я боюсь… боюсь его реакции, если бы он узнал, что я стала свидетельницей… Я пока не разобралась, в чём дело, но можете не сомневаться — я не предам вас. Ни вас, ни… вашу семью. — Последние слова дались ей с трудом, но она произнесла их искренне, глядя прямо в синие, пронзительные глаза Нарциссы. Та лишь медленно моргнула. Длинные, пепельные ресницы опустились и поднялись. В этом простом жесте было столько смысла: я знаю. Я всегда это знала. И мне не нужны твои клятвы. Ни слова вслух. Лишь беззвучное, полное усталой мудрости понимание, которое было страшнее и ценнее любых заверений. Она выпрямилась, её силуэт снова стал строгим и отстранённым. Чары рассеялись беззвучно. Она легонько, почти матерински, поправила край одеяла на плече Гермионы, её пальцы на миг коснулись щеки девушки — прикосновение было прохладным и мимолётным, как дуновение ветра из щели в заколдованном окне. — Отдыхай, Гермиона, — сказала она уже от двери, и её голос снова приобрёл светскую, ровную интонацию. — Ты нужна мне живой и в здравом уме. Остальное… подождёт. *** После тяжёлого, но целительного сна, Гермиону накормили. На серебряном подносе, принесённом бесшумной Морвенной, стояла глубокая фарфоровая чашка с дымящимся, наваристым куриным бульоном, от которого исходил непривычно насыщенный, почти осязаемый аромат. Рядом лежали тонкие, золотистые сухарики и несколько небольших, изящных бутербродов с нежным паштетом и свежей зеленью. И чай — не в жестяной кружке, а в тонком фарфоре, с медовым цветом и запахом мяты, мелиссы и чего-то ещё, успокаивающего нервы. Для Гермионы, чей рацион последние месяцы состоял из безвкусной овсяной каши, чёрствого хлеба и жидких, холодных похлёбок (как она вскоре узнала, «по распоряжению молодой госпожи Астории, для поддержания должного смирения»), эта еда была не просто пищей. Она была ощущением. Тепло бульона, согревающее изнутри, хруст сухарика, тающий на языке паштет — каждое ощущение было таким ярким, почти болезненным напоминанием о мире, где существует не просто пропитание, а вкус, забота, нормальность. Она ела медленно, почти церемонно, сжимая в дрожащих пальцах ложку, чувствуя, как каждый глоток возвращает ей не только силы, но и горькое осознание того, чего её лишали. Она никогда не жаловалась, не унижалась, прося больше. Её гордость была последним бастионом. Но сейчас этот бастион обстреливали изнутри простой человеческой нуждой, утолённой с такой жестокой щедростью. — Мисс, Морвенна так рада, что вы живы, что вы здесь, — бормотала домовиха, её большие глаза наполнялись слезами, пока она поправляла складки на покрывале. — Молодой хозяин… он спас вас. — Да, и в этом ему помогла ты, — тихо ответила Гермиона, заставляя себя улыбнуться. Она протянула руку, коснулась тёплой ладони домовихи. Это был жест благодарности, но и цепляние за крупицу нормальности в этом безумном мире. — Ты — отличная целительница. В голову пришёл холодный, безжалостный вопрос: а рада ли она своему спасению? Перед её внутренним взором, ярче любого заклинания, вспыхнули картины. Глаза Рона. Не яростные, не полные решимости, как в бою, а сломленные, пропитанные такой всепоглощающей мукой, что от одного этого воспоминания сжималось горло. Крик Симуса, обрывающийся на полуслове. Искажённые гримасы боли и ярости на лицах тех, кто шёл в атаку, зная, что идут на верную смерть. Ради неё. Сколько жизней? Пять? Десять? Двадцать? Целые семьи, разрушенные попыткой вырвать из плена одну девушку. «Одна грязнокровка не стоит этого». Его слова, брошенные с ледяным презрением на том утёсе, теперь обрели чудовищный, неопровержимый вес. Он был прав. Не в своём расизме, а в холодной арифметике войны. Она стала якорем, который тянет её друзей на дно. Самой дорогой валютой, за которую они платили кровью. Тихая, глухая печаль накрыла её с головой, тяжелее бархатных одеял. Это была не жалость к себе. Это было осознание ужасной, невыносимой правды: она предпочла бы сейчас лежать в сырой, безымянной могиле на том лесном склоне, чем быть вот этим — живым трофеем, причиной гибели других, вещью в позолоченной клетке, чьё существование отмерялось чужими прихотями. Рабыней. Даже мысленно произнеся это слово, она почувствовала приступ тошноты. Не физической — душевной. Это была смерть при жизни, медленное удушение всего, чем она была: воли, независимости, права на выбор. Худший страх, липкий и холодный, заполз в самое сердце: Орден может проиграть из-за неё. Не потому что она важна стратегически, а потому что она стала их ахиллесовой пятой, эмоциональной ловушкой. Они будут бросаться в самоубийственные атаки, терять людей, принимать неверные решения, пытаясь её спасти. И Гарри… Гарри. Леденящий ужас сковал её. Она знала его. Знало его упрямство, его чувство вины, его рыцарский, самоубийственный долг. Он не оставит её здесь. Рано или поздно эта мысль созреет в его голове: не массовый штурм, а тихая, отчаянная вылазка. Пробраться в самое логово змея. И это будет его смертный приговор. Драко, Беллатриса, ловушки поместья, сама аура этого места — всё будет против него. Он погибнет. Из-за неё. Гермиона сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Слёз не было. Была только каменная, беспросветная тяжесть. Она спаслась от смерти, чтобы стать орудием гибели для тех, кого любила. И в этой чудовищной уравниловке её собственное существование в этой роскошной комнате, пропитанной запахом её тюремщика, казалось самым страшным наказанием из всех возможных. — А где Малфой? — Гермиону мучал этот вопрос с самого её пробуждения. Теперь она совершено не знала,как с ним разговаривать,как и не знала,как он будет реагировать на неё и вести себя. В тот день они оба покрылись трещинами и приоткрыли друг другу свои секреты, которые отчаянно старались скрыть. — Ох,его вызвали на задание, — опустила уши домовиха — на срочное задание. Он ушел незадолго до того,как к мисс пришла миссис Малфой. — Морвенна начала шептать, — Он не хотел уходить,но ему пришлось — вдруг она резко остановилась,словно поняла,что сболтнула лишнего. Гермиона позволила себе слабую, почти призрачную улыбку, направленную больше в пространство, чем на перепуганную домовиху. Да, она могла бы надавить. Использовать её явную привязанность, задать ещё пару осторожных вопросов. Но совесть, эта упрямая, неистребимая часть её, сжалась в болезненный комок. Морвенна и так натерпелась из-за неё. После той роковой попытки побега, которая обернулась публичным унижением и лишь ужесточило её плен, домовиху наверняка ждало бы жестокое наказание за «недосмотр». Лишь внезапное, резкое распоряжение Драко отослать её куда-то спасло Морвенну от чего-то ужасного. Он защитил свою слугу. Поступок, не вписывающийся в образ абсолютного чудовища и оттого ещё более сбивающий с толку. И сама она… боги, как она устала. Устала не физически — хотя тело всё ещё ныло и дрожало — а ментально, до самых глубин души. Устала от этой постоянной войны на два фронта: внешней, с цепями, браслетами и угрозами, и внутренней, с анализами каждого слова, каждого взгляда, с попытками разгадать невысказанные мотивы, отличить ложь от опасной полуправды. Её разум, её главное оружие, был изношен до предела, как клинок после сотни сражений. Сейчас, в этой временной, обманчивой тишине, ей отчаянно нужен был не сон, а именно отдых. Приостановка этой бесконечной игры. Возможность просто быть, не вычисляя каждый следующий ход. Пусть даже ненадолго. Но она знала — это лишь затишье. Пауза в симфонии насилия и интриг. Как только её тело окрепнет, как только он вернётся, игра продолжится. Игра на выживание, где ставки выросли до небес. Потому что теперь на кону было не только её физическое существование, но и остатки её рассудка, её воли и те жалкие, запретные осколки чего-то, что она боялась даже назвать пониманием. Ей предстояло снова надеть маску, снова стать расчётливой, снова пытаться читать между строк в серых глазах, которые теперь хранили память о её сломе. Она кивнула Морвенне, давая понять, что вопросов больше не будет, и закрыла глаза. Не чтобы спать, а чтобы на короткий, драгоценный миг отключиться от этого ада и просто послушать, как тикают песочные часы на его тумбочке, отмеряя время до его возвращения. *** На следующий день, пропитанный странной, звенящей тишиной, Гермиона приняла решение. Она не могла больше оставаться в этой комнате. Драко не вернулся. Вчерашние сутки прошли без единого звука за дверью. Возможно, он не вернулся в поместье вовсе. А возможно — и эта мысль въелась в сознание острой, унизительной занозой — он не вернулся именно сюда, потому что она была здесь. Его святилище, его «храм», осквернённый присутствием пленницы, грязнокровки, живого напоминания о его собственном провале, о той трещине, что дала о себе знать на краю скалы. Сама Гермиона не горела желанием встречи. Противоречивые чувства — остаточная благодарность за спасение, леденящий ужас от его действий на поле боя, мучительная неопределённость — всё это сплелось в тугой, болезненный клубок у неё в груди. Ей нужно было всё обдумать, разложить по полочкам, найти новую точку опоры. Но её мозг, перегруженный болью, шоком и эмоциональными бурями, отказывался работать как следует. Ему, как и телу, требовалось восстановление. А восстановиться под пристальным, невидимым взглядом его вещей, под гнетом его запаха, в пространстве, пропитанном его противоречивой сущностью, ожиданием его прихода, было невозможно. После утренней перевязки, Гермиона медленно спустила ноги с невероятно мягкой постели. Пол под босыми ступнями был холодным, полированным деревом. Своих старых, стоптанных туфель она не нашла. Не нашла и новых. Вместо них она надела толстые, шерстяные носки того же тёмно-зелёного оттенка, что и ночная рубашка. Они были невероятно тёплыми, почти жаркими, как будто их наколдовали специально, чтобы компенсировать ледяную стужу паркета и общую сырость камня за стенами. Она натянула их и встала, чуть пошатываясь от слабости. Перед тем как уйти, она на миг замерла, окидывая комнату долгим, прощальным взглядом. Высокие потолки, ряды книг, тлеющие угли в камине, фотография на тумбочке… Она впитывала этот образ, зная, что, скорее всего, больше сюда не вернётся. То, что он привёл её сюда, было ошибкой. Вспышкой паники, минутной слабостью. Теперь он, наверняка, сожалеет об этом. И как только она пересечёт порог, он прикажет провести здесь тотальную, магическую стерилизацию. Выжечь каждый микрон воздуха, на который могло попасть её дыхание, очистить каждый предмет от невидимого отпечатка её присутствия. Она представляла, как домовики в ужасе трут полы особыми растворами, как палочка его или кого-то другого выпускает в пространство очищающие вихри, сметающие даже память о её запахе. Это была бы логичная, завершающая точка в этом абсурдном эпизоде. Гермиона отвернулась и сделала шаг к двери, но мысль, упрямая и болезненная, догнала её. Школа. Тот Драко Малфой, с напудренными от высокомерия ноздрями, для которого каждое нечаянное прикосновение к её рукаву было личным оскорблением. Он смотрел на неё тогда с таким откровенным, физиологическим отвращением, что её сердце, юное и ранимое, сжималось каждый раз от немой, глухой боли. Она была для него тогда не человеком, а пятном. Сейчас же он сам останавливал ей кровь. Его руки, не дрогнув, работали над её раной. Она резко тряхнула головой, отгоняя этот ход мыслей. Нет. Не нужно строить иллюзий. Он просто вырос. Прошёл через войну, где кровь — чистокровная, полукровная, маглорождённая — давно перестала быть абстракцией. Она стала будничной грязью, которую просто смывают с рук и мундира. Его брезгливость стёрлась, как стёрлись многие другие человеческие черты, заменённые холодной эффективностью солдата. Вот и всё. Не более того. Слишком часто её сердце, вопреки воле разума, делало робкий, глупый прыжок в пустоту. Слишком часто она ловила себя на мысли: «А что, если?..»Что, если он способен увидеть в ней не «грязнокровку», не «подружку Поттера», а просто… Гермиону? Что, если за этой маской холодной жестокости скрывается нечто иное? Но каждый раз надежда разбивалась о ледяную стену реальности. Каждый проблеск чего-то, отдалённо напоминающего человечность, сменялся новым актом безжалостности, новым унижением. Чудо не происходило. Так почему оно должно произойти сейчас? Из-за того, что он не дал ей истечь кровью? Это была базовая прагматика, а не милосердие. Чёрт! Да он женат. Этот факт врезался в сознание, как лезвие, отсекая все абсурдные, предательские мысли. Астория Гринграсс. Его законная жена. Красивая, чистокровная, подходящая. Мысль о ней вызывала не ревность — для ревности нужно было хоть какое-то право, которого у неё не было и никогда не будет. Вызывала лишь горькое, унизительное осознание своего места в его мире: она была пленницей, проблемой, вещью. Ничем более. Почему она вообще об этом думает? Это было слабостью. Опасной, глупой слабостью, которая могла стоить ей последних остатков самоуважения и, возможно, жизни. Чтобы отогнать эти мучительные мысли, Гермиона, словно в трансе, подошла к стенам, заставленными книгами. Это была её стихия, и здесь она чувствовала себя хоть немного увереннее. Система была безупречной, дотошной, очень по-мальфойски. Два огромных шкафа были отведены под прочитанное. Книги стояли не просто в алфавитном порядке, а, казалось, по какой-то сложной, внутренней классификации — магические дисциплины, исторические периоды, философские трактаты. Её взгляд сразу выхватил знакомый корешок: «История Хогвартса». Рядом стояли труды по трансфигурации высшего уровня, древние фолианты по астрономии, даже несколько магловских философов в изящных, но чуждых этому миру переплётах. Она узнавала многие названия — сама прошла через эти страницы. Но были и такие, о которых никогда не слышала: «Хроники Тёмных Войн: неогласованные пакты», «Энергия крови: табуированные ритуалы», «Психомантия: искусство чтения души». Их сами названия заставляли поёжиться. Следующие два шкафа ждали своей очереди. Будущее прочтение. Здесь преобладали мрачные тома: «Совершенствование некромантии», «Зелья невыразимой муки», «Проклятия, разрывающие душу», «Последствия использования темной магии». Война диктовала свои приоритеты. Но среди этого арсенала ужаса выделялись и другие — исторические исследования, труды по политической стратегии, даже трактат по архитектуре древних магических цивилизаций. Его ум жаждал не только разрушения, но и понимания рычагов власти, корней, которые питали само это древо ненависти. И тут её взгляд приковала одна книга. Она стояла особняком, не в шкафу, а на отдельной полке у кресла, как на пьедестале. Массивный фолиант в переплёте из тёмной, почти чёрной кожи, с тиснёным серебром гербом Малфоев на обложке. «Генеалогическое древо Дома Малфой: кровь, долг и наследие». Она стояла первой. Не в ряду «прочитанных», а как отдельный, сакральный объект. Корешок был потрёпан от частого использования, углы слегка замяты. Эту книгу не просто читали. Её перечитывали. Вновь и вновь вглядываясь в ветвистые линии, уходящие в глубь веков, в имена предков, в историю долга и наследия, которое теперь лежало на его плечах непосильным, кровавым грузом. Ведьма не удержалась. Пальцы, ещё слабые, сами потянулись к массивному фолианту. Кожа переплёта была холодной и живой на ощупь, будто спящее животное. Она приоткрыла тяжёлую, позолоченную застёжку, и книга беззвучно раскрылась на нужной странице, будто ожидала её. Это был девятнадцатый том. Хроники, ведущиеся не пером, а самой магией крови. Текст на страницах не был напечатан; он проявлялся — ровные строки изящного, витиеватого шрифта, возникавшие из глубины пергамента, как воспоминания из небытия. Это была живая история, и метки вносились сами собой — рождение, смерть, ключевые повороты судьбы. Никакая человеческая рука не могла здесь ничего исправить или подделать. Это была безжалостная, объективная правда рода. Гермиона пробежала взглядом по знакомым именам, пока не нашла нужное. Люциус Амброксос Малфой, сын Абраксаса и Амалии, волшебник чистейшей крови. Родился 9 сентября 1954 года. В 1965 году получил письмо из Школы Чародейства и Волшебства «Хогвартс», зачислен на благородный факультет Слизерин, удостоен звания старосты факультета. Утроил состояние Дома Малфоев, обрёл право голоса в Визенгамоте, значительно упрочил влияние семьи. Вступил в брак с Нарциссой Блэк. От союза сего явился на свет великий наследник, отмеченный Родом — Драко Люциус Малфой… Сердце Гермионы замерло, а затем забилось с новой, тревожной силой. Отмеченный Родом. Её пальцы непроизвольно сжали край страницы. Это была не метафора. Это был термин, который она встречала лишь в самых древних, полузапретных гримуарах, которые когда-то изучала из чистого любопытства. Сказки, как считали многие. Мифы о магах, рождённых не просто с силой, а с наследственной миссией, отпечатанной в самой крови. О «законных наследниках» древних семей, чья магия была глубже, интуитивнее, почти… сознательной. Это объясняло его неестественную силу в легилименции, его леденящую хватку в бою, ту самую уверенность, что граничила с предвидением. Он не просто талантливый тёмный волшебник. Он — проявление воли своего Дома. Его сила коренилась не только в умении, но в самом его существе. Это делало его не просто опасным. Это делало его уникальной угрозой. И самый леденящий вывод пришёл мгновенно: Тёмный Лорд, возможно, не знает. Волдеморт гордился своим исключительным происхождение от Слизерина, но он был выскочкой, самозванцем в глазах истинной аристократии крови. Он собирал древние семьи под свои знамёна, но едва ли допускал мысль, что среди его слуг может скрываться тот, чья врождённая, родовая сила потенциально могла бы… конкурировать. Если бы он узнал, что Драко не просто верный пёс, а отмеченный наследник одной из самых могущественных династий, это изменило бы всё. Из орудия Драко мгновенно превратился бы в соперника. В цель. Мысль висела в воздухе, тяжелая и взрывоопасная. Гермиона стояла в самой сердцевине лабиринта, держа в руках ключ к одной из его самых охраняемых тайн. Тайне, которая могла стать либо его смертным приговором, либо… нет, не оружием для неё. Никогда. Но знание это было силой. Опасной, двусмысленной силой, которая жгла её ладони. Она медленно закрыла книгу. Золотая застёжка щёлкнула с тихим, но неумолимым звуком, словно захлопнув дверь в некое запретное пространство. Она отступила от полки, её спина упёрлась в холодный край кресла. Воздух в комнате, уже насыщенный его присутствием, теперь казался заряженным новым, зловещим смыслом. Она смотрела на ряды книг, на потухший камин, на ту самую фотографию счастливого мальчика. Отмеченный Родом. Это не было благословением. В мире, который они создали, это было проклятием, тяжёлым, как наследственная болезнь. И она, Гермиона Грейнджер, теперь знала об этом. Знание это было ядовитым подарком, который она не просила и не знала, как теперь с ним жить. *** Девушка вышла из его комнаты, плотно прикрыв за собой дверь, будто пытаясь запереть внутри не только пространство, но и тяжесть только что обретенного знания. Мысли вихрем крутились в голове, складываясь в опасную, запретную мозаику. «Отмеченный Родом». Эти слова жгли сознание. Ей нужно было найти Нарциссу. Немедленно. Пусть войдёт в её разум и похоронит это воспоминание так глубоко, чтобы даже тень его не просочилась. Или, что ещё лучше, сотрет начисто. Потому что если Волдеморт, по какой-то причине, решит порыться в её голове… это будет смертным приговором для Драко. Мысль о таком вторжении заставила её содрогнуться, но не из страха за себя — из леденящего ужаса за ту бездну, которая откроется, если её догадка верна. — Грейнджер. Голос, мужской, спокойный и слишком близкий, заставил её вздрогнуть и резко обернуться. В полумраке коридора, прислонившись к резной дубовой панели, стоял Блейз Забини. Он был без мундира, в простой, но дорогой тёмно-бордовой рубашке, рукава небрежно закатаны до локтей. Его карие глаза, обычно насмешливые и ленивые, сейчас пристально сканировали её с ног до головы, выискивая малейшую деталь, нестыковку. — Ты идёшь… от Малфоя? — спросил он, и в его ровном тоне прозвучало не праздное любопытство, а целенаправленный интерес. — Нет, — соврала она слишком быстро, голос прозвучал выше обычного. — Я… убиралась здесь. Блейз медленно, преувеличенно обвёл взглядом её руки — пустые, затем скользнул по её фигуре в теплой ночнушке. — Без тряпок и швабры? — приподнял он одну идеальную, скептическую бровь. — И в таком… рабочем облачении? — Да, — выдавила она, чувствуя, как жар стыда и раздражения поднимается к щекам. Ей смертельно не нравился этот тон, этот взгляд, этот тихий, но настойчивый допрос. — Я уже всё убрала на место. — Ну и сволочи, эти Малфои, — покачал головой Блейз, но в его словах не было сочувствия, лишь циничная констатация. — Заставляют тебя убираться после такого дня. — Он коротко кивнул в сторону её груди, где из-под выреза ночнушки виднелся край белой повязки. — Кстати, очень… практичная форма для такой задачи. — На его губах заиграла та самая, знакомая со школы, ухмылка — полунасмешливая, полузаинтригованная. — Я… — Гермиона замялась, её мозг лихорадочно искал хоть какое-то правдоподобное объяснение. — Мне нечего было надеть. Вся одежда в стирке. Забини медленно помотал головой, явно не веря ни единому слову. Его взгляд стал пристальнее, почти аналитическим. — Как скажешь, Грейнджер, — протянул он, делая шаг ближе. Теперь от него пахло дорогим табаком и лёгким, сладким одеколоном. — Только вот совет: если встретишь Асторию… лучше вообще рта не открывай. Хотя… — он сделал театральную паузу, и ухмылка стала шире, — …ах, да. Ты же его личная рабыня. Какие могут быть вопросы? Он произнёс это так, с такой нарочитой, почти карикатурной интонацией, что стало ясно — он сам в эти слова не верит. Для него это была ширма, роль, которую она играет, и он видел, что за этой ролью есть нечто большее. Гермиона решила последовать его же совету и просто молчать. Она опустила взгляд, сосредоточившись на узорах паркета. Блейз что-то знает. Или догадывается. Или хочет выяснить. Разговаривать с ним было сложно — он был умён, наблюдателен и непредсказуем. Но это не было отвратительно. В отличие от Флинта, Макнейра или даже холодной формальности Люциуса, Блейз Забини не смотрел на неё как на грязнокровку или даже как на рабыню. Он смотрел на неё как на Гермиону Грейнджер — интересную, опасную загадку. — Мне нужно идти, — торопливо бросила она, пытаясь проскользнуть мимо него, к безопасной тени дальнего коридора. Но он блокировал путь не движением, а просто своим присутствием и следующим вопросом, заданным с той же обманчиво-весёлой ухмылкой: — Гермиона, а Малфой у себя? Вопрос повис в воздухе, нагруженный двойным смыслом. «У себя» — в поместье? Или «у себя» — в своих покоях, откуда она только что вышла? Она сглотнула, чувствуя, как сухость во рту становится невыносимой. Что он мог знать? Что видел? Что почувствовал? — Насколько мне известно, его нет уже несколько дней, — ответила она, заставив себя поднять взгляд и встретиться с его изучающими глазами. В её голосе прозвучала вымученная нейтральность, но внутри всё сжалось. — Лучше узнай у Астории. Блейз медленно кивнул, его взгляд, острый и насмешливый, продолжал сканировать её лицо, будто читая между слов. — Конечно, — согласился он. Он наконец отступил на шаг, давая ей пройти. Но его молчаливое, заинтересованное присутствие висело у неё за спиной, будто физическое давление, пока она почти бежала по холодному коридору к покоям Нарциссы. Ей нужно было к Нарциссе. Немедленно. Потребность обсудить всё, что она узнала, всё, что почувствовала, всё, чего испугалась, была почти физической. Слишком много мыслей, слишком много опасных знаний и противоречивых эмоций бушевало внутри. Если она не выплеснет это, не разложит с помощью холодного, расчётливого ума Нарциссы, она сойдёт с ума. Или совершит какую-нибудь роковую, импульсивную ошибку. Она постучала в знакомую дверь, и её пальцы дрожали — не от слабости, а от нервного напряжения. Ей нужен был её союзник. Единственный человек в этом аду, кто говорил с ней на одном языке — языке скрытых смыслов, интеллекта и выживания. Дверь в покои Нарциссы была заперта. Не просто закрыта — а наглухо, с ощутимым магическим барьером, который отдавал лёгким холодом при приближении. Прежде чем Гермиона успела постучать второй раз, с тихим, но отчётливым хлопком в воздухе перед ней материализовалась домовиха. Она была старше Морвенны, её кожа напоминала сморщенный пергамент, а огромные глаза, цвета мутного янтаря, смотрели с удивленным ожиданием. На ней было чистое платье из мягкой ткани яркого цвета, перехваченное излишне большим, нелепым бантом у шеи. Несмотря на разницу в возрасте, сходство с Морвенной было пугающим — та же вытянутая форма лица, те же длинные пальцы, та же абсолютная, безропотная преданность, застывшая в каждой морщинке. — Мисс, меня зовут Миппи, — произнесла она спокойно.— Хозяйки сейчас нет в поместье. Чем я могу вам помочь? — Я… мне очень нужно с ней поговорить, — выдохнула Гермиона, и в её голосе прозвучала неподдельная, почти детская мольба. Она чувствовала себя потерянной, и эта запертая дверь казалась последним препятствием перед полным отчаянием. Миппи медленно, со скорбью, покачала головой. Её большие уши поникли. — К сожалению, я не могу вам помочь, — проскрипела она. — Миссис уехала с хозяином Люциусом. На выходные. Она не хотела, — тут Миппи понизила голос до конспиративного шёпота, — но хозяин настоял. Сказал, ей нужно сменить обстановку. Отдохнуть от… — её взгляд скользнул по лицу Гермионы и тут же опустился, — …от всего. «От всего». От войны. От сына. От пленницы, принесшей в дом новую порцию хаоса. От Беллатрисы. От этого гниющего на корню существования. Гермиона кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Волна полнейшей беспомощности накрыла её с головой. Она молча развернулась и побрела прочь, обратно в свое крыло. Долгий путь по бесконечным, холодным коридорам, которые сегодня казались особенно враждебными и пустыми, отозвался в её теле новой, дрожащей слабостью. Ноги, ещё не оправившиеся после ранения и долгого лежания, подкашивались, заставляя её хвататься за резные выступы стен. Каждый шаг отдавался ноющей болью в груди. Добравшись наконец до своей комнаты — не его убежища, а её старой, знакомой клетки — она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. Что теперь делать? План рухнул. Без Нарциссы она была безоружна перед этим знанием, которое жгло её изнутри. Перед воспоминаниями, которые могли погубить не только её, но и его. И тогда, сквозь панику, пробилась одна, чёткая, леденящая мысль, которую она ухватилась как за якорь: ей нельзя бывать у Лорда. Пока она остаётся «личной проблемой» Драко Малфоя, пока её ценность находится под его контролем, Волдеморт не станет вникать лично. Это была их защита. Хрупкая, ненадёжная, но защита. Значит, нужно было сделать так, чтобы эта ситуация не менялась. Она стояла посреди своей старой комнаты, и контраст бил по всем чувствам. После насыщенного, почти гнетущего воздуха его покоев — смеси кожи, вишни, старого пергамента и невысказанного напряжения — здесь пахло цветами и слабым, призрачным ароматом безнадежности. Не было запаха вишнёвого парфюма. Не было его запаха. Эта комната была пустой в самом фундаментальном смысле — в ней не осталось следов ничьей личности, кроме её собственной, и то лишь в виде затаённого страха и усталости. Мысль о ванне была физически притягательной — смыть с себя остатки его присутствия, запах лечебных зелий, весь этот слой пережитого кошмара. Но когда она посмотрела на дверь в примыкающую ванную, её тело, будто налитое свинцом, ответило глухим отказом. Мускулы дрожали от непосильной нагрузки, ноги едва держали. Даже просто дойти и наполнить ванну казалось подвигом, равным переходу через горный хребет. Поэтому она, почти не думая, забралась под своё привычное одеяло. Оно не обволакивало, как в его комнате, а просто лежало сверху. Она легла на свой матрас, который после его кровати казался досками. И закрыла глаза. Здесь, в этой безликой, пахнущей пустотой клетке, не было книг с опасными тайнами, не было фотографий счастливого мальчика и памяти о чьей-то руке, сжимающей её ладонь в смертельном захвате. Здесь была только она, тёмный потолок и гулкая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь биением её собственного, уставшего сердца. Сон накрыл её не волной, а словно тяжёлый, чёрный мешок, наброшенный на голову. Бессознательное бегство от реальности, в которой не осталось точек опоры. *** Ещё несколько дней тянулись в звенящей, тягучей пустоте. Время, лишённое событий, становилось пыткой само по себе. Её навещала только Морвенна, появлявшаяся с тихим хлопком для перевязки. Рана на груди, под тщательно наложенными повязками, затягивалась магически быстро, но оставляла после себя ломоту и неприятное, стянутое ощущение на коже. От домовихи же она узнала, что старшие Малфои — Люциус и Нарцисса — всё ещё не вернулись с того самого, навязанного «отдыха». Поместье, и без того наполненное призраками, теперь казалось ещё более безлюдным и заброшенным. Драко к ней не приходил. Но его присутствие витало в воздухе, тяжёлое и неоспоримое. Она видела его. Её окна выходили не просто в сад, а на огромную, ухоженную лужайку. Сейчас она была превращена в тренировочное поле. И сегодня, собрав остатки сил, Гермиона вышла на маленький, каменный балкончик своей комнаты, вдохнуть воздух, не пропахший отчаянием и тоской. И её взгляд сразу же поймал его. Драко. Он был центром бури спокойной, сконцентрированной ярости. Несколько заколдованных манекенов — не простых чучел, а извивающихся, атакующих в ответ конструкций из темного дерева и металла — кружили вокруг него. Он отрабатывал ближний бой, но это не было грубым мордобоем. Его движения не были просто быстрыми. Они были пластичными. Каждый удар, каждый блок, каждый стремительный разворот был лишён малейшего намёка на суету. Он двигался как крупный хищник — пантера или ледниковая змея — где мощь скрывалась под обманчивой грацией. Кулак, обёрнутый полосами бинта, врезался в «грудную клетку» манекена с глухим, костяным стуком, заставляя конструкцию отлетать. Локоть, резкий и точный, ломал «челюсть» другому. Нога, описав короткую, сокрушительную дугу, выбивала основание из-под третьего. Он не просто бил. Он разрушал с пугающей, почти математической эффективностью. Рядом, на простом деревянном столе, лежал его арсенал: несколько длинных, тонких кинжалов с матовыми клинками, не отражавшими солнца, и пара более коротких мечей с изогнутыми гардами. Периодически, не прерывая танца с манекенами, он отскакивал к столу, меняя оружие. Его пальцы привычно обхватывали рукояти, клинки становились продолжением его рук — молниеносные выпады, отточенные до микрона, рассекали воздух со свистом, оставляя на манекенах глубокие, ровные насечки. Это был не спорт. Это было ремесло. Ремесло убийцы, оттачивающего своё самое страшное оружие — собственное тело. Было лето, и полуденное солнце палило нещадно. В какой-то момент, отбросив очередной обездвиженный манекен, он рывком сдёрнул с себя темную, промокшую насквозь футболку и швырнул её на траву. Гермиона замерла. Воздух словно вытеснился из её лёгких. Его тело было… изваянием. Не просто накачанным, а отточенным. Каждый мускул, от напряжённых дельтовидных мышц плеч до чёткого рельефа пресса и косых мышц на боках, был высечен будто из мрамора, ожившего и наполненного скрытой силой. Кожа, бледная, как и всегда, лоснилась от пота и солнца, подчеркивая каждую впадину и выпуклость. На его спине играли мышцы — широчайшие, напоминавшие сложенные крылья, трапеции, ромбовидные — они плавно перетекали друг в друга при каждом движении, живой рельефный ландшафт силы и контроля. Он был невероятно привлекателен в самом первобытном, животном смысле этого слова — воплощением физического совершенства, опасного и неоспоримого. Она зависла, забыв о боли, о страхе, о всём на свете, всматриваясь в эту игру мышц на его спине, в то, как капли пота скатывались по хребту, исчезая в тени поясницы… И вдруг — он повернулся. Не к манекенам. Не к столу с оружием. Чётко, будто всё это время чувствовал её взгляд на своей коже, он повернул голову и устремил взгляд прямо на неё. Серые глаза, обычно холодные, сейчас были яркими от физического напряжения, широко раскрытыми. Они встретились с её, застигнутыми врасплох карими глазами. Время остановилось. Гермиона почувствовала, как жаркий румянец, предательский и неумолимый, залил её щёки и шею, будто её подставили открытому пламени. Она была поймана. На месте преступления. А он… он лишь слегка кивнул. Один короткий, ничего не значащий кивок. Ни улыбки, ни усмешки, ни злости. Это была картина, от которой следовало отвернуться. Сразу. Но её ноги словно вросли в каменные плиты балкона. Глупое, жгучее любопытство, смешанное с леденящим предчувствием, держало её на месте, как наваждение. Астория подошла со стороны дома неспешной, лёгкой походкой. В её руках был небольшой серебряный поднос с кувшином и двумя бокалами — жест, странный. Она подошла к Драко, который остановился, чтобы перевести дыхание после, и без тени сомнения обвила его вспотевшую шею бледными, изящными руками. Она потянула его вниз, к себе, и их губы встретились. Астория была сегодня ослепительна — в лёгком платье цвета морской волны, её волосы уложены в сложную, но будто небрежную причёску. Она улыбалась, и в её улыбке сияла не просто радость, а некое торжество, как у игрока, сделавшего верную ставку. Драко позволил себя поцеловать. Он не ответил с такой же страстью, но и не отстранился. Просто принял это как данность. Затем он опустился на каменную скамейку под раскидистым дубом. Астория тут же устроилась рядом, её пальцы с длинными, лакированными ногтями легли ему на напряжённые плечи. Она начала массировать мышцы. Они разговаривали, Астория что-то быстро и оживлённо говорила, склоняясь к его уху, её губы растягивались в улыбке. Драко слушал, его лицо было скрыто от Гермионы, но его поза — расслабленная, с откинутой на спинку скамьи головой — говорила об усталости. Именно в этот момент Гермиона должна была уйти. Сделать шаг назад, в тень своей комнаты, захлопнуть дверь и попытаться вытравить из памяти это зрелище. Но она не могла. Её пальцы впились в холодный камень парапета, взгляд был прикован к ним с мазохистской, болезненной интенсивностью. Астория дождалась, пока Драко допьёт из бокала воду со льдом. Затем она забрала бокал из его расслабленных пальцев, поставила его на поднос с лёгким, победным звоном. И, не теряя ни секунды, развернулась и залезла к нему на колени. Это был не просто жест близости. Это была позиция. Она обхватила его бёдрами, её руки снова обвили его, и она принялась целовать его шею, основание челюсти, туда, где пульсировала артерия. Её движения были настойчивыми, требовательными, полными безошибочного, хищного намерения. И Драко… Драко откинул голову назад. Он закрыл глаза, его горло обнажилось под её губами. Это было разрешением. Усталое, почти безразличное подчинение её воле, физическое признание её прав — как жены, как женщины, которая здесь, на его территории, могла позволить себе подобное. Чувства Гермионы обрушились на неё лавиной, холодной и удушающей. Острая, физическая боль. Глупая, иррациональная, будто кто-то сжал её внутренности в ледяном кулаке. Это не было чувство собственности — у неё не было никаких прав. Это было осознание пропасти. Она стояла на холодном балконе, в рабочем платье, с незажившей раной, наблюдая за интимным ритуалом мира, в котором ей никогда не будет места. Он был для неё тюремщиком, загадкой, опасностью. А для этой женщины — мужем. Тело, которое она только что рассматривала с восторгом и ужасом, принадлежало другой. И та пользовалась своим правом так демонстративно, так спокойно уверенно. Наконец, с тихим, сдавленным звуком, больше похожим на стон, чем на вздох, Гермиона оторвалась от парапета. Девушка отступила в тень, её щёки горели. Она бесшумно скользнула обратно в свою комнату и закрыла дверь на балкон. *** В этот вечер, когда тени уже окончательно поглотили сад, а в комнате Гермионы царила лишь тусклая синева сумерек, он наконец решил удостоить её своим присутствием. Он вошёл бесшумно. Не было ни скрипа двери, ни шагов по паркету. Он просто материализовался из сгустившейся темноты коридора, как призрак, вызванный её самыми мрачными мыслями. На нём был не тренировочный костюм, не простая рубашка, а безупречный классический костюм тёмно-серого, почти чёрного оттенка. Ткань идеально сидела на его плечах, белая рубашка под пиджаком отбрасывала в полумраке призрачное свечение, галстук был затянут с привычной, холодной точностью. От него пахло не потом и землёй, а дорогим парфюмом, свежим воздухом и чем-то металлическим — будто он только что вернулся с важной, официальной встречи. — Продолжим, Грейнджер. Его голос прозвучал ровно, сухо, без единой эмоциональной ноты. Ни намёка на ярость в лесу, на усталость, на ту трещину, что мелькнула тогда в его глазах. Это был голос командира, возвращающегося к прерванным упражнениям. Голос тюремщика, вновь берущего в руки ключи. Гермиона замерла, сидя на краю кровати. Недоумение, острое и горькое, ударило её по нутру. И это всё? После всего? После её криков, её слёз, его паники, его рук, вытаскивающих её из-под огня? Они просто… сделают вид, что ничего не было? Что не было того разрыва реальности в лесу, когда он держал её, а она плакала ему в грудь? Возможно, так и должно было быть. Возможно, это был единственный безопасный путь — для них обоих. Зарыть это в самый тёмный угол памяти и притвориться, что это был всего лишь боевой стресс, галлюцинация от боли и страха. Вернуться к привычным, чётким ролям: палач и жертва, тюремщик и пленница. Но сейчас, глядя на эту безупречную, ледяную маску, Гермиона вдруг с ужасной ясностью вспомнила про его трещины. Не свои — его. Тот миг, когда его броня дала сбой. И она поняла с животной, инстинктивной уверенностью: ей нельзя было позволить льду вновь закрыть их. Не из жалости. Не из какой-то абсурдной надежды. Из стратегии. Пока он был человеком — пусть сломанным, опасным, но человеком — с ним можно было иметь дело. Бесчувственная, идеально отшлифованная машина, которой он пытался казаться сейчас, была куда страшнее. Она была непредсказуема в своей безжалостной эффективности. Он сделал шаг вперёд, и свет от единственной лампы упал на его лицо. Оно было бледным и абсолютно пустым. Но где-то в глубине, за этой пустотой, она увидела — или ей показалось, что увидела — ту же усталость, что и в лесу. Только теперь она была спрятана гораздо глубже, завалена тоннами самообладания. Он поднял руку, и в его пальцах блеснула палочка. Гермиона не отпрянула. Она подняла голову и встретилась с его взглядом. Не с вызовом. С признанием. Признанием того, что она тоже это видела. И что игра в забвение — это ложь, от которой им обоим будет только хуже. — Продолжим что, Малфой? — спросила она тихо, и её голос, к её собственному удивлению, не дрогнул. — Сеанс легилименции? Или притворяться, что мы не помним, как ты кричал на своего отца, спасая «ценный актив»? Лицо Малфоя оставалось неподвижным, как маска из отполированного льда. Ни один мускул не дрогнул. Только его взгляд, холодный и пресыщенный, скользнул по ней, будто оценивая назойливую муху. — Да, Грейнджер. Я спасал, как ты там изящно выразилась, «ценный актив», — его голос был гладким, как обточенный кремень. Потом его губы растянулись в улыбке. Не в ухмылке вызова, а в чём-то более тонком и ядовитом — в улыбке хирурга, делающего первый разрез. — О чём именно ты хочешь поговорить? Она была ошеломлена. Не его жестокостью — она привыкла к ней. А бесшовностью перехода. Тот человек с трещиной в голосе, с дрожью в руках, что существовал в лесу, исчез без следа, будто его и не было. Играл ли он тогда? Или играет сейчас? Нет… о, боги, нет. Она такая дура! Малфой, стоявший на коленях в грязи, чьи пальцы впивались в её ладонь, будто пытаясь удержать в этом мире её душу — это, конечно же, были галлюцинации. Предсмертный бред её собственного измученного мозга, жаждущего хоть капли человечности перед концом. Драко громко рассмеялся. Звук был резким, сухим, лишённым всякой радости, и от него по коже Гермионы побежали ледяные мурашки. Это был смех над её наивностью, над её глупостью. — Ты… ты подумала, — он начал приближаться, не спеша, как зверь, уверенный в своей добыче, — что я… — он был уже в шаге от неё, — …мог спасти тебя из-за каких-то благородных чувств? Из жалости? Или… — он преувеличенно, с показным недоумением помотал головой, его платиновые пряди упали на лоб, — …ты же не думаешь, что у меня могут быть какие-то чувства к… — он сделал паузу, и его губы искривились в гримасе предельного, физиологического отвращения, — …к грязнокровке? Каждое слово было точно отточенным лезвием. Они вонзались не в тело, а в самое сердце той жалкой, тайной надежды, которую она даже себе боялась признать. Её губы задрожали, и она бессильно сжала их. Это было именно то, чего она боялась больше всего — не пыток, не смерти, а этого леденящего презрения, которое ранило глубже, чем любой клинок Беллатрисы. — Запомни раз и навсегда, Грейнджер, — продолжил он, его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Всё, что я делал, всё, что ты по своей чудовищной глупости могла принять за проблеск… чего-то хорошего, — он выдохнул это слово, как яд, — я делал для себя. Для сохранения своей позиции. Для защиты своей семьи от гнева Лорда. То, что ты могла счесть заботой, было не чем иным, как холодным, прагматичным расчётом. Волна стыда, горя и ярости захлестнула её. Но она не позволила ей сломать себя. Внутри, сквозь боль, заработал неумолимый механизм выживания. Она собрала всю свою волю, все остатки эмоциональных сил, что ещё не были растоптаны. Медленно, с нечеловеческим усилием, она выпрямила спину. Черты её лица застыли в абсолютно спокойном, почти бесстрастном выражении. Она надела свою маску. Ту самую, что носила все эти месяцы, но теперь она прилегала идеально, без единой трещины. — Нет, — сказала она, и её голос звучал ровно, лишь лёгкая, неуловимая дрожь выдавала нечеловеческое напряжение. — Конечно нет, Малфой. Я же не полная идиотка, чтобы подумать, что такой законченный ублюдок, холоднокровный убийца и бессердечный монстр, способен на что-то человеческое. — Она отодвинулась дальше, не от страха, а чтобы создать дистанцию, пространство для своего следующего удара. — Но признаюсь, у меня была слабость. Я надеялась, что внутри этого отлитого изо льда и высокомерия чудовища мог остаться хотя бы осколок человека. Оказывается, я ошиблась. Там ничего нет. Только пустота. И знаешь что? — Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде теперь не было ни страха, ни боли. Только ледяное, безразличное понимание. — Так с тобой проще. Он не отвел от неё взгляда. Несколько долгих, тягучих секунд его серые глаза, лишённые теперь даже намёка на какую-либо теплоту, изучали её лицо, её новую, ледяную маску, словно пытаясь найти в ней слабину. Не найдя, он медленно, почти нехотя, отступил на несколько шагов и отвернулся к огромному окну, за которым в саду мерцали в темноте магические огни-фонари. — Отлично, что мы всё прояснили, — произнёс он, и его голос звучал странно — ровно, механически, будто эти слова произносил кто-то другой, глубоко внутри, а он лишь озвучивал. — Так… проще. — Он повторил её же фразу, и в этом эхе был какой-то горький привкус. Затем он глубоко, с заметным усилием вдохнул, будто воздух в комнате внезапно стал разряженным, удушающим. — А теперь можем продолжить. — Нет. Он обернулся к ней, медленно, и одна из его безупречных бровей поползла вверх в немом, скептическом вопросе. — Сначала я должна тебе кое-что рассказать, — продолжала она, её собственный голос звучал не по-человечески спокойно на фоне бури, бушевавшей у неё внутри. Каждое слово приходилось вытаскивать из-под тонн ледяного самоконтроля. — Так будет… правильно. — Что ты опять натворила, вечная проблема? — в его тоне прозвучало уже знакомое, усталое раздражение, смешанное с ожиданием худшего. Внутри неё всё ещё бушевала буря — эхо его ядовитых слов, жгучий стыд, сжавшееся от боли сердце. Но она не позволяла этому выйти наружу. Он не должен был видеть. Ни капли. Её лицо оставалось бесстрастным холстом. — Когда ты зачем-то… — она заставила себя снова посмотреть ему прямо в глаза, в эту серую, непроницаемую гладь, — …оставил меня в своей комнате и ушёл, я… случайно нашла кое-что. — Грейнджер, «случайно»? — он резко, почти нервно провёл рукой по своим идеальным волосам, слегка взъерошив их. В этом жесте была редкая, неподдельная досада. — В моей комнате нельзя найти что-то случайно! Там нет случайных вещей! — Тогда не нужно было меня там оставлять! — вырвалось у неё, и в голосе на миг прорвалось прежнее, огненное раздражение. — О, я уже понял это! — он прорычал в ответ, и в его глазах на секунду вспыхнула та самая ярость, что была в лесу — чистая, неконтролируемая, направленная теперь и на себя, и на неё, и на всю эту невыносимую ситуацию. — Понял сразу, как только переступил порог, оставляя тебя там! — Так мог бы выгнать! Попросить домовиков отнести меня обратно! — парировала она, не понимая, зачем ввязывается в этот спор, но не в силах остановиться. Он просто стоял и яростно смотрел на неё. В его взгляде бушевала целая буря — досада, злость, что-то похожее на дурное предчувствие. А потом… словно по невидимому сигналу, его стены сомкнулись. Видимая эмоция испарилась, смытая ледяным приливом абсолютного самообладания. Его лицо снова стало маской, глаза — холодными и пустыми. Всё, что произошло только что, было запечатано, убрано с глаз долой. — Ближе к делу, Грейнджер, — сказал он уже абсолютно скучающим, ровным тоном, каким мог бы попросить передать соль за ужином. Всё напряжение, весь гнев исчезли, оставив после себя лишь вакуум. Он снова был непроницаем. И от этой мгновенной трансформации стало ещё страшнее, чем от его крика. — Я нашла книгу… — Пфф… Ну конечно, — он издал короткий, сухой звук, больше похожий на выдох раздражения, чем на смех. — Гермиона Грейнджер нашла книгу. Это же надо было так удивиться. Шанс встретить тебя без книги в руках примерно равен шансу увидеть летающую свинью. — Вашу родословную, — продолжила она, прикусив нижнюю губу до боли, чтобы остановить её дрожь. — И прочла её. Точнее, лишь одну главу. Воздух в комнате, казалось, застыл. Его насмешливый фасад дал трещину. Не эмоция, а мгновенная, хищная настороженность. Его взгляд, до этого скучающий, стал пристальным, острым, сканирующим её лицо с новой, опасной интенсивностью. — Я знаю то, что не должна знать, Малфой. И не в моих интересах, чтобы это узнал кто-то другой, — она сделала паузу, вкладывая в следующие слова всю возможную убедительность, — тем более Темный Лорд. — Грейнджер… — его голос стал тише, но в нём не было угрозы. Было что-то вроде усталого, почти физического изумления. — Почему тебя так тянет во что-то впутываться? В самое пекло, в самый центр? Даже будучи прикованной, ты умудряешься наступить на единственную мину в радиусе мили. — Ты можешь спрятать это воспоминание, — быстро сказала она, но голос её дрогнул. — Или… — она опустила голову, глядя на на свои ноги, — …стереть его. Она знала, что предлагала. Для её и без того нестабильной психики, с разрушенными дверями в разуме после месяцев легилименции, прямое стирание памяти — обливаэйт — могло стать травмой, от которой не оправиться. Он мог стереть не только это. Он мог задеть соседние воспоминания, перепутать связи, оставить в её сознании зияющие, чёрные провалы в краткосрочной памяти. Он мог, в принципе, сломать что-то важное навсегда. Она предлагала ему выжечь часть своего разума ради их безопасности. Это был акт отчаяния и… странной, исковерканной лояльности. Драко замер. Он смотрел на её склонённую голову, на напряжённые плечи. В его глазах мелькали быстрые, почти нечитаемые тени — расчёт, оценка рисков, может быть, даже проблеск чего-то, что не было чистым цинизмом. — Я же сказал, — наконец произнёс он, и его голос снова приобрёл знакомую, усталую резкость, но теперь в ней слышалось не раздражение, а некое… признание неизбежности. — Что ты — проблема. Настоящая, ходячая, самоусложняющаяся проблема. — Он медленно подошёл к ней, но не с угрозой. Он сел на край её кровати, на безопасном расстоянии, и провёл рукой по лицу. — Стирать я ничего не буду. Слишком… опасно для твоих воспоминаний, которые ещё могут пригодиться. Спрятать… да, это можно сделать. Но не я. Нарцисса. Она умеет это… изящнее. Он посмотрел на неё, и в его взгляде теперь не было ни яда, ни насмешки. Была холодная, профессиональная оценка ситуации. — Почему ты решила рассказать? — его вопрос прозвучал тихо, но с пронзительной чёткостью. Он наклонил голову, изучая её, как сложное уравнение. — Почему не побежала стучать охранникам? Шепнуть кому-нибудь на ухо? Ведь ты же, — он сделал паузу, давая словам обрести вес, — мечтаешь избавиться от меня. Это был бы идеальный способ. Он был прав. Мысль мелькнула — страшная, заманчивая. Передать эту информацию в нужные уши, стать орудием его падения. Но реальность была гуще и страшнее. — Да, — выдохнула она, и это признание было горьким, как полынь. — Но тогда… что будет со мной? Он медленно поднялся с края кровати, его тень накрыла её. В его движениях не было агрессии, лишь холодная уверенность. — Ты снова думаешь, что я — лучшее из зол. Что я лучше них. — Он произнёс это без осуждения, как констатацию её логической ошибки. — Грейнджер, мы уже говорили об этом. Здесь нет хороших вариантов. Только менее плохие. — Да, но я… — она запнулась, её пальцы бессильно сжали складки одеяла. Признаться в этом вслух было унизительно и опасно. — …эм, привыкла к тебе. Так будет… безопаснее. Он замер. Слово «привыкла» повисло в воздухе, такое простое и такое чудовищно сложное. Оно не означало привязанности. Оно означало предсказуемость. В аду, где она жила, знать правила игры, пусть и жестокие, было сродни спасению. — Он же не знает про это? — прошептала она, поднимая на него глаза. — Конечно, нет! — его ответ вырвался резко, почти яростно, но в нём слышалось не гнев, а животный, инстинктивный ужас от самой мысли. — И не должен узнать. Никогда. Он долго молча смотрел на неё, его взгляд был тяжёлым и аналитическим. Он взвешивал не только её слова, но и все последствия её молчания, все риски её знания. — Мама будет дома только завтра, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала не угроза, а что-то вроде усталой инструкции. — Постарайся не вляпаться во что-нибудь снова. До её возвращения. А затем его выражение снова изменилось, стало сосредоточенным, профессиональным. Он сделал шаг вперёд. — А теперь, — произнёс он ровно, без эмоций, — мне нужно залезть в твою головку, Грейнджер. *** Следующая неделя прошла под знаком зыбкого, обманчивого затишья. Жизнь Гермионы вернулась к подобию прежнего, унылого ритма: работа по дому, которую она исполняла механически, и долгие часы в библиотеке — той самой комнате с книгами, доступ в которую ей даровала Нарцисса. Это пространство, наполненное запахом старой бумаги и воска, оставалось её единственным убежищем, островком нормальности в море абсурда. Драко приходил каждый вечер, как и раньше. Ритуал продолжался. Но что-то изменилось в его… методе. Интенсивность, с которой он прежде ломал двери в её сознании, ослабла. Зонд его легилименции стал не таким грубым, не таким безжалостно рвущим. Он скорее исследовал, чем грабил. Гермиона, с её вечным аналитическим умом, пришла к выводу: после триумфа на той поляне, после успешной демонстрации силы и жестокости, Тёмный Лорд снова стал благосклоннее к дому Малфоев. Давление немного спало. И Драко, этот идеальный барометр воли своего повелителя, позволил себе чуть меньше усердия в ежевечерней пытке пленницы. Это была не милость. Это было следствие стратегических успехов. И она была их косвенным, горьким бенефициаром. Они, по негласному согласию, избегали друг друга. Она сворачивала в коридорах, замирала, услышав его шаги. И он, казалось, делал то же самое. Их пути пересекались редко, и когда это случалось, он проходил мимо, не глядя, его лицо — безупречная маска отстранённости. Это было хуже, чем открытая враждебность. Это было стирание. Признание того, что та опасная близость в лесу, тот странный обмен в её комнате — были аномалией, которую следовало забыть. Но забыть не получалось. Её жизнь вернулась к кошмарам. Только теперь они стали ярче, детальней, невыносимее. Каждую ночь её разум возвращался на ту скалу. Она снова и снова видела смерть Симуса — не как воспоминание, а как гиперреалистичный ужас: хлюпающий звук, обнажённые внутренности, пустые глаза, смотрящие в небо. А ещё… она видела смерти тех, кто был ещё жив. Её мозг, изощрённый в самоистязании, прокручивал бесконечные вариации гибели Рона, Невилла, Джинни. И в каждом сне, в каждой кошмарной фантазии, палачом был Драко. Его лицо, холодное и сосредоточенное, его палочка, взметающаяся для удара. Она уже потеряла счёт, сколько раз просыпалась среди ночи с криком, застрявшим в горле, в холодном поту, потому что только что видела, как «Авада Кедавра» зелёным всполохом вырывает жизнь из Гарри. Гермиона стояла на коленях у массивного дивана в одной из парадных гостиных, тряпка в её руках бессмысленно скользила по давно исчезнувшему пятну на паркете. Воздух был густ от запаха разлитого виски и воска. И вдруг, словно ядовитые змеи, из соседней комнаты заползли голоса. — Не будь такой наивной, деточка, — голос Люциуса был низким, сдавленным, и каждое слово звучало как шипение кобры, готовящейся к укусу. — Если ты не родишь наследника… то мой сын найдёт жену получше. Плодовитее. — Как же я должна это сделать, если он сам этого не хочет?! — голос Астории, обычно сладкий и томный, теперь срывался на визгливый, отчаянный фальцет. — Мы… мы столько раз пытались! Но ничего не получается! Если бы Драко приложил больше усилий, проявил хоть каплю интереса… — Дело не в моём сыне! — Люциус перебил её, и его голос стал громче, резче, наполненным ледяной, неоспоримой яростью. — Это в вашем роду есть проблемы с родословной! Слава Салазару, что вы чистокровные, Гринграссы, но сила вашей крови явно иссякла! Шаги удалились, унося с собой продолжение грязного, унизительного разговора. Гермиона сидела на холодном полу, прижавшись спиной к резной ножке дивана, и мысленно перебирала услышанные обрывки. Внутри неё кипело отвращение, густое и горькое. Как же мерзко устроена эта жизнь. Это не брак. Это сделка на аукционе. Невидимая бирка с ценой, прицепленная к фамилии, чистоте крови и, как выяснилось, репродуктивным способностям. А роль женщины в этой сделке? Быть украшенной свиноматкой на конвейере, производящем наследников. Не личностью, не спутницей, а функцией. Этот разговор был таким унизительным, таким уничтожающем все, за что она боролась — за право выбора, за ценность личности, за любовь. Как можно было согласиться на такую жизнь? — мучил её внутренний вопрос. Но ответ был прост и страшен: их так растили. С пелёнок Асторию готовили к этой роли — быть красивой, послушной, плодовитой женой для подходящего чистокровного мужа. Её бунт, её истерики — это были не проблески свободной воли, а панические судороги загнанного в клетку животного, которое вдруг осознало тесноту своих границ, но не знало, как из них вырваться. И от этой мысли к горлу Гермионы подкатила волна жалости. Да, к Астории Гринграсс. Девушке, которая получила всё, о чём мечтают в её кругу, и обнаружила, что это «всё» — позолоченная пустота, где от неё требуют лишь одного: родить. А её муж? Драко. Он проявлял к ней внимание. Иногда. Тот поцелуй в саду… но в нём не было страсти. Была покорность ритуалу. Возможно, в его извращённой, искажённой вселенной это и была его версия «любви», если он вообще был на неё способен. Но даже эта версия была холодной, властной, продиктованной долгом и внешними ожиданиями. Он был с ней властен, как и со всем в своей жизни. Он не делил с ней жизнь. Он управлял ею, как частью своего имущества. И его отец. Люциус, требующий наследника так, словно речь шла о поставке нового гобелена или породистого коня. Это была чудовищная, обезличенная жестокость. А мать? Нарцисса. Вот тут в голове у Гермионы щёлкнул особый интерес. Почему Нарцисса, с её ледяной элегантностью и умением находить подход почти ко всем — к самой Гермионе, к своему сыну, даже к слугам, — не переваривала Асторию? Да, Гринграсс была истеричной, поверхностной, сумасшедшей в своём стремлении сохранить статус. Но Нарцисса умела быть терпимой к недостаткам, если это служило её целям. Её неприязнь к невестке была глубже. Для Нарциссы, вынужденной балансировать на лезвии ножа между сыном, мужем и сестрой-психопатом, истерики Астории были не просто раздражающими — они были непрофессиональны. Они нарушали тонкое равновесие, которое Нарцисса так отчаянно пыталась сохранить в своём разрушающемся мире. Неожиданно, вопреки воле, перед её внутренним взором возник образ: Астория Гринграсс в роли матери. И картина не складывалась. Не та женщина. В её изящных, холеных руках не было места для липких пальцев, для ночных бдений у колыбели, для бесконечного терпения. Она бы не вынесла и дня с младенцем, этого требовательного, хаотичного вторжения в её безупречный, выстроенный мир. Её материнство было бы очередным аксессуаром, красивой картиной в позолоченной рамке, не более. А затем, предательски, мысль повернулась в другую сторону. А Драко? Каким бы он был отцом? Мгновенный, инстинктивный ответ пришёл из глубин её же собственного анализа: удачным. Как и его отец. Не в смысле тепла и объятий. А в смысле обязанности. Он бы видел в наследнике не ребёнка, а продолжение. Очередное звено в цепи. Он бы был требовательным, холодным, бескомпромиссным. Он бы выковал из этого мальчика или девочки идеального солдата, хранителя традиций, носителя фамильной магии. Он бы не баловал. Он бы формировал. С той же безжалостной точностью, с какой сам тренировался в саду. И, наблюдая за тем, как Люциус сломал его, но и заложил в него эту стальную, уродливую дисциплину, Гермиона с ужасом понимала — да, он был бы очень эффективен. Он создал бы идеального Малфоя нового поколения. И это было бы чудовищно. Она резко встряхнула головой, словно отгоняя наваждение. «Не думать о Драко Малфое». Это правило она установила для себя после того вечера в её комнате, после его ядовитых слов и своей собственной ледяной реакции. Это было правило выживания. Жёсткое, необходимое. Но почему-то она постоянно его нарушала. Его образ вторгался в её мысли без спроса — в моменты слабости, в кошмарах, в тишине библиотеки, а теперь вот и в этом абсурдном, ненужном размышлении о его потенциальном отцовстве. Он стал навязчивой идеей, паразитом в её сознании, и изгнать его не получалось. Потому что он был не просто тюремщиком. Он был центром её вселенной страха, боли и тех странных, опасных моментов, которые стирали границы. Игнорировать центр вселенной было невозможно. Можно было только вращаться вокруг него, раз за разом обжигаясь о его холодное, смертоносное притяжение. Она с силой провела тряпкой по уже сияющему паркету, пытаясь стереть вместе с пятном и эти непрошеные мысли. Но они, как и его образ, въелись слишком глубоко. *** Сегодня, в попытке заглушить навязчивые мысли и найти хоть какое-то интеллектуальное убежище, Гермиона направилась в библиотеку. Её взгляд скользил по рядам переплетов, пока не остановился на толстом, пыльном фолианте с вытисненным золотом названием: «Становление Магических Домов Старой Англии: от общин к династиям». Её рука, будто сама по себе, потянулась к нему. Интерес был не праздным. После утренней сцены с Люциусом и Асторией, после всего, что она видела в доме Малфоев, её мучил один вопрос: как выдуманная тысячу лет назад, порочная идеология чистоты крови могла находить такой живой, фанатичный отклик до сих пор? Как раковая опухоль, она не просто выжила — она процветала, пожирая умы и души. Здесь, в этой заброшенной комнате знаний, не было ничьих осуждающих взглядов. Поэтому она, не раздумывая, сбросила свои простые, стоптанные туфли, оставив ноги босыми. Мягкая шерсть персидского ковра приятно окутывала кожу ступней. Она опустилась на него, устроившись поудобнее, прислонившись спиной к массивному дубовому стеллажу. Мягкий, пыльный запах старой бумаги и кожи окутал её, как одеяло. Она развернула тяжёлую книгу на коленях, и её пальцы коснулись пожелтевших страниц. Первые строки говорили не о крови, а о страхе. Страхе магловских погромов, страхе перед Инквизицией, страхе потерять магию, разбавив её в «грязной» крови не-волшебников. Это была история не превосходства, а паники. Паники, которая со временем, под защитой изоляции и растущего богатства, трансформировалась в высокомерие. Она читала о первых «Домах» — не как о семьях, а как о фортах, крепостях, возведённых не только из камня, но и из общих ритуалов, брачных договоров и тщательно культивируемых мифов о собственном избранничестве. Свеча медленно горела, освещая строки о том, как магия земли и крови сплелась в единое оправдание для власти. Гермиона погружалась в чтение, временами забывая, где находится. Здесь, в тишине, среди мёртвых букв, она искала ключ к пониманию живого кошмара за дверью библиотеки. — Вот где ты прячешься от меня, — его голос прозвучал прямо за её спиной, и она вздрогнула, не услышав шагов. Он стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку, и на его губах играла тень чего-то, что можно было принять за улыбку, если бы не холод в его глазах. — Долго не мог тебя найти. Даже проскочила мысль, что ты таки нашла способ бежать. Но я вспомнил про эту вещицу. — Он коротко кивнул в сторону её запястья, где браслет лежал холодным, неумолимым кольцом. Гермиона резко поднялась с пола, смахнув с колен невидимую пыль. Поза, которая секунду назад была такой удобной, теперь казалась уязвимой, почти неприличной. Присутствие Малфоя делало воздух гуще, а пространство — теснее. — А сколько время? — спросила она, не глядя на него, больше чтобы заполнить тягостную паузу, чем из реального интереса. — Похоже, некоторые вещи не меняются, — заметил он, его голос приобрёл знакомый, насмешливый оттенок. — Гермиона Грейнджер всё так же забывается в книгах, теряя счёт всему на свете. — Малфой, если ты пришёл порыться в моей голове, то начинай быстрее и оставь меня в покое, — выпалила она, и в её тоне прозвучала неожиданная даже для неё самой резкость. Её нервы, и без того натянутые как струны после утренней сцены и долгого чтения, отозвались на его появление мгновенным, жгучим раздражением. Он, не отвечая, сделал несколько неторопливых шагов вглубь комнаты. Его взгляд скользнул по разбросанным вокруг неё книгам, затем он наклонился и поднял с низкого столика тот самый толстый фолиант, который она читала. Он взвесил его на ладони, как будто оценивая не только физический вес. — Ты… меня гонишь из моего дома? — спросил он, подняв бровь с преувеличенным, театральным недоумением. — Из этой комнаты, вообще-то, — поправила она, скрестив руки на груди, стараясь придать себе вид уверенности, которой не чувствовала. Он проигнорировал её реплику, листая страницы книги. — Не думал, что тебя интересуют такие… книжки. Про чистокровных, их историю, — произнёс он, и в его голосе слышалось искреннее, хоть и циничное, удивление. — Откуда тебе знать, что меня вообще интересует? — сверкнула она глазами, чувствуя, как гнев закипает внутри. Он всегда так — врывался, нарушал её покой, а потом ещё и удивлялся её реакции. — Грейнджер, — он отложил книгу и посмотрел на неё, его голос потерял насмешливый оттенок, став более нейтральным, изучающим. — Ты сегодня не в настроении? Этот вопрос, заданный таким ровным тоном, словно он искренне пытался понять, вывел её из себя окончательно. — Зато ты в настроении! — выпалила она, и слова понеслись сами, срываясь с языка. — С чего это ты вдруг вообще решил поговорить? Обычно ты просто входишь, делаешь своё дело и уходишь! А сегодня ты тут стоишь, улыбаешься, книжки листаешь и задаёшь дурацкие вопросы! Она сама не понимала, откуда взялась эта ярость. Может, от накопившейся усталости. Может, от унизительной сцены, свидетелем которой она стала утром. Может, от того, что его внезапное, почти обыденное появление после дней избегания казалось жестокой насмешкой над всеми её попытками установить хоть какие-то границы. Он был как стихия — непредсказуемый, разрушительный, и его «нормальное» поведение было самой ненормальной вещью из всех. Он перестал листать книгу и снова посмотрел на неё, но теперь в его взгляде не было насмешки или раздражения. Было искреннее, почти научное любопытство. — Почему ты решила прочесть её? — спросил он, и в его голосе не было привычной язвительности. — Ты не поймёшь, Малфой, — отмахнулась она, отводя взгляд к полкам. — Я же спросил, Грейнджер, — его голос стал тише, но в нём появилась стальная нить, не терпящая игнорирования. Она долго смотрела на него полным ненависти взглядом, пытаясь найти в его бесстрастном лице хоть намёк на ложь или издевку. Не найдя, она сдалась. — Я хочу понять, — начала она, слова давались с трудом, — почему вы так одержимы чистотой своей крови. Настолько одержимы, что готовы убивать ради этой… абстракции. Видеть в людях не людей, а сорта грязи. Он не ответил сразу. Он просто смотрел на неё, и она видела, как в его серых глазах что-то шевельнулось. Не гнев. Интерес. Подлинный, острый интерес, как у учёного, обнаружившего неожиданный феномен. — И к какому же ты выводу пришел, великий ум нашего времени? — спросил он, но теперь в его тоне не было издевки. Был вызов. Вызов к дискуссии. — Страх, — выдохнула она, и это слово прозвучало в тихой библиотеке как приговор. Он приподнял бровь, его губы слегка искривились. — Хм. Страх? Не высокомерие? Не чувство превосходства? — Это пришло потом. Началось со страха, — она сделала шаг ближе, её собственный аналитический ум, разбуженный чтением, теперь требовал выхода. Она забыла на миг, с кем говорит. — Если верить этой книге, то первые устои ваших «благородных домов» складывались во времена магловских охот на ведьм. Реальная, ежедневная опасность быть сожжённым заживо. Изоляция стала единственным способом выживания. А в изоляции… — она искала слова, — …рождаются мифы. Чтобы оправдать собственное отделение, свою «особость», вы начали верить, что она — в крови. Что вы не просто прячетесь, а охраняете нечто драгоценное и хрупкое от грубого, примитивного мира. Страх быть уничтоженным превратился в веру в собственное избранничество. А потом… — её голос стал тише, — …потом пришли богатство, власть, и вера затвердела в догму. Вы стали бояться уже не маглов, а разбавления этой самой «особости». Потерять её стало страшнее, чем умереть. Потому что без неё вы — просто люди. А быть «просто людьми» после веков веры в свою божественную кровь — это и есть настоящая смерть. Она закончила и замерла, вдруг осознав, что произнесла целую лекцию. Перед Драко Малфоем. Сердце её бешено заколотилось. Он не сказал ни слова. Он смотрел на неё так, как никогда раньше — не как на пленницу, не как на проблему, а как на… собеседника. В его глазах отражалось странное смешение эмоций: удивление, невольное уважение к её анализу, и глубокая, знакомая тень той самой усталости, о которой она только что говорила. — Интересная теория, — наконец произнёс он, и его голос был задумчивым. — Страх как первопричина. Не сила. Не гордость. А банальный, животный страх. — Он откинул прядь волос со лба. — Ты знаешь, Грейнджер, иногда ты бываешь невыносимо права. И это самое раздражающее в тебе. — Ты… согласен? — у неё вырвалось, и в голосе прозвучало неподдельное удивление, смешанное с опаской. — Отчасти, — ответил он, не глядя на неё. Вместо того чтобы уйти, он опустился в глубокое кожаное кресло, которое, казалось, ждало именно его. Ленивым жестом он указал на кресло напротив — молчаливое приглашение продолжить. Он явно не собирался уходить. Гермиона, после секундного колебания, осторожно заняла указанное место. Ситуация становилась сюрреалистичной. — Тогда почему ты до сих пор борешься за эту идею? — не отступала она, её аналитический ум, разбуженный и ободрённый его реакцией, требовал докопаться до сути. — Если ты понимаешь, что корень всего — в страхе, в мифе… почему продолжаешь играть по этим правилам? Малфой откинулся на спинку, сложив пальцы домиком перед собой. Его улыбка стала тонкой, почти невидимой. — Не всё так просто, Грейнджер. В этом мире, помимо страха, есть ещё сила. И власть. — Он произнёс эти слова с холодной, неоспоримой уверенностью. — Страх — это фундамент. Но дом на нём строят из силы. И украшают властью. Если люди чего-то боятся — потерять статус, чистоту, безопасность — то, обладая силой и властью, ими очень легко управлять. Эта идея… это не просто вера. Это инструмент. Самый эффективный из когда-либо созданных для контроля над себе подобными. — Но ты снова не ответил на мой вопрос, — настаивала она, чувствуя, как разговор ускользает в сторону. Малфой лишь тихо рассмеялся, и в этом звуке не было веселья. — Ты упряма, как всегда. Задай тогда другой вопрос. Она на мгновение задумалась, её взгляд упал на книгу, лежащую между ними. — Почему тогда чистокровные презирают не только маглов, но и таких, как я? Маглорождённых? — спросила она, и в голосе её прозвучала не только боль, но и жажда понять. — В нас есть магия. Мы не угрожаем вашей «особости» так, как маглы. Мы — доказательство того, что магия сильнее крови. Почему мы — самое большое оскорбление для вас? Его лицо стало серьёзным. Он долго смотрел на неё, будто решая, какую правду или её часть он может позволить себе высказать. — Потому что ты — живое опровержение, — наконец сказал он, и его голос потерял всякую игривость, став почти что академичным. — Магл — это «другое». Он там, снаружи. Его можно ненавидеть издалека, бояться абстрактно. А ты… ты здесь. Твоя магия так же сильна, а часто и сильнее, чем у многих, рождённых в наших стенах. Ты доказываешь, что всё, во что мы верим, на чём строили свою идентичность веками, — может быть ошибкой. Что наше «превосходство» — не дар крови, а случайность рождения или, что ещё хуже, результат упорного труда и ума, который может быть у кого угодно. — Он сделал паузу, его взгляд стал пронзительным. — Ненавидеть тебя — значит защищать не просто идею, а сам смысл своего существования. Признать, что маглорождённый может быть равен чистокровному — значит признать, что всё, за что сражались, страдали и умирали твои предки, было бессмысленным. Это не просто оскорбление, Грейнджер. Это экзистенциальная угроза. И с угрозами, которые нельзя игнорировать, проще всего бороться, объявив их неполноценными, грязными, недостойными. Он говорил это без злобы, скорее с усталой констатацией чудовищного, укоренившегося механизма. — Я думала, ты такой же фанатик, как все, — вырвалось у неё, прежде чем она успела обдумать эти слова. Он на мгновение замер, на его лице промелькнуло нечто сложное — не обида, а скорее усталая ирония. — Я умею удивлять, Грейнджер, — сказал он, и его взгляд стал пристальным, изучающим, будто он сам заново открывал её для себя в этот момент. — Как, впрочем, и ты. — Он сделал паузу, его пальцы постучали по столу. — Я принесу тебе книгу. От другого автора. Более древнюю. Без прикрас и позднейших оправданий. Интересно, что ты скажешь тогда. Предложение повисло в воздухе, одновременно заманчивое и тревожное. Новая старая книга. Мысль об этом заставила её внутреннего учёного встрепенуться в предвкушении. Но сама ситуация была до абсурда странной: Драко Малфой, её тюремщик и идеологический враг, предлагал ей углубить её понимание основ его же мировоззрения. Это не было попыткой обратить её в свою веру. Скорее… интеллектуальным вызовом. Он уже встал и собирался уходить, его тень, удлинённая светом от камина, легла на порог. И тут, словно вспомнив о чём-то незначительном, он обернулся. — Ах, да. Завтра мы снова идём к моим друзьям, — бросил он через плечо. На его губах играла та самая, знакомая ухмылка, но на этот раз в ней не было привычного яда. Это было скорее вызовом, отголоском того странного, почти спортивного азарта, с которым они только что обсуждали исторические трактаты. — Будь в этот раз готова вовремя. Не заставляй меня ждать. И прежде чем она успела что-то ответить — возразить, спросить, куда именно, испугаться — он вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Фраза повисла в воздухе, холодной каплей, просочившейся сквозь тёплую дымку интеллектуального возбуждения. «К друзьям». Эти слова, произнесённые его голосом, не сулили ничего хорошего. Она медленно опустилась обратно в кресло, её предвкушение от новой книги теперь окончательно отравлено. Вместо мыслей о древних манускриптах её сознание заполнили образы: красный полумрак борделя, пустые глаза Ханны Эбботт, похабные усмешки, тяжёлая рука Драко на её бедре. «Будь готова». К чему? К новому унижению? К демонстрации её как трофея? К тому, чтобы снова сидеть у него на коленях, вынужденная играть роль покорной собственности? Её пальцы впились в ткань платья. Завтра она снова должна будет надеть маску. *** Утро было прохладным и влажным, с туманом, цеплявшимся за подстриженные изгороди и мраморные статуи. Гермиона вышла в сад, пытаясь вдохнуть воздух, не пропахший пылью библиотеки и гнетущим ожиданием вечера. Она ходила по гравийным дорожкам, механически считая шаги, но её мысли неумолимо возвращались к одному: что её ждёт? Куда он поведёт её на этот раз? В тот же бордель с его красным полумраком и пустыми взглядами? На какое-нибудь другое «собрание», где она будет выставлена на всеобщее обозрение как живой трофей? Что её заставят надеть? Платье, ещё более кричащее и унизительное? И самое страшное — что с ней будут делать? Будут ли трогать? Унижать? Заставлять что-то делать? От этих мыслей её тошнило. Прогулка, затеянная для успокоения, лишь накручивала тревогу. Она уже собиралась вернуться внутрь, когда её взгляд, скользнув по центру лабиринта. Там, у старой каменной скамьи, виднелась худющая, содрогающаяся фигурка. Розовое платье, беспорядочные белые волосы, плечи, подрагивающие в немом, отчаянном рыдании. Дафна Гринграсс. Сердце Гермионы сжалось — не от страха, а от внезапной, острой жалости. Возможно, под маской чистокровной аристократки всё ещё скрывалась просто девушка, которую что-то довело до слёз здесь, в самом сердце владений Малфоев. Инстинкт — тот самый, что заставлял её подбирать раненых птиц и вступаться за Невилла, — пересилил осторожность. Она свернула с основной аллеи и бесшумно прошла по извилистым тропинкам лабиринта к центру. Приблизившись, она различила тихие, захлёбывающиеся всхлипы. Дафна сидела, сгорбившись, её лицо было спрятано в ладонях, а тонкие пальцы впивались в кожу лба. — Дафна? — осторожно позвала Гермиона, останавливаясь на почтительном расстоянии. Девушка вздрогнула, как подстреленная птица, и резко подняла голову. Её лицо было размыто слезами, глаза — красными и опухшими от плача. Увидев Гермиону, она не проявила ни злости, ни высокомерия. — Ой, это… это ты, — пробормотала Дафна, поспешно вытирая лицо рукавом платья, но новые слёзы тут же текли по её щекам. — Прости, я… я не думала, что кто-то… — Что случилось? — спросила Гермиона, её голос прозвучал мягче, чем она планировала. Дафна затрясла головой, её губы дрожали. — Ничего. Нет! Всё. Всё случилось. — Она обхватила себя руками, будто пытаясь сдержать внутреннюю дрожь. — через несколько дней моя свадьба с Флинтом. Я не хочу, — прошептала Дафна, и её голос сорвался на детский, беспомощный визг. — Я не хочу! Но отец сказал… сказал, что если я откажусь, он вычеркнет меня из семьи. Отправит… куда-нибудь, откуда не возвращаются. Она снова разрыдалась, и на этот раз её рыдания были громкими, отчаянными, полными недетского ужаса перед будущим, которое уже стучалось в дверь. Гермиона стояла, не зная, что сказать. Какие слова утешения можно найти в этом аду? «Всё будет хорошо»? Это была бы ложь. «Беги»? Куда? Как? Она сама была живым примером бесполезности побега. Гермиона взяла девушку за руку,мягко сжимая. — Мне очень жаль, — сказала она, и в её голосе не было ничего, кроме искренней, пронзительной боли от этой чужой, но такой понятной беды. — Так не должно быть. Это неправильно. Она опустила глаза, глядя на сплетённые пальцы — свои, рабочие, и Дафны, изящные и беспомощные. — Я видела вас тогда… с Забини. И кое-что слышала после. — Она сделала паузу, давая Дафне понять, о чём речь. — Он… он так тебя любит. Слова, казалось, пронзили последние остатки самообладания Дафны. Новые слёзы, горячие и горькие, хлынули из её глаз. — О, а как я его люблю, — выдохнула она, и в её голосе звучала не только боль, но и отчаянная нежность, та самая, что делала эту ситуацию ещё более чудовищной. — Но теперь… теперь это несёт только опасность. Особенно для него. Он… он такой упрямый, такой бесшабашный. Он сказал мне пару недель назад, что всё решит! Что мне не о чём беспокоиться. — Она сжала руку Гермионы с новой силой, её глаза расширились от ужаса. — Он может погибнуть из-за меня, понимаешь, Гермиона? Отец, Маркус… они его сожрут, если заподозрят. А он такой… он полезет в драку, не думая. В её словах была не просто тревога влюблённой. Был холодный, рациональный страх, знакомый любому, кто жил в этом мире интриг и насилия. Она боялась не за себя, а за него. За его жизнь, которую его же собственная любовь и чувство долга могли пустить под откос. Истерика стала понемногу стихать, сменяясь глухим, трясущимся отчаянием. Дафна бессильно облокотилась на плечо Гермионы, ища хоть какую-то опору в рушащемся мире. Гермиона не отстранилась. Она продолжала мягко сжимать её руку, а другой рукой начала совершать медленные, успокаивающие круги по её дрожащей спине. И в этот самый момент, в её собственном сознании, всплыла картина. Яркая, неожиданная, обжигающая. Тот лес. И его рука — неумелая, почти нерешительная, — на её спине. Одно движение вверх-вниз. Тот самый жест, который она сейчас повторяла для Дафны. Дафна медленно отстранилась, её дыхание стало ровнее, хотя глаза всё ещё сияли от недавних слёз. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, а затем, с привычным, отточенным движением, извлекла из складок платья изящную палочку. Лёгкий взмах — и следы слёз, покраснение, малейшая растрёпанность бесследно исчезли. Перед Гермионой снова сидела безупречная, бледная аристократка, лишь глубокая тень в её взгляде выдавала пережитый штурм. — Гермиона, — произнесла Дафна тихо, и её голос звучал теперь спокойно, но с невероятной, пронзительной глубиной. Она смотрела прямо на неё, и в её глазах не было ни высокомерия, ни страха. Была лишь благодарность и… печаль. — Мне тоже… очень жаль. — Эти слова значили гораздо больше, чем простое сочувствие к пленнице. Это было признание общей участи, граничащее с извинением за весь тот ад, в который была ввергнута Гермиона. Гермиона почувствовала, как что-то тёплое и хрупкое, несмотря на всю горечь ситуации, расправляется у неё внутри. Она слабо, но искренне улыбнулась в ответ. В этот миг ей было радостно. Не от ситуации — та была отчаянной. А от осознания простой, но такой важной истины: не всё в этом мире интриг, лжи и ненависти прогнило до конца. Даже здесь, в самом сердце вражеского лагеря, среди позолоты и холодного камня, всё ещё теплилась человечность. Существовала любовь, настоящая, жертвенная, как у Дафны к Блейзу. И была надежда — не громкая и пламенная, а тихая, упрямая, как росток, пробивающийся сквозь асфальт. Эта встреча доказала, что сердца можно пытаться заковать в догмы и страхи, но убить в них всё живое — задача невыполнимая. Но эта хрупкая, согревающая душу мысль была грубо разорвана ледяным, визгливым голосом, врезавшимся в тишину лабиринта: — Грязнокровка! Что ты делаешь рядом с моей сестрой?! Астория Гринграсс стояла на повороте тропинки, застывшая в позе, полной театрального негодования. Её красивое лицо было искажено гримасой презрения. Её появление было как удар хлыста, возвращающий Гермиону обратно в суровую реальность её положения: какой бы человечной ни была Дафна, она оставалась Гринграсс, сестрой жены Малфоя. А она, Гермиона, была и оставалась всего лишь «грязнокровкой», чьё присутствие оскверняло даже воздух, которым дышали чистокровные дамы. — Астория! — голос Дафны прозвучал резко, с непривычной для неё твёрдостью. Она встала, слегка заслоняя Гермиону своим телом. — Гермиона любезно помогла мне очистить платье от грязи. Не нужно устраивать из этого сцену. Астория замерла, её глаза, полные ядовитого негодования, сверкнули в сторону сестры, но слова так и не сорвались. Видимо, даже в её истеричном мире сохранялись какие-то границы, которые не пересекали с Дафной. Она лишь бросила Гермионе последний, леденящий взгляд, и пошла к сестре, её шёлковая юбка яростно зашуршала по гравию. Гермиона, не дожидаясь продолжения, кивнула Дафне в знак благодарности и быстро зашагала прочь, стремясь покинуть лабиринт и это наэлектризованное пространство. Как только она выбралась на прямую аллею, ведущую к дому, слёзы, сдерживаемые всё это время, хлынули ручьём. Они были горячими, горькими и бессильными. Как всё дико и несправедливо в этом мире. Мысль билась в её голове, как пойманная птица. Почему в сказках, в детских историях, им всегда рассказывали, как добро побеждает? Даже профессор Дамблдор, мудрейший из волшебников, постоянно повторял это Гарри: «Любовь сильнее любого заклинания», «Выбор — вот что определяет нас». Но в жизни, в этой жестокой, окровавленной реальности, всё было с точностью до наоборот. Побеждала сила. Голая, безжалостная, уродливая сила. И не важно, на чьей стороне было добро, а на чьей — зло. Важно было, у кого больше власти, больше страха, больше готовности переступить через всё. Дамблдор погиб. Сириус погиб. Сотни других погибли. А Тёмный Лорд и его приспешники — вот они правят, решают судьбы людей, ломают жизни вроде Дафниной. Где же здесь победа добра? Это была иллюзия. Красивая, утешительная, но смертельно опасная иллюзия. Она шла, почти бежала, не видя ничего перед собой, залитая слезами и захлёбываясь от горя и гнева. Шаг её был таким стремительным, таким невнимательным, что она просто не заметила высокую, тёмную фигуру, вышедшую из-за поворота навстречу. Удар был несильным, но неожиданным. Она влетела в него на полной скорости, и её лёгкое тело, не встретив ожидаемого сопротивления, опрокинуло его. Раздался глухой стук, смешанный с её сдавленным вскриком, и мир перевернулся. Она не упала на холодный гравий. Она рухнула прямо на него. На мгновение воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь её прерывистыми всхлипами. Затем она осознала, под кем лежит. Твёрдая, мускулистая поверхность под ней. Запах вишни, смешанный теперь с пылью и… её собственными слезами. И ледяные, широко раскрытые серые глаза, смотрящие на неё с выражением полнейшего, ошеломлённого недоумения. Драко Малфой. Она не просто столкнулась с ним. Она сбила его с ног и теперь лежала у него на груди, их лица — в сантиметрах друг от друга. Он не двигался, позволяя ей лежать на себе, его тело было твёрдым и неподатливым под её весом. В его голосе не было привычной насмешки или злости. Было что-то странное — настороженное, почти что… озадаченное. — Грейнджер, что с тобой? — спросил он тихо, его дыхание было ровным, в отличие от её прерывистых вздохов. Его взгляд, пристальный и аналитичный, сканировал её лицо, выискивая причину её состояния. — Ничего, — выдохнула она, отворачиваясь, но было уже поздно. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с пылью, и скрыть их было невозможно. — Ничего нового. Всё как всегда. Она сделала рывок, пытаясь оттолкнуться и встать, но её руки дрожали, а ноги, запутавшиеся в его длинных ногах и её собственной юбке, не слушались. Получилось лишь неловкое и беспомощное движение, от которого она чуть не рухнула обратно. Унижение от ситуации — плачущая, лежащая на своём тюремщике в грязи — было острее любой физической боли. Он видел слёзы. Видел отчаяние, которое она так рьяно пыталась скрыть. И в этом молчаливом наблюдении было что-то более пронзительное, чем любые слова. Он застал её в момент абсолютной, неприкрытой слабости. И, похоже, это заставило его на мгновение забыть о ролях тюремщика и пленницы, переключившись на что-то более примитивное — на чистое, животное любопытство к источнику такой искренней боли. Он не стал продолжать держать её в унизительном положении. Одним плавным, сильным движением он приподнялся, помогая ей подняться вместе с собой, и затем встал во весь рост, отряхивая с рукавов и плеч прилипшие травинки и землю. Его движения были резкими, но контролируемыми. Она, едва почувствовав под ногами опору, рванула прочь, инстинктивно стремясь к уединению, к стенам своей комнаты, где можно было бы выплакаться без свидетелей. Но её порыв был прерван железной хваткой на её запястье. Он не дёрнул, просто удержал, заставив замереть. — Ты не ответила на мой вопрос, — напомнил он, и его голос приобрёл непреклонность. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, грубо, почти яростно. Слёзы смешались с пылью и чем-то тёмным — это была кровь, сочившаяся из свежей, неглубокой царапины на её руке, которую она, видимо, получила при падении. Получилось жалкое, грязное пятно на её щеке. — Ты же не отвечаешь на все мои, — парировала она хриплым голосом, не глядя на него. Это была детская, беспомощная отговорка, но другой у неё не было. Малфой покачал головой, и в этом жесте читалось не столько раздражение, сколько усталое понимание тупика. Словесные баталии были бесполезны. Вместо того чтобы что-то сказать, он крепче сжал её руку — не причиняя боли, но и не оставляя шансов вырваться — и резко, без предупреждения, совершил поворот на месте. Мир сжался и закружился в знакомом, давящем вихре аппариции. Через мгновение её ноги, всё ещё дрожащие, коснулись не гравия сада, а мягкого, узорчатого ковра одной из малых гостиных. Комната была тёмной, шторы плотно задёрнуты, лишь слабый свет пробивался из камина, где тлели последние угли. Он отпустил её руку и сделал шаг назад, растворяясь в полумраке, но его присутствие заполняло комнату, тяжёлое и неоспоримое. — Сядь, — бросил он, не глядя на неё, его голос прозвучал как приказ, но без привычной язвительности. Гермиона, опустошённая и безвольная, безропотно опустилась в ближайшее кожаное кресло. Спорить у неё не было ни малейшего желания, ни сил. Она просто сидела, сгорбившись, глядя в одну точку на узорном ковре, её руки бессильно лежали на коленях. Драко тем временем подошёл к массивному дубовому буфету, открыл один из ящиков с тихим скрипом и достал оттуда небольшой флакон из тёмного стекла. Жидкость внутри была прозрачной, но от неё исходил резкий, лекарственный запах — настойка бадьяна. Он вернулся к ней, присел на корточки перед креслом, что было неожиданным жестом в их ситуации. — Будет жечь, Грейнджер, — предупредил он, и уголок его рта дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем усмешку, но без злорадства. — Но мне нужна здоровая сопровождающая сегодня. Он взял её руку — ту самую, с царапиной, — его пальцы были твёрдыми и прохладными. Он повернул её ладонью вверх, его взгляд на секунду встретился с её опущенными глазами, будто проверяя её реакцию. — Я знаю, что будет жечь, — прошептала она, её голос был плоским, лишённым эмоций. Она не отводила взгляда от пола. — Плевать. Он уже собирался нанести настойку, но её следующая фраза, тихая и отчётливая, заставила его замерь. — Рабыня. Он медленно поднял на неё глаза. Его брови сошлись. — Что? Она наконец подняла голову и посмотрела ему прямо в лицо. В её глазах не было слёз, только пустота и горькая, леденящая ясность. — Рабыня, — повторила она, чётко выговаривая каждую букву. — А не сопровождающая. Не играй в слова. Ты ведёшь на показ свою рабыню. Они смотрели друг на друга в полумраке комнаты. Он, всё ещё держа её руку, она — с выражением полнейшего, опустошённого принятия своей участи. Она не бросала ему вызов. Она просто констатировала факт. Воздух в комнате загустел. Его пальцы на её запястье непроизвольно сжались на миг — не от злости, а от чего-то похожего на раздражённое осознание. Он смотрел на неё, и его обычная маска холодного превосходства дала трещину. Не эмоция пробилась наружу, а скорее… признание поражения в этой маленькой словесной дуэли. — Как скажешь, — наконец произнёс он, и его голос был низким, лишённым всякой интонации. Он не стал спорить. Не стал поправлять. Он принял её определение. Это, возможно, было страшнее любой ярости. Он снова сосредоточился на её руке. Осторожно, с неожиданной для такого человека точностью, он нанёс несколько капель настойки на царапину. Жидкость действительно зажглась — не пламенем, а ледяным, проникающим жжением, от которого она невольно вздрогнула, но не издала ни звука. Он наблюдал за её реакцией, его глаза сузились, но ничего не сказал. Затем он достал из внутреннего кармана чистый, сложенный платок, не шёлковый, а простой, льняной и аккуратно, почти нежно, промокнул излишки, заодно стерев с её щеки смесь слёз, крови и грязи. — Терпеть не могу неряшливость, — пробормотал он, отбрасывая испачканный платок в сторону. Когда он закончил, он не отпустил её руку сразу. Он продолжал держать её, его большой палец непроизвольно провёл по её костяшкам — жест, столь мимолётный, что его можно было принять за случайность. — «Рабыня» или «сопровождающая» — суть не меняется, — сказал он, наконец отпуская её и поднимаясь во весь рост. Он снова смотрел на неё сверху вниз, но теперь в его взгляде не было презрения. Была усталая, почти циничная откровенность. — Будь готова к семи. *** Гермиона поднималась по лестнице на свой этаж, и каждый шаг отдавался в висках тяжёлым, тревожным эхом. Предвкушение было хуже самой встречи — мучительная неизвестность того, в что её закуют на этот раз. После откровенного разговора в гостиной слово «рабыня» висело в воздухе, окрашивая все возможные варианты в самые мрачные тона. Она представляла себе откровенное платье из борделя, или, что хуже, нечто нарочито унизительное — лохмотья с символикой, напоминающие о её статусе, или странный, театральный наряд, превращающий её в пародию. Она замерла на пороге, прежде чем войти, собираясь с духом. Затем толкнула дверь. И застыла. На высокой, резной вешалке у зеркала висело не платье. Костюм. Это был не вечерний наряд. Это была собранная, современная, даже дерзкая комбинация. Верх — длинный, облегающий топ из плотного чёрного бархата, с длинными рукавами и высоким, почти закрывающим горло воротом-стойкой. Ткань была матовой, благородной, без блёсток и вульгарных вырезов. Он выглядел строго, даже аскетично, но кроил так, что обещал подчеркнуть каждую линию тела. Низ — короткая, но не вызывающе мини, юбка-карандаш из той же бархатной ткани. Её длина была рассчитана точно — достаточно, чтобы быть сдержанной, когда стоишь, но обещающей опасную подачу ноги при ходьбе. Разрез сзади был минимальным. Рядом, на полу, ждали свою очередь туфли. Не изящные босоножки, а высокие, шпильки-лодочки из чёрной лакированной кожи. Их каблуки были тонкими, как шило, и высокими настолько, что её икры и ступни заныли при одном взгляде, вспоминая прошлую пытку. Но в их дизайне не было дешёвой крикливости — это было оружие в гламурной упаковке. Но больше всего её внимание привлекло то, что лежало на туалетном столике рядом с небольшой, но качественной косметичкой. Украшения. Не массивные, бьющие в глаза безделушки. А изысканный комплект: тонкое, почти невесомое колье из белого золота с единственным, небольшим подвеском в виде стилизованного дракона, свернувшегося в кольцо. Серьги-гвоздики с таким же миниатюрным узором. И несколько тонких браслетов на одну руку, которые при движении должны были издавать тихий, мелодичный звон. Это было… красиво. Не вычурно, не вульгарно. Стильно, дорого. И в этом заключался самый изощрённый подвох. Этот наряд демонстрировал её как трофей высшего качества, которого Малфой был достоин. «Смотрите, — словно говорил этот костюм, — что может позволить себе Малфой. Даже свою грязнокровную пленницу он превращает в произведение искусства». *** К шести сорока она стояла посреди комнаты, готовая. Бархат облегал тело, как вторая кожа, холодный и непривычно роскошный. Каблуки вынуждали держать спину неестественно прямо, а каждый шаг был крошечным, выверенным подвигом равновесия. Тонкое золото дракончика на шее отдавало холодком, напоминая о том, чьим знаком она отмечена. Малфой пришёл без пяти семь. Он вошёл не так, как обычно — не бесшумным призраком и не тяжёлой поступью командира. В нём была какая-то сдержанная энергия. На нём был чёрный костюм, но не безупречный классический покрой, а более свободный, современный, почти повседневный — тёмная рубашка без галстука под пиджаком, который он не застёгивал. Его обычно идеальные волосы были намеренно, как ей показалось, взъерошены — одна прядь платиновых волос упала на лоб, придавая ему вид уставшего, но опасного хищника, только что вернувшегося с охоты. От него пахло не парфюмом, а свежим воздухом, холодным ветром и чем-то металлическим, электрическим. — Вот и молодец, Грейнджер, — бросил он, оценивающе скользнув по ней взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — не одобрение, а скорее удовлетворение от соответствия задумке. — Идём. Он не предложил руку. Не коснулся её. Просто развернулся и пошёл, и она, заковыляв на своих шпильках, последовала за ним, стараясь не отставать. На точке аппарации — на улице — он остановился и повернулся к ней. Его лицо в полумраке было серьёзным. — Ты же помнишь правила игры? — спросил он тихо, но чётко. — Да, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала не просто усталость, а полное, опустошённое принятие неизбежного. — Не сопротивляться. Не пытаться бежать. Играть свою роль. — Вот и молодец, — повторил он, но на этот раз в этих словах не было насмешки. Была констатация. Подтверждение их молчаливого, уродливого договора. Его рука обхватила её запястье выше браслета — не грубо, но с неоспоримой силой, готовой в любой миг превратиться в железные тиски. Мир сжался, закрутился в знакомом, давящем вихре. Они снова оказались у того борделя. Ад, ставший для неё точкой отсчёта нового уровня унижения. Сердце её упало и замерло где-то в районе этих новых, неудобных каблуков. Воздух на входе был тем же — густым, прогорклым, пропитанным отчаянием. Но девушка у входа была уже другой. Такая же кукла в откровенном блестящем платье, с таким же пустым, затуманенным химикатами или отчаянием взглядом. Она безразлично кивнула Малфою, пропуская их внутрь. В этот раз они не пошли на верхний этаж. Драко, всё ещё держа её за руку, уверенно повёл её вглубь первого этажа, к сцене. Пространство здесь было более открытым, более публичным. Перед небольшим, слабо освещённым подиумом стояли низкие диванчики и столики. А справа, за полупрозрачными тёмными занавесками, угадывались те самые «кабинки» — места для ещё более приватного, откровенного разврата. Их тут же окружила атмосфера разнузданного, публичного упадка. Гермионе стало физически дурно. На ближайшем диване Теодор Нотт полулежал, бесстрастно наблюдая за происходящим. У него на ногах, словно безвольная кошка, раскинулась брюнетка в оборванном платье. Её глаза были закрыты, губы полуоткрыты, а по лицу блуждала блаженная, ничего не осознающая улыбка. Чуть дальше, в одиночестве, с бокалом чего-то тёмного в руке, сидел Блейз Забини. Его взгляд был острым, трезвым и насмешливым. Он заметил их, скользнул оценивающим взглядом по Гермионе в её новом обличье, и уголок его рта дёрнулся в едва уловимой, неодобрительной усмешке. Он не выглядел участником происходящего; он выглядел как зритель в театре абсурда. Монтегю, уже изрядно пьяный, обнимал сразу двух блондинок, которые хихикали, пытаясь стянуть с него галстук. А рядом… Рядом Гойл, красный и потный, устроился на широком кресле. На его коленях, зажав его массивное тело между своих весьма широких бёдер, сидела девушка с огненно-рыжими волосами. Она страстно, почти животно целовала его шею и ухо, её руки рылись у него под рубашкой. Гойл пыхтел от удовольствия, его маленькие глазки блестели в полумраке. Повсюду царили такие же сцены: пьяный смех, скользящие руки, пустые взгляды, запах алкоголя, пота и секса. Ей было ужасно, невыносимо некомфортно. Каждый нерв в её теле кричал, чтобы она убежала. Но его рука на её запястье была железной, а браслет на другой — безмолвным напоминанием о невозможности бегства. Она могла только стоять, пытаясь не дышать этим воздухом, не видеть этих картин, чувствуя, как её собственное тело в этом бархатном футляре становится частью того же грязного спектакля.