Томительное ожидание

Выйдя из гостиной, Гермиона, всё ещё пребывая в лёгком оцепенении от разговора с Тео, чуть не врезалась в Бризиту. Старая эльфийка что-то яростно бурчала себе под нос, согнувшись под тяжестью огромной, явно древней и чудовищно дорогой хрустальной вазы цвета морских волн. — Мисс Грейнджер, — прошипел знакомый голос за спиной, — постарайтесь хоть что-нибудь оставить целым в этом доме. — Прозвучал язвительный комментарий. Гермиона резко обернулась. Люциус Малфой стоял в нескольких шагах, застыв, как мраморная статуя. На его лице — то же ледяное отсутствие эмоций, что и у Драко. Но если холод сына был скукой, яростью или отчаянием, то в чертах отца читалось лишь одно — глубокое, бездонное отвращение. Оно не пылало. Оно леденило воздух вокруг. — Вам, наверное, чрезвычайно нравится всё ворошить в моём доме, — произнёс он тихо, ровно, выплеснув слова, как порцию яда, специально приготовленную для неё. Каждый слог был отточенным лезвием. Страх, холодный и мгновенный, сжал её горло. Нарцисса. Её нет рядом. Мысли метались, пытаясь вспомнить её слова о том, что его не стоит бояться. — Я… — начала она, голос дрогнул, но Люциус перебил её с убийственной вежливостью. — Мало того, что вы чуть не погубили мою жену и сына своим безрассудным «побегом», — он произнёс это слово с такой презрительной интонацией, будто речь шла о грязной выходке дворовой собаки, — так теперь ещё и решили весь род Малфоев… осквернить. Что-то внутри неё — та самая, неистребимая гриффиндорская искра, которую не смогли задавить ни плен, ни страх, — вспыхнула белым пламенем, сжигая леденящий ужас. — Да как вы смеете?! — её голос, хриплый от гнева, громко прозвучал в тишине коридора. Она даже шагнула вперёд, подняв указательный палец. — Вы обвиняете меня в том, что я хотела сбежать оттуда, где меня держат насильно и не считают за человека?! — Её грудь высоко вздымалась. — Оттуда, где мной играли, как игрушкой, и постоянно напоминали о моей «нечистой крови»?! — Она почти выкрикнула последние слова. — Фотографировали у ног, как собачонку! Бризита замерла с уже другой вазой в руках. Её огромные глаза стали ещё больше. Она явно не ожидала такой реакции от Гермионы. Грейнджер тяжело дышала, щёки пылали. Слова, копившиеся месяцами, вырвались наружу без оглядки на последствия. Люциус не дрогнул. Только его глаза сузились до ледяных щелочек. — Зато сейчас вы, как я вижу, весьма неплохо устроились, не правда ли, мисс Грейнджер? — Он сделал паузу, давая ей прочувствовать всю глубину своего сарказма. — И не стоит так… разговаривать со мной. В моём же доме, — последние слова он произнёс негромко, но с такой свинцовой силой, что они прозвучали громче любого крика. Он снова напоминал ей о её месте. — Если вы называете «неплохо устроилась» то, что я в любой момент могу быть убита, замучена или окончательно лишена воли, — парировала она, всё ещё на взводе, — то да. Вполне себе. Люциус медленно, с убийственным спокойствием, провёл взглядом от её пылающего лица до её живота, скрытого складками платья. — Вы слишком вскружили голову моему сыну, чтобы с вами хоть что-то из этого случилось.— Он сделал крошечную, но многозначительную паузу. — И не стоит так кричать. Подумайте о… — он на мгновение плотно сжал губы, будто слово было отвратительно на вкус, — …о своём ребёнке. Остудите свой… гриффиндорский пыл. Он здесь неуместен. Слова о ребёнке повисли в воздухе ледяным приговором. Гермиона почувствовала, как гневная жаркая волна внутри неё опадает, сменяясь новым, более глубоким страхом. Он ударил точно в цель. Она инстинктивно прижала ладонь к животу, и этот защитный жест не ускользнул от его внимания. В его глазах на миг мелькнуло что-то — не смягчение, а скорее удовлетворение от точно нанесённого удара. И он решил продолжить нападение. — Вы — просчёт. Опасная переменная в уравнении, которое я выстраивал десятилетиями. Ваше происхождение, ваш статус, сама ваша сущность — всё это яд для репутации Малфоев в том мире, который пока ещё существует. — В том мире, который вы поддерживаете, — не удержалась она, но уже без прежнего огня. Он отвернулся от неё, глядя в тёмное окно в конце коридора. — Драко поставил меня в позицию, где я должен выбрать между потерей сына и потерей лица. Между скандалом сейчас и… потенциальным крахом в будущем. — В его голосе прозвучала тень чего-то — не уважения, а холодного признания тактического хода. — Нарцисса убеждена, что этого… ребёнка  можно будет представить миру при определённых условиях. Что его происхождение можно будет нивелировать, если он проявит достаточно силы и таланта. Это риск. Глупый, отчаянный риск. И пятно на роде Малфоев. Пятно, которое не отмыть никогда. Для Гермионы его мышление было однополярным, она никогда бы не смогла его понять, а точнее принять. Это было то, против чего она боролась в этой войне. Он повернулся к ней снова, и его лицо было уставшим. — Но у меня нет выбора, кроме как этот риск принять. Пока что. До тех пор, пока ситуация не прояснится. Ваша задача, мисс Грейнджер, предельно проста: оставаться живой, здоровой и… максимально незаметной. Не создавать дополнительных проблем. Не втягивать моего сына в ещё большие авантюры. Ваш ребёнок — это не ваше оружие и не ваша победа. Это наша общая… инвестиция. И от её сохранности зависит слишком многое, чтобы позволять вам ставить её под удар вашими вспышками. Это не было примирением. Это было объявление условий капитуляции. Он не принимал её. Он принимал ситуацию. И теперь диктовал правила игры. — И, мисс Грейнджер… — его голос упал до почти неслышного шёпота, но каждое слово было отчеканено из стали, — …если вы действительно заботитесь о том, что носите под сердцем, научитесь владеть собой. Эмоции — роскошь, которую вы не можете себе позволить. В этом мире выживают не самые праведные, а самые хладнокровные. Запомните это. И он растворился в тени, оставив её одну в пустом, холодном коридоре с биением сердца в горле и новым, страшным знанием: её главный враг в этих стенах не ненавидел её слепо. Он оценивал её. И это делало его ещё опаснее. Но в этой оценке, как ни парадоксально, таился крошечный, едва уловимый шанс. Пока она и ребёнок были «активом», а не просто «проблемой», у них был срок. Им нужно было просто не стать угрозой до того, как чаша весов Люциуса окончательно качнётся в другую сторону. За этот день в её мире произошло слишком много всего. И не только за день — за эту неделю её жизнь перевернулась с ног до головы. Хотя, если быть честной, переворот начался раньше. Всё, что происходило сейчас, было лишь следствием — тяжёлым, головокружительным, пугающим следствием. Гермиона шла в свою комнату по холодным коридорам, прижимая ладони к вискам, будто пытаясь физически удержать внутри хаос мыслей, страхов и обрывков диалогов. Ей отчаянно хотелось одного: ни с кем не сталкиваться, добраться до кровати, упасть в неё и, возможно, провалиться в сон. Ну, и ещё шоколада. Но это уже было про «другое» — про капризы нового, неуправляемого тела, которое диктовало свои условия. *** Дни тянулись, как густой, мутный сироп, не принося ничего, кроме томительного ожидания. Ни зелёных всполохов в камине, ни шёпота эльфов. Тишина вокруг Драко была глухой, абсолютной, и с каждым днём она давила на Гермиону всё сильнее. Её тело стало предателем по всем фронтам. Утренняя тошнота превратилась в ежедневный, унизительный ритуал. Она просыпалась от спазма в желудке, едва успевая добежать до уборной, где проводила долгие минуты, обнимая холодный фаянс, пока волны слабости не отступали, оставляя после себя лишь горький привкус и пустоту. Жаловаться было некому и незачем. Нарцисса и так несла на своих плечах невыносимую тяжесть: управление поместьем, тонкую дипломатическую войну с другими семьями, и — что Гермиона стала замечать — собственные, тщательно скрываемые проблемы со здоровьем. Побледневшая кожа, чуть более глубокие тени под глазами, едва уловимые паузы перед тем, как подняться по лестнице, — миссис Малфой превращалась в изящную, но треснувшую фарфоровую статуэтку. Гермиона молча наблюдала, чувствуя беспомощную вину за то, что стала ещё одним грузом. Однажды, проходя мимо закрытой гостиной, она подслушала сдавленную, но яростную истерику. Миссис Гринграсс, голос которой звенел, как разбитое стекло, требовала объяснений, почему её дочь «заперта, как преступница, в собственном доме!». — Это личный приказ её мужа, нашего генерала, — холодно, как сталь, прозвучал ответ Нарциссы. — До его возвращения. Никто не смеет его оспаривать. В голосе матери Астории прозвучало нечто среднее между ужасом и яростью. Но фраза «личный приказ генерала» подействовала как удар хлыста — мгновенно и усмиряюще. Нарцисса, уже смягчая тон, пообещала, что это «временная мера предосторожности» и что как только Драко вернётся, она лично поговорит с ним о возвращении Астории её палочки и свободы передвижения по дому.  Но главным врагом Гермионы стала не тревога, а слабость. Та самая физическая, всепроникающая усталость, что высасывала силы даже из простейших действий. Подъём с кровати требовал усилия. Дойти до библиотеки — небольшого подвига. Её прежние побеги в уборку — механические, почти медитативные движения тряпкой и шваброй — стали почти невозможными. Руки отказывались поднимать тяжесть ведра, спина ныла после пяти минут мытья пола. Её тело, занятое титанической работой созидания новой жизни, отказывалось тратить ресурсы на что-либо ещё. Каждый день был сюрпризом. В одни дни она была полна сил, в другой опустошена, словно пробежала кросс. Поэтому её миром снова стала библиотека. Она тонула в книгах днями напролёт, создавая вокруг себя крепость из знаний. Тексты смешались в странный, тревожный коктейль. Раскрытый трактат о крестражах и чудовищной цене бессмертия лежал рядом с медицинским фолиантом о перинатальной магической поддержке. Она изучала принципы расщепления души с той же методичностью, с которой конспектировала таблицы о формировании магического ядра у эмбриона. Это был побег в самую суть магии — и тёмной, и светлой, — попытка понять силы, что сформировали её настоящее и определяли будущее её ребёнка. Но чаще всего побеждала слабость. Она засыпала. Сидя в кресле, с книгой на коленях, щекой прижатой к прохладной коже переплёта. Сон настигал её внезапно, глубоко и без сновидений, как милостивое забвение. Она просыпалась с одеревеневшей шеей, со слюной на странице, с тупой тяжестью в теле и с тихой, постоянной мыслью, пульсирующей в такт сердцу: «где ты? Эта вынужденная, изматывающая пауза стала для Гермионы своеобразным чистилищем. Внешний мир — с его интригами, угрозами и ожиданием — отодвинулся на второй план, уступив место внутренней, тихой, но не менее ожесточённой битве. Битве её тела с самим собой. Она научилась распознавать сигналы. Утренний спазм — значит, через полчаса можно будет сделать глоток чая. Внезапный, дикий голод на что-то конкретное, например, сегодня это были солёные крекеры с мёдом, вчера — только что испечённый хлеб с холодным маслом, знак, что нужно немедленно поесть, иначе накатит слабость и головокружение. Она превратилась в внимательного, строгого надзирателя за собственным организмом, ведя с ним безмолвные переговоры. Нарцисса появлялась раз в день, обычно под вечер. Их общение стало ритуалом без лишних слов. Женщина приносила с собой не только еду и зелья, но и новости, пропущенные через призму холодной, малфойской логики. «Люциус провёл совещание с Макнейром. Обсуждали усиление охраны северных границ. Воландеморт недоволен задержками». «Гринграссы прислали письмо. Вежливое, полное намёков. Я ответила столь же вежливо и столь же ничего не обещающе». Она говорила, а Гермиона слушала, раскладывая информацию по полочкам в своём уме, всё ещё остром, несмотря на усталость. Но про Драко вестей не было. Самым ярким пятном в её монотонных, тягучих днях стало маленькое, но значимое послабление: Нарцисса разрешила Миппи приносить Гермионе ежедневный «Пророк». Газета, о которой она мечтала все это время, теперь была окном в мир — пусть искажённым, замутнённым пропагандой, но окном. Это была не правда, а пазл, состоящий из лжи, полуправды и умолчаний. И Гермиона научилась его собирать. Она сидела над свежим номером в библиотеке, при свете лампы, вчитываясь не в громкие заголовки о «победах Тёмного Лорда», а в мелкую вязь второстепенных заметок, в некрологи, в объявления о смене чиновников. Она анализировала тон, подбирала слова, сопоставляла даты. Это была её ежедневная гимнастика для ума, попытка сохранить остроту мысли в условиях вынужденной изоляции и слабости. В понедельник Миппи принесла новый номер. Гермиона механически развернула его, пробегая глазами по первой полосе. Ничего нового. Вторая страница — отчёты о сборе урожая на магических фермах. И вот, на третьей странице, её взгляд зацепился за скромную заметку в разделе «Исправительная система». Заголовок: «Успешная релокация заключённых в рамках модернизации старого комплекса». Её пальцы похолодели. Она знала этот эвфемизм. «Модернизация» означала, что Орден снова нанёс удар по тюрьме, и Пожиратели в панике перебрасывали пленников подальше, пытаясь спасти хоть часть «активов». Она проглотила ком в горле и принялась читать быстрее, сканируя текст. «…перевод прошёл успешно. Однако, в ходе операции был отмечен единичный, вопиющий инцидент. Одному особо опасному заключённому, активному пособнику террористического режима запрещённой организации, известной как «Орден Феникса», удалось бежать. Фред Уизли…» Воздух вырвался из её лёгких со свистом. Фред. Свободен. «…был освобождён дежурным охранником Джоном Сли, который впоследствии пропал без вести. По данным нашего корреспондента, Сли мог являться агентом Ордена, внедрённым в систему охраны, либо стать жертвой нападения в момент похищения заключённого. Расследование продолжается…» Гермиона откинулась на спинку стула, выпуская из рук газету. Она не дышала. В ушах стоял звон.  Это был Драко. Он сделал это. С риском для жизни, он смог вытащить Фреда. Он сдержал слово. Не на словах, не в письме, а действием. Ценой нового шрама, нового риска, нового испытания гневом Воландеморта. Волна облегчения, горячая и всесокрушающая, накрыла её с головой. Слёзы, которых она так старательно не проливала все эти недели от страха и беспомощности, хлынули потоком. Они текли по её щекам, капали на газету, размывая чернила на имени «Уизли». Она не пыталась их сдержать. Она смеялась сквозь рыдания — тихо, истерически, от невыносимой радости. Несколько минут спустя, уже чуть успокоившись и утиравшая влажные щеки тыльной стороной ладони, Гермиона вновь погрузилась в книгу. Но её острый слух, всегда настороженный в этом доме, уловил иной звук — не мягкий шорох страниц или шаги эльфов. Это были берцы. Грубые, тяжёлые, методично топчущие паркет, принадлежащие человеку, который не привык красться. Девушка мгновенно захлопнула фолиант, с тихим стуком поставила его на полку и, как тень, отпрыгнула вглубь комнаты у окна, сливаясь с тяжёлой портьерой. Сердце забилось с новой, знакомой силой тревоги. Из-за стеллажа появился он. Уолден Макнейр. Безупречный мундир, безупречная выправка. Но лицо… Под левым глазом цвел свежий, сочный синяк, а над бровью красовалась ссадина, лишь слегка прикрытая волосами. Его маленькие, черные глазки методично сканировали корешки книг, явно ища что-то конкретное. Чуть поодаль, со своей бесшумной, хищной грацией, шёл Люциус. Его походка была полной противоположностью тяжёлому топоту Макнейра — плавной, почти бесшумной, но от этого не менее угрожающей. — Если я сказал, что её здесь нет, значит, её здесь нет, — прозвучал голос Люциуса, ровный, но с лёгким, опасным шипением на конце. — Я отлично знаю каждую секцию в своей библиотеке. Драко, должно быть, забрал книгу с собой. В… поездку. — Она нужна мне, — отрезал Макнейр, не отрывая взгляда от полок. Его голос был глухим, полным неприкрытого желания обладания. — Или она нужна Тёмному Лорду? — Люциус мягко усмехнулся, и в этом звуке слышалось ледяное презрение. — Хочешь преуспеть там, где, как ты думаешь, не преуспеет мой сын? Немного опоздал, Макнейр. Он уже далеко впереди. Макнейр наконец оторвался от книг и повернулся к собеседнику. На его лице расплылась ухмылка. — Просто спортивный интерес, не более. И у… лучших случаются промахи, — он с наслаждением растянул слово. — Не всё же самое лучшее должно доставаться одному человеку, так ведь? Люциус не дрогнул. Он лишь приподнял подбородок. — Если оно принадлежит Малфою, то да. Должно. Это аксиома. Именно в этот момент блуждающий взгляд Макнейра выловил из полумрака у окна бледное пятно лица. Его глаза сузились, а ухмылка превратилась в мерзкую, голодную гримасу. — Ну-ну, посмотри, кто у нас тут. Рыбка, — прошипел он, меняя направление. — Совсем заскучала без своего хозяина, да? Он приближался, и Гермиона почувствовала, как её тело цепенеет. Отступить было некуда — холодное стекло окна уже упиралось ей в спину. Запах от него — ужасный одеколон, табак, крепкий алкоголь, пот и что-то металлическое, кровяное — ударил в нос. Тошнота, всегда притаившаяся где-то на заднем плане, поднялась комом в горле. Макнейр подошёл вплотную, заслонив собой свет. Он медленно, как бы наслаждаясь моментом, поднял руку. Грубый, покрытый шрамами палец протянулся к её лицу и провёл по её щеке, от скулы к подбородку. Прикосновение было холодным, влажным, оскверняющим. Гермиона сглотнула, чувствуя, как мир плывёт перед глазами. Она еле держалась на ногах, вцепившись пальцами в подоконник. — Такая бледненькая, — проскрипел он, наклоняясь так близко, что она чувствовала его дыхание. — Небось, переживаешь. Правильно делаешь. Одиноким тут быть страшновато… Особенно таким… нежным. Он прислонился ближе и вдохнул ее запах. — Знаешь, мы здорово могли бы развлечься, — продолжил он, словно Люциуса не было в комнате. Голос его стал густым, липким, как патока. — Если бы мне повезло найти тебя в другое время… Или если бы не эти идиоты, поднявшие восстание, — он скривил губы в пародии на досаду, — то ты была бы вся моя. По праву. И я бы точно не заставлял тебя убирать пыль в библиотеке. У тебя бы просто не хватало на это сил. — Он рассмеялся, коротко и гнусно. Его дыхание обжигало её кожу. Всё внутри Гермионы сжалось в ледяной ком. Но страх, достигнув пика, внезапно переродился в яростное, обжигающее презрение. Она подняла на него взгляд, и в её глазах вспыхнули зелёные искры. — Слишком много «если», — выпалила она, голос дрожал, но не от страха, а от ненависти. — Может, если бы ты не сбежал с поля боя, когда началось восстание, как испуганный щенок, тебя бы до сих пор не считали позором, прячущимся за спинами других. Воздух застыл. Даже Люциус, стоявший позади, слегка замер. А потом рука Макнейра, быстрая, как удар кобры, взметнулась и обрушилась на её щёку. Хлопок прозвучал оглушительно. Гермиона откинула голову, её ухо загудело, а на губах тут же выступил солоноватый привкус крови. Боль была острой, унизительной. Но она не издала ни звука, только ещё сильнее вцепилась в подоконник, чувствуя, как по щеке растекается жгучий жар. — Дрянь! — прорычал Макнейр, его лицо побагровело от ярости. — Видно, распустилась без своего хозяина. Но я могу напомнить тебе твоё место… — Достаточно, Уолден. — Голос Люциуса разрезал напряжённую тишину, как лезвие. Он не повысил тона, но каждый слог был отлит из ледяной стали. Он вышел из тени стеллажа, встав между Макнейром и Гермионой, не закрывая её полностью, но занимая пространство. — Не забывай, чья это… грязнокровка.  Макнейр, всё ещё пылая от ярости, повернулся к нему. — И что этот сопляк мне сделает? Сейчас его здесь нет, и ему не обязательно знать о каждой… воспитательной беседе, — он выкрикнул это на эмоциях, слюна брызнула из уголка его рта. Люциус не дрогнул. — Зато я здесь, — спокойно ответил он. — Ты в моём доме и обязан соблюдать мои правила. И, кажется, ты забываешься, Уолден. Драко — твой генерал. Правая рука Тёмного Лорда. Ставить под сомнение его волю… это ставить под сомнение волю самого Лорда. Макнейр раздул ноздри, как бык перед атакой, но сделал шаг назад, отходя от Гермионы в сторону Люциуса. Его взгляд был полон немой, кипящей ненависти. — Если только та рука, которой он дрочит! — выдохнул он с презрением. — Он мальчишка! Избалованный щенок с громкой фамилией! Люциус слегка наклонил голову, и в его бледных глазах вспыхнуло что-то опасное. — Ты оспариваешь расстановку сил, определённую нашим повелителем? Или мне послышалось? Они стояли друг напротив друга, не сводя глаз, два хищника, меряющиеся силой воли. Воздух трещал от невысказанных угроз. Гермиона в это время застыла, прижав тыльную сторону ладони к распухающей щеке, всё ещё с трудом сдерживая подкатывающую тошноту. Вся её бравада ушла, оставив лишь леденящий ужас и физическую боль. — Ты всё ещё здесь? — не глядя на неё, произнёс Люциус ледяным тоном. — Я сказал, займись уборкой. Немедленно. Это было спасение. Унизительное, оскорбительное, но спасение. Гермиона не стала ждать повторения. Она толкнулась от стены и, пошатываясь, почти выбежала из библиотеки, не оглядываясь на двух мужчин, чья немая битва продолжалась за её спиной. Коридор поплыл перед глазами. Звон в ушах сливался с бешеным стуком сердца. Она не помнила, как добежала до ближайшей туалетной комнаты для гостей. Влетев внутрь, она захлопнула дверь и, рухнув на колени перед изящной раковиной, наконец позволила телу вздрогнуть в сухих, беззвучных рыданиях. Потом её вырвало — горькой желчью и остатками утреннего чая с кексом. Слёзы, кровь и рвота смешались в едином потоке унижения и страха. Она сидела на холодном кафельном полу, обхватив себя за плечи, и тряслась. Дрожь шла из самой глубины, из того места, где страх, тошнота и унижение сплелись в один тугой, болезненный узел. Но боль от пощёчины была ничто по сравнению с другой — глубокой, ноющей пустотой, что разверзлась у неё в груди. Где же её Драко. Мысль была не криком отчаяния, а тихим, измученным стоном. Он должен был быть здесь. Не только потому, что вокруг было полно шакалов вроде Макнейра, жаждущих растерзать её, сделать больно, уничтожить то хрупкое, что ещё осталось в ней. Хотя и поэтому тоже. Он был её щитом, её грозой, её ледяной стеной, о которую разбивалось всё отвращение этого мира. Но сейчас она скучала не по щиту. Она скучала по нему. По кривой, саркастичной ухмылке, что появлялась в уголке его губ, когда он был прав. По светлым, непослушным прядям, вечно падавшим на глаза, которые он отбрасывал назад раздражённым движением головы. По его глазам — холодным, как зимний рассвет, но способным оттаять до цвета тёплого свинца, когда он смотрел на неё в редкие моменты тишины. По его рукам — сильным, с белыми от напряжения костяшками, с тонкими шрамами, но таким нежным в прикосновении к её коже, к её волосам. Она скучала по его голосу. По низкому, насмешливому бархату, которым он раздавал приказы. По хриплому, сломанному шёпоту, каким он признавался в том, чего сам боялся. По тихому «котёнок», которое он выдыхал ей в губы. Ей было физически больно от этого отсутствия. Казалось, ещё день — и её грудная клетка не выдержит, треснет от этой давящей пустоты. Как дышать, когда половина твоего воздуха где-то далеко, во льдах, под ножами чужих взглядов и своих собственных демонов? Она уткнулась лбом в холодное колено, пытаясь заглушить эту ноющую тоску. Но она только росла, заполняя всё внутри, вытесняя даже страх. Ничто не пугало её сейчас так, как эта пронзительная, всепоглощающая мысль: он может не вернуться. И тогда всё это — страх, борьба, эта новая жизнь внутри — потеряет всякий смысл. Она сидела на полу туалетной комнаты, вся в слезах, крови и собственной тошноте, и понимала самое страшное: её тюремщик стал её якорем. Её палач — её единственным спасением. И без него этот ад был невыносим не потому, что был опасен, а потому, что был пуст. *** Девушка совсем не спала ночью. Мысли, как стая волков на охоте, носились под сводами черепа, и тишина комнаты давила гулче любого крика. Утро не принесло облегчения. Всё валилось из рук: чашка со звоном поскальзывалась на подносе, книга падала со стола, даже перо для заметок отказывалось слушаться пальцев, дрожащих от бессонницы и глухой, непроходящей тревоги. Аппетита тоже не было, и это было странно, почти пугающе. Ведь с тех пор, как она узнала, что беременна, её тело требовало еды с ненасытностью, поражавшей её саму. Она могла есть обед за троих, а через час снова чувствовать звериный голод. Но уже несколько дней даже обычная порция лёгкого супа, который приносила Миппи, казалась ей неподъёмной. Она ковыряла в ней ложкой, глотая через силу два-три глотка, а потом отодвигала тарелку, чувствуя, как тошнота подступает к горлу уже не от запаха, а от самого факта необходимости есть. Организм, казалось, переключился в иной режим — режим выживания, где каждая калория шла не на переваривание пищи, а на поддержание той крошечной, хрупкой жизни внутри и на борьбу с постоянным стрессом. Чтобы хоть как-то отвлечься, она взялась за самую ненавистную работу — протирать семейные портреты Малфоев в длинной галерее. Предки Драко смотрели на неё с холстов: мужчины — с ледяным высокомерием и острыми, как бритва, скулами; женщины — с холодной, отточенной красотой и презрением в глазах. Обычно она старалась не встречаться с ними взглядом, чувствуя, как их молчаливые насмешки о её «нечистой крови» обжигают кожу. Ей хватало их слов, на которые она уже старалась не обращать внимание. Но сегодня было иначе. Сегодня она не отводила взгляд. Она вглядывалась. Пристально, почти изучающе. Её пальцы механически стирали пыль с золочёных рам, а глаза скользили по чертам лиц. Вот этот, с гордым подбородком и тонким носом — у Драко такая же линия профиля, когда он смотрит свысока. А вот дама с пепельными волосами и серыми, как зимнее море, глазами — этот пронзительный, аналитический взгляд… он был у Люциуса. И у него. Она переводила взгляд с портрета на портрет, ища сходства, строя гипотезы. Что унаследует их малыш? Будет ли у него её густая, непослушная грива волос? Или прямые, шелковистые пряди цвета спелой пшеницы, как у всех Малфоев на этих картинах? Будут ли его глаза карими, как её, или холодно-серыми, способными заморозить одним взглядом? Унаследует ли он её упрямый подбородок или их аристократически-скульптурную челюсть? Раньше эта мысль пугала. Сегодня она была горько-сладкой. «многовековая кровь возьмёт своё», — шептало ей рациональное начало. Но другая часть, тёплая и упрямая, настаивала: «а может, будет что-то новое. Совсем новое. Наше». Она остановилась перед самым старым портретом — основателем рода, суровым мужчиной с палочкой в руке. И вдруг, совсем не к месту, её губы дрогнули в слабой, почти неуловимой улыбке. Каким бы ни был этот ребёнок, какими бы чертами ни наградили его гены, он уже был частью этой длинной, мрачной линии. Он уже вписал себя в их историю. И ни один из этих надменных предков на стене не мог этому помешать. Он был фактом. Нарушителем правил. Живым воплощением хаоса, который она принесла в этот дом. И в этом была странная, извращённая победа. Усталость накатила с новой силой, но внутри теперь, помимо страха и тоски, теплилась крошечная искра чего-то похожего на надежду. Или на вызов. Ребёнок, чьё лицо она пыталась угадать в чертах этих холодных лиц, уже менял всё. Даже если он унаследует их гордый нос, она сделает всё, чтобы он никогда не научился смотреть на других с таким же презрением. Задумавшись, она в очередной раз уронила вещь из рук. Но на этот раз это была не чашка, а небольшая картина в тяжёлой раме. Полотно с глухим стуком шлёпнулось на ковёр, а из золочёного багета тут же высунулось разъярённое лицо предка Малфоя. — Невежа! Грязная дура! Как ты смеешь?! — прошипел портрет, его нарисованные глаза сверкали настоящей яростью. Но шипение, раздавшееся у неё за спиной, напугало её в сто крат больше. Оно было живым, полным неподдельного, дикого безумия. — Ах ты маленькая дрянь! Гермиона резко обернулась. В проёме двери, словно материализовавшись из самого мрака коридора, стояла Беллатрисса Лестрейндж. Её чёрные, спутанные волосы обрамляли измождённое, сияющее нездоровым возбуждением лицо. Глаза горели, как угли. — Цисси! — вскричала она, не сводя взгляда с Гермионы, но обращаясь к сестре. — Как ты можешь позволять ей трогать семейные портреты?! Это же святыня! Её грязные руки оскверняют их! Она рванула вперёд, её пальцы с длинными, грязными ногтями изогнулись, готовые впиться. Но Нарцисса, двигавшаяся с ледяной, предсказуемой грацией, оказалась быстрее. Она не бросилась наперерез, а просто… обошла сестру, сделав несколько шагов к упавшей картине, словно её единственной заботой было поправить семейную реликвию. Но этого движения хватило, чтобы встать между Беллатриссой и дрожащей Гермионой. — Белла, — голос Нарциссы был ровным, как поверхность замерзшего озера. — Она выполняет свою работу. Я не вижу в этом проблемы. Пыль нужно стирать со всего, даже с… воспоминаний. Беллатрисса замерла, скривив губы в гримасе, похожей на ухмылку раненого зверя. Она ненавидела, когда сестра переходила на этот тон — тон холодной, неоспоримой логики хозяйки дома. Противоречить ему было бессмысленно. — Что ж! — протянула она наконец, и её взгляд скользнул с сестры на Гермиону, загораясь новой, более изощрённой идеей. Она подошла к картине, которую Нарцисса уже поставила на место, и провела кончиком длинного пальца по поверхности рамы. — Думаю, тут уже достаточно чисто. — Она повернулась к Гермионе, и её растянутая в улыбке губа обнажила неровные зубы. — Идём, грязнокровка. Пора обслужить настоящих чистокровных ведьм. У тебя ведь такой талант к… услужливости. Нарцисса ничего не сказала. Она лишь взяла сестру за локоть — жест, выглядевший как сестринская близость, но на деле являвшийся твёрдым, направляющим захватом.  — Пойдём в голубую гостиную, Белла. Там тебя ждёт свежий чай. — Чай?! — рассмеялась она — это так встречают сестер. Чего покрепче. И, не оглядываясь, но всем своим видом давая понять, что Гермиона должна следовать, Нарцисса повела Беллатриссу вперёд. Та, покорная на мгновение, тут же оживилась, затараторив с радостью ребёнка, показывающего новую игрушку. Гермиона, сжавшись внутри, послушно поплелась за ними, чувствуя, как каждый шаг даётся с огромным трудом. В животе скребло холодными кошачьими когтями. Беллатрисса, на пути в гостиную, выплёскивала поток слов. — …и ты представляешь, Цисси, их лица, когда стены начали рушиться? Ах, это была музыка! Я лично вела отряд, мы прошли, как нож через масло… — Она смаковала каждую деталь, переходя от тактики к красочным, смачным описаниям того, что она делала с солдатами сопротивления. Её голос то взвизгивал от восторга, то становился ласковым и вкрадчивым, когда она описывала «изящные» пытки. — Белла, — наконец мягко, но неумолимо перебила её Нарцисса, когда они вошли в гостиную. Она опустилась в кресло, движение было уставшим. — Ты же знаешь, я не переношу таких… подробностей.  Беллатрисса надула губы, как обиженная девочка, и плюхнулась рядом. — Жаль, Цисси. С твоими талантами… ты была бы одной из лучших. — Она сказала это с искренним сожалением. — Это в крови Блэк. Сила. Решительность. Умение видеть… суть вещей. — Её взгляд скользнул по Гермионе, замершей у двери, и в нём промелькнуло что-то аналитическое и пугающее. — И Драко, к слову, — продолжила она, возвращаясь к сестре, — точно пошёл не в Малфоев. Хоть и старается изо всех сил. — Она скривила губы, явно находя в нём какой-то недостаток. — Не считаю его белоснежных волос, конечно, — добавила она с лёгкой, безумной ноткой восхищения, проводя рукой по своим чёрным прядям.  Беллатрисса снова уставилась на Гермиону, её взгляд был подобен буравчику, ввинчивающемуся под кожу. Она приподняла бровь, изучая каждую черту её лица, каждую микроскопическую дрожь в уголках губ, и видно было, как она наслаждается этим страхом, словно гурман — редким вином. — Чего ты стоишь, как столб? — прошипела она, внезапно оборвав свой рассказ. — Принеси нам выпить! — А мне просто чаю, — мягко, но чётко кивнула Нарцисса в сторону небольшого столика в углу, где уже стоял серебряный чайник под шерстяным чехлом-грелкой. Гермиона, не поднимая глаз, молча поклонилась и направилась сначала к резному бару-шкафу с графинами. Она уже успела изучить дом Малфоев досконально и знала — здесь, в любой, даже самой неожиданной комнате, включая ванную, можно было найти алкоголь. Это была такая же неотъемлемая часть их мира, как гобелены на стенах. Её пальцы нашли графин с тёмно-рубиновым содержимым, её движения были механическими, пока сознание цеплялось за обрывки слов, летевших из кресла. Беллатрисса, получив минутную отсрочку, снова погрузилась в свои воспоминания. Её голос то взлетал до визгливого восторга, то падал до интимного, страшного шёпота. Она рассказывала о «забавном» случае, как заставила одного маггла танцевать на раскалённых углях, пока тот не упал замертво, и смеялась — сухим, надтреснутым, абсолютно безумным смехом. От этого звука по спине Гермионы бежали ледяные мурашки, а в груди сжимался холодный ком. Но самое страшное было не в жестокости. Самое страшное начиналось, когда в её рассказах появлялись конкретные приметы. Она стояла, застыв у столика, притворяясь, что поправляет чайный сервиз, а внутри неё бушевала тихая паника. Каждое вылетевшее из уст Беллатриссы слово — «гриффиндорец», «ведьма с взъерошенными волосами», «тот, что хорошо стрелял заклятиями» — она пропускала через сито своей памяти, с ужасом ожидая совпадения. Когда ты слышишь истории о безликих жертвах, это больно. Но когда ты с ужасом начинаешь выискивать в этих кошмарных пазлах черты своих друзей — это становилось невыносимой пыткой. Она боялась услышать имя. Боялась узнать судьбу. И в то же время её разум, предательски острый, лихорадочно складывал услышанное, пытаясь понять, кто ещё выжил, кто попал в плен, кто… погиб. — А этот, — голос Беллатриссы внезапно стал задумчивым, почти томным. Она откинулась в кресле, вертя в пальцах пустой бокал. — Этот был особенно упрям. Маглорождённый, но с такой яростью в глазах… защищал какую-то девицу. Кричал, что она уже сбежала. Соврал, конечно. Мы нашли её спустя час, спрятанную в погребе, дрожащую, как осиновый лист. — Она засмеялась, и звук был похож на скрип ржавых петель. — Но он… он до последнего не сдавался. Выбили ему почти все зубы, а он всё плевался кровью и проклинал нас. Назвал «трусами, которые боятся равного боя». — Её глаза блеснули каким-то странным, почти уважительным огоньком. — Интересный экземпляр. Жаль, пришлось сломать ему позвоночник. Такая энергия пропала даром. Гермиона стояла, превратившись в статую. Маглорождённый. Защищал девицу. Ярость в глазах. Образы мелькали перед её внутренним взором, цепляясь за память. Сэм? Нет, Сэм не был таким яростным. Кто-то из Ордена? Возможно. Она не знала всех. Но каждая деталь вбивала в её сознание новый гвоздь. Она чувствовала, как её ладони становятся ледяными и влажными. Нарцисса, сидевшая с невозмутимым лицом, время от времени ловила её взгляд. И в её глазах, холодных и усталых, читалось не сочувствие, а скорее… понимание. Понимание этой особой, изощрённой пытки, которую её сестра, сама того не ведая, устраивала пленнице. Гермиона стояла, вцепившись пальцами в край столика, пока костяшки не побелели. Голос Беллатриссы был как раскалённая игла, входящая в мозг. Каждое слово — «отрезала», «вырвала», «сожгла» — било по нервам с физической болью. Она видела не комнату, а вспышки образов: лицо Лаванды, искажённое ужасом; силуэт Невила, падающего под зелёным светом; смеющуюся мордочку Джинни, которую заливает кровь… Это были фантомы, но они казались такими реальными, такими близкими, что она снова почувствовала знакомый спазм в горле — предвестник рвоты. Она закусила губу до крови, пытаясь вернуть контроль. Не сейчас. Только не сейчас, не перед ней. Нарцисса поставила чашку с тихим стуком. — Белла, у тебя были новости от Лорда? — сменила тему она. Беллатрисса надулась, как ребёнок, у которого отняли любимую игрушку, но упоминание Воландеморта мгновенно изменило её выражение лица. Безумие в глазах сменилось фанатичным блеском. — О, да! Он доволен. Очень доволен. Но жаждет большего от Драко. Особенно после той… неудачи в Исландии.  Женщины проговорили ещё около получаса на отвлечённые, светские темы, но напряжение в воздухе не рассеивалось. Затем Беллатрисса резко, словно её дёрнули за невидимую нить, подскочила со своего места. — Мне пора! — объявила она, её глаза забегали с лихорадочным блеском. — Новое задание. Очень важное… — она не закончила, лишь многозначительно подмигнула сестре и, не попрощавшись, выпорхнула из комнаты, оставив после себя шлейф возбуждения и невысказанных угроз. Дверь закрылась. Тишина, наступившая после её ухода, была оглушительной. И только тогда дрожь, которую Гермиона сдерживала всё это время, вырвалась наружу с такой силой, что её зубы начали стучать. Она схватилась за спинку ближайшего стула, её пальцы впились в резное дерево, чтобы не рухнуть на пол. В ушах стоял непрерывный гул, в висках отдавалось бешеным стуком сердца. Образы, нарисованные словами Беллатриссы, кружились перед глазами, смешиваясь в кровавый, невыносимый калейдоскоп. «Выбили зубы… сломали позвоночник… море крови… вырезала сердце…» Она зажмурилась, пытаясь вытеснить кошмар, но он въелся под веки. И тогда, в этой тьме, она увидела другое лицо — Драко. Его усталые, серьёзные глаза, в которых читалась не злоба, а бесконечная усталость. Его руку, сжатую в кулак так, что костяшки белели, — жест бессильной ярости. Его слова, произнесённые когда-то в библиотеке, эхом отдались в памяти: «я устал быть для тебя адом». И прозрение ударило её с леденящей ясностью: он жил в этом. Каждый день. Слушал эти рассказы не как посторонний, а как участник, как тот, кто обязан был либо одобрять, либо молчать. Дышал этим воздухом, густым от боли, страха и безумия. И всё же он нашёл в себе силы не сломаться окончательно. Нашёл силы рискнуть всем. Ради неё. Эта мысль не принесла облегчения. Она принесла новую, глухую боль, разлившуюся под рёбрами. Боль за него. И острое, жгучее чувство вины — за то, что когда-то видела в нём лишь жестокого тюремщика, не различая пленного в нём самом. — Миппи, — позвала Нарцисса, не повышая голоса. Домовиха появилась спустя несколько секунд, её огромные глаза сразу же нашли бледную, дрожащую фигуру Гермионы. — Принеси успокаивающее зелье. Двойную порцию. И фирменное зелье от тошноты, — распорядилась Нарцисса. Её голос был лишён эмоций, но в приказе читалась практичная, почти медицинская забота. Миппи кивнула, бросив на Гермиону быстрый, полный неподдельной жалости взгляд, и бесшумно исчезла. — Милая, присядь, — мягко сказала Нарцисса, указывая на диван. Гермиона, всё ещё не вполне владея телом, медленно опустилась на мягкую обивку. Она чувствовала, как диван пружинит под ней, и это обыденное ощущение странным образом вернуло её в реальность. — Спасибо, — прошептала она, глядя на свои колени. — Я думала, она убьёт меня прямо там. За картину. — Не благодари, — Нарцисса покачала головой, сев рядом. Она взяла холодную, дрожащую руку Гермионы в свои тёплые, сухие ладони. — Это не то, за что ты должна говорить мне спасибо. И дело не в картине. — Она вздохнула, и в её вздохе прозвучала древняя, семейная грусть. — Моя сестра… она всегда была яркой. Страстной. Но сейчас… она слишком полюбила пытки. Тёмный Лорд слишком глубоко пустил в неё корни. Выжег всё, что было… все человеческое. В её голосе на миг прозвучала ностальгия по той Белле, которой, возможно, никогда и не было, но которую хотелось помнить. Она сжала пальцы Гермионы чуть сильнее. — Я не дам ей причинить тебе вреда. Но, Гермиона, — её голос стал тише, серьёзнее, — постарайся не попадаться ей на глаза. Старайся быть тенью. Её внимание… его лучше не привлекать. Никогда. В этот момент вернулась Миппи с двумя маленькими флакончиками. Нарцисса взяла один, с тёмно-синей жидкостью, и протянула Гермионе. — Выпей. Всё. Это поможет нервам. А потом другое. Тошнота сейчас — последнее, что тебе нужно. Гермиона послушно выпила. Зелье было горьким, но почти сразу по телу разлилась волна тяжёлого, умиротворяющего тепла, притупив остроту страха и нервозности. Она откинулась на спинку дивана, всё ещё чувствуя дрожь в кончиках пальцев, но уже не такую неконтролируемую. Гермиона кивнула, чувствуя, как тяжёлые веки сами собой опускаются. Ад сегодняшнего дня отступал, сменяясь изматывающей пустотой и странной благодарностью к этой холодной и одновременно нежной женщине. *** Утро следующего дня выдалось хмурым и прохладным, но Гермиона с почти благодарностью приняла предложение Нарциссы помочь в саду. После вчерашнего кошмара в библиотеке и гостиной физический труд, тишина и простая, понятная задача казались спасением. Они работали в небольшом, закрытом от посторонних взглядов внутреннем дворике, засаженном не яркими клумбами, а строгими кустами лаванды, шалфея и приземистыми, серебристыми травами. Воздух пах влажной землёй, хвоей и горьковатой полынью. Гермиона, стоя на коленях на мягком холщовом коврике, осторожно пропалывала сорняки вокруг корней лаванды, в то время как Нарцисса с безупречной точностью подрезала секатором сухие стебли. Работа была успокаивающей, почти медитативной. Монотонные движения, ощущение прохладной земли под пальцами, размеренное дыхание — всё это создавало иллюзию нормальности, крошечного островка покоя. Здесь не было портретов с надменными взглядами, не было леденящих душу историй. Была только земля, растения и тишина. Тишина, впрочем, была обманчивой. Её нарушали не птицы, а тяжёлые, размеренные шаги. Пожиратели. Двое, одетые в чёрные мундиры, патрулировали периметр дворика, их безликие маски поворачивались в их сторону через равные промежутки времени. Их присутствие было постоянным, давящим, как гул высоковольтных проводов. Из-за них вся работа проходила в полном, напряжённом молчании. Даже шёпот был бы рискованным. Нарцисса, казалось, вообще их не замечала. Её движения оставались плавными и точными, лицо — бесстрастным. Лишь иногда, когда патруль отходил чуть дальше, её взгляд на мгновение встречался с взглядом Гермионы, и в нём читалось нечто большее, чем просто понимание — предостережение. Гермиона научилась читать эти взгляды. Она опускала голову, углубляясь в работу, подавляя в себе желание задать вопрос, поделиться тревогой. Её мысли текли внутри, под покровом тишины. Она думала о Драко. Где он сейчас? Снова попал в переделку? Его отсутствие было физической болью, тупой и постоянной, как ноющая рана. Она думала о недавних словах Беллатриссы, выискивая в них намёки, которые могли бы пролить свет на судьбу друзей. И думала о ребёнке. О том, что даже здесь, под присмотром стражей, под давящим небом, жизнь внутри неё продолжала расти, вопреки всему. Она положила ладонь на живот, скрытый складками простого рабочего платья, и на мгновение позволила себе представить иное будущее. Будущее, в котором она могла бы гулять здесь с коляской, не оглядываясь на чёрные тени у стен. Будущее, в котором тишину нарушал бы не скрип берцов, а детский смех. Шаги патруля снова приблизились, гулкие на каменной плитке. Гермиона быстро убрала руку и снова уткнулась в грядку. Мечты были опасной роскошью. Пока что её реальность была здесь: холодная земля, острый запах лаванды, зловещая тишина и двое стражей, чьи пустые маски напоминали ей, что этот крошечный сад — всего лишь ещё одна, чуть более просторная клетка в огромной тюрьме под названием Малфой-менор. Нарцисса пригласила Гермиону на обед в главную столовую — длинную, мраморную залу с высоким потолком, где огромный дубовый стол на двадцать персон обычно подчёркивал величие и пустоту дома Малфоев. Она упомянула, что Дафна с Блейзом тоже должны зайти, и в этом было обещание хоть какого-то отвлечения, островка нормальности. Гермиона, уставшая от гнетущего одиночества и тишины под взглядами Пожирателей, с радостью согласилась. Девушка направилась в свою комнату, чтобы помыться после работы с землей и переодеться. После душа она подошла к своему скромному гардеробу. Большинство платьев здесь были простыми, тёмных тонов, без излишеств — рабочая одежда пленницы. Она взяла то, что носила чаще всего: платье из мягкой серой шерсти, свободного кроя, с длинными рукавами и высоким воротом. Оно было удобным, неприметным и, что важно, с поясом. Ремешок из той же ткани позволял слегка обозначить талию, не стягивая её, и хоть как-то структурировать бесформенный силуэт. Расстёгнув пуговицы, она накинула платье на плечи и потянула полы спереди, чтобы свести их. И тут её пальцы наткнулись на сопротивление. Ткань не стягивалась. Она потянула сильнее, уже с лёгкой досадой. Она посмотрела вниз. Между полами платья, в том месте, где должен был сомкнуться пояс, зияла небольшая, но совершенно очевидная щель. В палец шириной. Гермиона замерла. Сердце ёкнуло, на секунду затаившись. Она быстро надела другое платье, и подошла к тусклому зеркалу в резной раме. Повернулась боком. Платье висело на ней почти так же, как всегда, скрывая ещё неочевидные для постороннего глаза изменения. Но когда она попыталась завязать пояс на привычном месте — чуть выше тазовой кости — у неё ничего не вышло. Ленты оказались короче. Она ослабила узел, переместила пояс выше, под самую грудь, почти под рёбра. Только так он сошёлся, оставив свободный, мягкий клёш от груди вниз.Она повернулась боком, положила ладонь на это место. Оно было не просто мягким. Оно было плотным, тёплым, живым под тканью. Не жирок от бездействия и стресса. Иное. Это не было округлившимся животом. Это было изменение силуэта. Талия, всегда чёткая и узкая даже в её самых бесформенных свитерах, исчезла. Её тело больше не было угловатым, подтянутым телом солдата. Оно стало мягче, податливей. Другим. Она положила ладони на бока, там, где раньше резко уходила внутрь линия, а теперь чувствовался лишь плавный изгиб под тканью. Не страх в этот момент охватил её. Нечто более острое и безжалостное — осознание. Осознание необратимости. Это уже не тошнота по утрам, которую можно списать на нервы. Не приступы голода, которые можно скрыть. Это факт, вытканный на самой ткани её реальности. Факт, который теперь могли заметить не только те, кто знал. Любой внимательный взгляд, любой, кто видел её месяц назад, мог уловить разницу. Она медленно развязала пояс и бросила его на кровать. Пусть платье висит мешком. Так безопаснее. Но в глубине души она знала — это лишь отсрочка. Тело будет меняться дальше. Тайна, которую они с Драко и Нарциссой так тщательно оберегали, постепенно перестанет быть тайной. Оно станет очевидным. А в этом доме очевидное либо становится оружием, либо мишенью. Она глубоко вздохнула, поймала своё отражение в зеркале — бледное, с тёмными кругами под глазами, но с новым, стальным блеском в глубине взгляда. Страх никуда не делся. Но его оттеснила ледяная ясность. Время иллюзий кончилось. Ей нужно быть не просто осторожной. Ей нужно быть готовой. Ко всему. Поправив непослушные пряди волос, она вышла из комнаты, направляясь на обед. Походка её была ровной, спина прямой. Но под мягкой тканью серого платья теперь скрывалась не только жизнь, но и новая, жгучая уязвимость, с которой ей предстояло жить каждый следующий день. Однако миссис Малфой, мастер интриг и холодных расчётов, упустила одну огромную деталь, которую звали Люциус Малфой. Когда Гермиона, вслед за Нарциссой, переступила порог столовой, её взгляд сразу же наткнулся на фигуру, восседающую во главе стола. Люциус сидел в своём кресле, откинувшись на резную спинку. На нём была простая, но безупречно белая рубашка с расстёгнутым воротом, что придавало ему вид неофициальной, но от этого не менее грозной власти. В его руках был развёрнут свежий номер «Пророка», но взгляд его скользил по строчкам без интереса. Вокруг него суетились два домовых эльфа, беззвучно расставляя хрусталь и столовое серебро. Услышав шаги, он даже не поднял глаза от газеты. — Думаю, тут достаточно рук, — произнёс он ровным, бесстрастным тоном, явно намекая на Гермиону. — Любимый, — вмешалась Нарцисса, её голос прозвучал гладко, как шёлк, но с подкладкой из стали. Она прошла к своему месту слева от него. — Гермиона отобедает с нами сегодня. Я пригласила её составить нам компанию. Дафна и Блейз тоже присоединятся. Газета в руках Люциуса опустилась с характерным, резким шелестом. Он уставился на жену, его бледные глаза сузились, а челюсть напряглась так, что стали видны бугры жевательных мышц. Весь его вид излучал ледяное, немое возмущение. Нарцисса же, в ответ, лишь кинула ему быстрый, но невероятно красноречивый взгляд. В нём не было просьбы. Было его поражении в их тихой битве. Люциус замер на секунду, его пальцы сжали край газеты так, что бумага смялась. Затем он резко отвёл взгляд, потянулся к стоящему рядом бокалу с огневиски и отхлебнул большой глоток. Это движение — отступление к алкоголю, а не к открытому конфликту — было красноречивее любых слов. Нарцисса победила. Но эта победа не принесла Гермионе облегчения. Напротив. Она стояла у порога, чувствуя, как под строгим, молчаливым взглядом Люциуса воздух в комнате становится густым и ледяным. Она была здесь нежеланным гостем. Более того — незваным вторженцем в священный ритуал семьи, в пространство, где даже воздух, казалось, принадлежал Малфоям и только им. Её присутствие на этом месте, за этим столом, было вызовом, который Люциус был вынужден принять, но который он ненавидел всей душой. — Садись, Гермиона, — сказала Нарцисса, указывая на стул напротив себя, по правую руку от Люциуса. Гермиона медленно подошла. Стул, тяжёлый и резной, отодвинулся с глухим скрипом, когда она попыталась сесть. Звук был невероятно громким в тишине. Она опустилась, стараясь не смотреть на Люциуса, чувствуя, как его неодобрение физически давит на неё со стороны главы стола. Единственное, что мешало ей сжаться в комок и сбежать, — это обещание появления Дафны и Блейза. Их знакомые лица, их хоть и слизеринская, но человеческая динамика, могли стать спасательным кругом в этом море ледяной враждебности. Пока же ей оставалось только сидеть с прямой спиной, глядя на безупречную белизну скатерти, и надеяться, что обед пройдёт быстро. Обед тянулся в гнетущем, почти невыносимом молчании. Разрезая нежное мясо под соусом, Гермиона слышала только звон серебра о фарфор и тихое потрескивание камина. Люциус не проронил ни слова, погрузившись в своё виски и демонстративное чтение газеты, теперь уже сложенной рядом с тарелкой. Нарцисса сохраняла безупречную осанку, но её взгляд, скользящий между мужем и Гермионой, был напряжённым. Спасительный громкий стук каблуков и оживлённые голоса в холле заставили Гермиону почти вздрогнуть от облегчения. Через мгновение в столовую влетела Дафна Гринграсс, словно вихрь цвета и энергии, нарушающий могильную тишину. За ней, с привычной небрежной грацией, проследовал Блейз Забини. — Простите за опоздание! — воскликнула Дафна, её голос звенел, как хрустальный колокольчик, резко контрастируя с атмосферой в комнате. — Мы задержались у Астории. Пришлось её… успокаивать. Она бросила быстрый, значительный взгляд на Блейза, который в ответ лишь едва заметно поднял бровь и отодвинул для неё стул рядом с собой, напротив Гермионы. Его собственный взгляд, острый и оценивающий, скользнул по Люциусу, задержался на бледном лице Гермионы, и в его глазах мелькнуло понимание. — Успокаивать? — холодно поинтересовалась Нарцисса, откладывая вилку. — Она снова что-то устроила? — О, знаете, обычный набор для затворницы, лишённой палочки и общества, — с лёгкой язвительностью ответила Дафна, принимая бокал вина от подскочившего эльфа. — Истерика, слёзы, обвинения в адрес всего мира, и особенно… — её взгляд на секунду задержался на пустом стуле, предназначенном для Драко, — …определённых лиц. Люциус фыркнул, не отрываясь от своего бокала, но, казалось, хоть немного оттаял при виде молодых людей. Присутствие других чистых кровей, пусть и не столь высокого ранга, как Малфои, но из достойных семей, явно было для него более приемлемым, чем нахождение за столом одной лишь Гермионы. — А как ваш отец, Дафна? — спросила Нарцисса с вежливым, но искренним интересом. — Слухи доходят, что ему лучше. Лицо Дафны на мгновение осветилось настоящей, тёплой улыбкой, но тут же померкло, сменившись тревожной озабоченностью. — Да, слава Салазару, ему значительно лучше. Лекари говорят, что кризис миновал. Он уже встаёт с постели и даже интересуется делами семьи. — Она сделала паузу, её пальцы нервно заиграли с ножкой бокала. — Но это… это, с одной стороны, и опасно. Блейз, сидевший рядом, положил свою руку поверх её на мгновение — быстрый, успокаивающий жест. — Опасно? — переспросил Люциус, наконец оторвавшись от своего напитка. Его профессиональный интерес стратега был явно задет. Дафна вздохнула, бросив быстрый, почти виноватый взгляд на Блейза, будто прося разрешения говорить. — Отец… он старой закалки, — начала она тише. — И он никогда не одобрял моих… связей с Блейзом. Считает Забини слишком… гибкими в своих принципах. Недостаточно твёрдыми сторонниками дела. — Она с трудом выдавила последние слова. — Теперь, когда он выздоравливает и снова берёт бразды правления в свои руки… я боюсь, что он попытается снова устроить мою жизнь. Что он выдаст меня замуж. За кого-то вроде… Гойла. Чтобы укрепить союз с более «надёжными» семьями. В её голосе прозвучала неподдельная, леденящая душу тревога. Это была не капризная боязнь нежелательного брака, а настоящий, животный страх перед возвращением в клетку, из которой она, казалось, ненадолго вырвалась. Блейз сжал её пальцы чуть сильнее, его собственное лицо стало непроницаемым, но в глазах читалась та же напряжённая решимость защищать то, что им дорого. Гермиона слушала, забыв на время о своей еде. История Дафны была жутким отражением её собственной, только вывернутой наизнанку. Там, где Гермиону насильно удерживали, Дафну могли насильно выдать. Обе они были пешками в большой игре своих семей, и их чувства, их выбор ничего не значили перед лицом политических амбиций и «чистоты крови». Нарцисса внимательно смотрела на девушку, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Она знала эту игру слишком хорошо. — Гринграссы всегда были… практичны, — произнесла она нейтрально. — Но не спешите хоронить свои надежды, Дафна. Выздоровление — процесс долгий. А война… война меняет многие планы. Иногда самым неожиданным образом. Её слова не были утешением. Это была констатация факта — факта хрупкости и неопределённости их общего положения. Обед продолжился, но атмосфера изменилась. Теперь это было не противостояние Люциуса и незваной гостьи, а тихое совещание заложников одной системы, каждый из которых нёс своё бремя страха, но, по крайней мере, больше не был в нём одинок. Люциус, наблюдавший за этим молча, отхлебнул виски, и в его взгляде, устремлённом в пламя камина, читалась тяжёлая, усталая дума. Возможно, он тоже видел в их историях отражение чего-то своего — цены, которую требовал от всех этот мир, построенный на крови и страхе. После того как основные блюда были убраны, а в столовую внесли кофе, крошечные безе и тёмный шоколадный мусс, от одного вида которого у Гермионы заурчало в животе, напряжение лишь слегка видоизменилось. Люциус остался на своём месте во главе стола, откинувшись на спинку кресла, с новой порцией виски в бокале. Его присутствие было неактивным, но весомым, как дамоклов меча, висящий над разговором. В дверном проёме столовой появился бледный, взволнованный эльф. — Господин, госпожа, — проскрипел он, низко кланяясь. — Вас требует… мистер Макнейр. В холле. Он говорит, что это срочно. Едва он закончил, из-за его спины, грубо оттолкнув трясущегося домовика ногой, в залу вступила высокая, тяжёлая фигура Уолдена Макнейра. Он обвёл взглядом присутствующих, и его черные глаза моментально нашли Гермиону. В них мелькнуло удивление, быстро сменившееся холодной, хищной оценкой. Он явно не ожидал увидеть её здесь, на таком месте. — Уолден, — Люциус поднялся со своего кресла медленно, лениво, как лев, которого потревожили на отдыхе. — Что привело тебя в мой дом в такой… неформальной манере? Не припоминаю, чтобы мы договаривались о встрече. Макнейр проигнорировал вопрос, его взгляд так и не отрывался от Гермионы. — Не знал, что теперь грязнокровки делят с вами один стол, Люциус, — прошипел он, прищурившись. — Ваши методы воспитания становятся всё изощрённее. Или это новая мода в высшем обществе? Люциус усмехнулся — коротко, сухо, без тени тепла. — Одно из её сегодняшних наказаний. Пусть поучится хорошим манерам, глядя на тех, у кого они в крови. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Но ты, я смотрю, пришёл не для светской беседы. Что случилось? Макнейр наконец перевёл взгляд на Люциуса, но в его позе не было и тени уважения. — Хватит заниматься вашей аристократической хернёй, — выплюнул он. — Базу на окраине Альдершота взяли штурмом. Лабораторию сожгли дотла. Кэрроу не выходят на связь, Рабастан в командировке на севере. — Он сделал шаг вперёд, его голос стал низким, опасным. — Так что хватит пить кофеёк с прислугой. Идём воевать.  Последние слова он произнёс, снова повернувшись к Гермионе. Его губы растянулись в оскале, полном злобной радости. — Обещаю, сегодня я убью не одного твоего паршивого орденовца. Может, даже того самого рыжего ублюдка, что от меня сбежал. Поцарапаю его получше в этот раз. Слова повисли в воздухе, острые и ядовитые. Гермиона застыла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Рыжий ублюдок. Рон, Фред, Джордж. Мысль о том, что этот человек может снова встретиться с одним из них на поле боя, заставило её сердце бешено заколотиться. Она видела, как пальцы Нарциссы, лежащие на столе, чуть заметно дрогнули. Люциус, не сказав больше ни слова, многозначительно посмотрел на жену и, отодвинув стул, направился вслед за Уолденом. Его уход не был поспешным. Это было холодное, решительное движение человека, отправляющегося не на войну, а на совещание, где предстояло отстаивать свои позиции и сдерживать разъярённого Волендеморта. С его исчезновением последние остатки чего-то, отдалённо напоминающего спокойный обед, испарились. Лицо Нарциссы больше не излучало ничего хорошего. Оно стало непроницаемой, идеально отполированной маской из бледного мрамора. Ни тени улыбки, ни намёка на тепло. Только ледяная собранность и усталая, древняя решимость. Дафна и Блейз мгновенно поняли намёк. Они поднялись, их собственные лица стали серьёзными и настороженными. Блейз слегка кивнул Гермионе и взял Дафну под руку. Они вышли, их шаги были поспешны и тихи.  Гермиона осталась сидеть за огромным, внезапно пустым и чужеродным столом, среди остывающего кофе и нетронутых десертов. Её мир, только начавший обретать какие-то хрупкие грани относительной безопасности, снова треснул по швам. Война, которую Драко пытался держать где-то далеко, только что ворвалась в эту комнату в лице Макнейра. И ушла, оставив после себя зловещее обещание крови. Нарцисса обернулась к Гермионе, и в её глазах на миг мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее апатию. — Тебе нельзя сейчас волноваться. Иди. И… постарайся отдохнуть. Завтрашний день или даже сегодняшний вечер, боюсь, принесёт нам всем новые вести. И не все они будут хорошими. Обед был окончен. Мирная передышка — закончена. Наступило время, полное тревожного ожидания и отголосков далёких взрывов, которые теперь казались гораздо ближе. Гермиона поднялась с места, чувствуя тяжесть в каждой конечности, и поплелась к выходу, оставляя позади столовую, которая вновь стала не местом для трапез, а полем боя для тихих войн и безмолвных угроз.