Слизеренский клуб

Всё это время — день, вытянувшийся в томительную полосу серого света за шторами, — девушка провела в постели. Сон накрывал её тяжёлыми, беспокойными волнами, то отпуская на несколько минут блуждающего сознания, то снова затягивая в глубину. И каждый раз, просыпаясь, она утопала лицом в подушке, пропитанной его запахом. Запах стал теперь не просто напоминанием, а успокоением, якорем в этом море неопределённости. Кровать, хранившая тепло и отпечатки их тел, так и манила остаться, закутаться в это воспоминание и не вылезать. Когда она окончательно открыла глаза, за плотными портьерами уже царила непроглядная темнота. Часы на каминной полке тикали размеренно, их стрелки показывали десятый час вечера. В комнате было холодно и пусто. Камин давно потух, и ничто не нарушало могильную тишину. Значит, он не приходил. Гермиона беспокойно покрутилась в простынях, прислушиваясь к малейшему звуку за дверью — к шагам, щелчку замка, его голосу. Но с наступлением утра он так и не появился. Тишина, сначала просто отсутствие звука, стала сгущаться, превращаясь в давящее, зловещее ожидание. Тревога, холодная и липкая, поползла от основания позвоночника к затылку. Что, если Воландеморт что-то узнал? Узнал о ней, о… ребёнке? Мысли неслись пулемётной очередью, каждая страшнее предыдущей. Но тогда бы за мной уже пришли, — попыталась успокоить себя разумная часть её сознания. В поместье воцарилась бы суматоха, слышны были бы крики, шаги Пожирателей. Здесь же была лишь леденящая душу тишина. Но его отсутствие — долгое, необъяснимое — напрягало сильнее любого шума. Где он? С трудом оторвавшись от постели, где ещё хранилось эхо его присутствия, она накинула халат. Ткань, холодная и чужая, неприятно коснулась кожи. Она выскользнула из его комнаты в тёмный коридор и, крадучись, как тень, направилась в свою комнату. На удивление, там было тепло. Камин пылал ровным, ярким пламенем, словно заколдованный гореть вечно. Воздух был свеж и пах розовой водой и чистым льном — постельное бельё поменяли. Всё было безупречно, стерильно, как в хорошем отеле. И от этого стало как-то тоскливо и пусто. Здесь не пахло Драко. Здесь пахло одиночеством. Но едва она сделала глубокий вдох, пытаясь привыкнуть, как её накрыла волна тошноты — резкой, неудержимой, подступившей прямо к горлу. Новые, чужие запахи — розы, полироль, пылающее дерево — ударили в воспалённые рецепторы. Она едва успела, сжав руку у рта, броситься в соседнюю уборную. Рухнув на колени перед фаянсовой чашей, она обняла холодный унитаз, и желудок вывернуло наружу с жестокой, унизительной силой. Слёзы выступили на глазах от напряжения. Когда конвульсии наконец стихли, её охватила свинцовая слабость. Казалось, подняться невозможно. Она сидела на холодном кафеле, прислонившись лбом к прохладному ободу, и просто дышала, чувствуя, как пот стекает по вискам. Через несколько минут слабость отступила так же внезапно, как и накатила, словно её и не было. Сняв с себя одежду — всю, кроме холодного, неизбежного браслета на запястье, — она залезла в ванну, которую сама же и наполнила почти кипятком. Она всегда любила воду горячее, чем могли вытерпеть другие. Обжигающая почти до боли жидкость окутала её, смывая пот, запах страха и остатки тошноты. Она легла, закрыв глаза, и только теперь позволила мыслям течь свободно. Будущее. Оно висело над ней огромным, слепым вопросом. И ответ на него зависел полностью, целиком, от одного человека. От Драко. От его воли, его решений, его способности лавировать в смертельно опасном мире, частью которого он оставался. Её рука, скользя по скользкой от мыла коже, сама нашла живот. Он был всё ещё плоским, но под ладонью она чувствовала не просто себя. Она медленно, почти ритуально, стала гладить это место круговыми движениями. Тихий, внутренний диалог, обращённый к крошечному, невидимому существу внутри. Что мы будем делать? Как я тебя защищу? Тепло ванны начало проникать глубже, растапливая ледяные зажимы в мышцах, но не в душе. Она лежала, уставившись в потолок, где пар рисовал мимолётные узоры. Рука так и оставалась на животе, будто пытаясь через кожу передать какую-то защиту, обещание, которое сама не могла себе дать. Внезапный, резкий стук в дверь спальни заставил её вздрогнуть так, что вода захлестнула через край. Сердце забилось в горле, застучав в такт ударам. — Мисс Грейнджер? — донёсся из-за двери низкий, вежливый голос. Она узнала его — это был Барнси, старый эльф, верный Люциусу. — Минутку! — крикнула она, голос прозвучал неестественно высоко. Она выскочила из ванны, обернулась в большое, пушистое полотенце, наспех вытерлась. Дрожащими руками накинула халат. Тревога снова сжала горло холодными пальцами. Открыв дверь в спальню, она увидела Барнси. Эльф стоял, опустив огромные глаза, в безупречной ливрее. В руках он держал небольшой серебряный поднос. На нём стоял высокий стакан с мутноватой розовой жидкостью, от которой исходил слабый травяной аромат, и лежала свёрнутая в трубочку записка на плотном пергаменте. — От госпожи Нарциссы, — проскрипел Барнси, протягивая поднос. — Вам следует выпить. Гермиона взяла поднос. Руки всё ещё дрожали. — Спасибо, — прошептала она. Барнси лишь молча кивнул и, щёлкнув пальцами, исчез. Она поставила поднос на прикроватный столик, сначала развернула записку. Почерк был изящным, уверенным. «Гермиона, Напиток — мой личный рецепт. Он поможет с утренней тошнотой и не навредит ребёнку. Выпей всё. Драко ещё не вернулся. Его вызвали на срочное совещание после инцидента под Лондоном. Не волнуйся излишне, тебе нельзя. Мы поговорим вечером.  Н.М.» Она выпила напиток. Он был горьковатым, с послевкусием мяты и чего-то корневого. Почти сразу неприятное подташнивание, витавшее где-то на заднем плане, отступило, сменившись лёгкой теплотой, разлившейся по животу. Она вздохнула с облегчением. Она надела своё самое простое, тёмное рабочее платье — не из покорности, а из потребности в действии, в рутине, которая могла бы хоть ненадолго занять ум. Пусть это уборка. Пусть это что угодно, лишь бы не эта давящая тишина и ожидание. Она провела несколько часов, почти механически протирая пыль с книжных полок в одной из дальних гостиных, слушая, как её собственное дыхание и скрип половиц нарушают гнетущий покой поместья. Никто не беспокоил её. Мир был обманчиво спокоен. Когда в груди стало тесно от четырёх стен, она осторожно выскользнула через боковую дверь в сад. Вечерний воздух был прохладным и влажным, пахнул сырой землёй, опавшей листвой и дальним дымом. Она сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь очистить лёгкие от запаха страха и старых книг. Потом услышала их. Шаги. Чёткие, неспешные, со стороны тёмного входа в лабиринт из живой изгороди. Не один человек. Двое, а может, и трое. Тело сжалось в один спазм, инстинктивно готовясь к бегству. Но куда? Паранойя, — попыталась отмахнуться она от себя. — Она сведёт тебя с ума. Бежать было глупо и бесполезно. Но и встречаться здесь лицом к лицу с Люциусом или каким-нибудь его мрачным гостем-Пожирателем было последним, чего ей хотелось. Она медленно, стараясь не выдавать напряжения, повернулась, чтобы уйти в дом. — Гермиона! Голос был женским, знакомым, но неожиданным здесь и сейчас. Она обернулась. Из тени кипарисов вышла Дафна Гринграсс. За ней, небрежно облокотившись о ствол старого вяза, стоял Блейз Забини. Как по-слизерински, — мелькнула у Гермионы мысль, — казаться непринуждённым в каждом жесте. Дафна была уже почти рядом. Её губы выглядели слегка распухшими, а на щеке алел едва заметный след от щетины. На ней был элегантный сиреневый костюм с короткой юбкой, и ветер трепал её идеально уложенные светлые волосы. — Как ты? — спросила Дафна, и в её голосе, поверх обычной светской учтивости, звенела искренняя, острая нотка интереса. Прежде чем Гермиона успела ответить, Блейз мягко оттолкнулся от дерева и приблизился. Его тёмный, оценивающий взгляд скользнул по её лицу, задержался на тёмных кругах под глазами, на слишком простом платье, на той едва уловимой скованности, что появилась в её позе. — Да, Грейнджер, — вторил он, и его бархатный голос приобрёл ленивый, многозначительный оттенок. Он приподнял бровь. — Как ты? Дафна пихнула его локтем, бросив быстрый, предостерегающий взгляд. — Блейз, не будь таким загадочным, ты пугаешь её своим тоном, — цокнула она языком, но в её глазах не было настоящего раздражения. Скорее, отлаженное взаимодействие в давней игре. — Любимая, я и не думал, — усмехнулся Блейз, и его рука легко обвила её талию, притягивая к себе. Жест был властным и интимным, и он не отрывал от Гермионы своего проницательного взгляда. — Ты же и так в курсе, да, Грейнджер? Они знали. Возможно, не всё. Но достаточно. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок, но подняла подбородок. — Если вы про ваши «тайные» отношения, — ответила она с сухим, почти гримуарским сарказмом, — то да, я в курсе. Поздравляю. Вы выглядите… счастливыми. Блейз фыркнул, а в глазах Дафны мелькнуло что-то похожее на уважение. — А Драко здесь? — спросила Гермиона, не выдержав, и тут же пожалела. Вопрос выдал её с головой, её озабоченность, её зависимость от его присутствия. Дафна и Блейз переглянулись. Мгновенно. Но Гермиона поймала этот взгляд. В нём была тревога. — Мы только что прибыли, — осторожно сказала Дафна. — Не видели его. Но… — она запнулась, бросив взгляд на Блейза, будто прося разрешения. — В Министерстве сегодня был большой смотр, — тихо сказал Блейз, его игривость испарилась, сменившись деловой сдержанностью. — Все высшие чины. Драко, Люциус… Должно быть, задержались на совещаниях. «Смотр». Это слово прозвучало безобидно, но в устах Забини оно обрело зловещий оттенок. Это не было простым совещанием. — Тогда зачем вы здесь? Больше нет мест, чтобы пообниматься? — усмехнулась она, пытаясь скрыть нарастающую тревогу за ширмой лёгкой колкости. Дафна покачала головой, и её взгляд стал серьёзным. — Я пришла к Астории, — призналась она. — Проверить, жива ли она вообще после того спектакля. Хорошо, что Драко не убил её на месте за всё, что она натворила… Как она вообще могла до такого додуматься! — в голосе Дафны прозвучала неподдельная ярость, но за ней пряталась и тревога за сестру. — Это была идея Паркинсон, — холодно вставила Гермиона. — Малфой не сказал об этом? — Пенси! Ну, конечно, — ухмыльнулся Блейз, и в его ухмылке не было ничего весёлого. — Эта особа всегда была мастером по грязным интригам.— Он сделал паузу и перевёл взгляд на Гермиону. — А я, вообще-то, пришёл к тебе, Грейнджер. Слова прозвучали как лёгкий удар под дых. Гермиона нахмурила брови, сердце забилось чаще, кровь бросилась в виски. Мысли понеслись лихорадочной чередой. — Расслабься и выключи свою сверхдумающую машину в голове, — цокнул он языком, заметив паническую смену выражений на её лице. Его собственное лицо было невозмутимым, но в глазах читалась не угроза, а скорее усталое понимание. — Если бы я хотел тебе навредить, у меня было тысяча способов сделать это тише и элегантнее, чем болтать с тобой в открытом саду. Идём в лабиринт. Там меньше… ушей. Он кивнул в сторону тёмного входа в живую изгородь. Дафна молча наблюдала, её лицо было напряжённым, но она не протестовала. Она лишь тихо сказала: — Я пойду к Астории. Узнаю как она. Гермиона колебалась. Доверять Забини? Это было безумием. Но её собственная изоляция была ещё большим безумием. Он что-то знал. Что-то важное. И он пришёл к ней. — Говори здесь, — бросила она вызов, не двигаясь с места. — Не буду, — парировал он так же просто. — Потому что то, что я скажу, не должно услышать ни одно живое существо в радиусе мили. Твой выбор, Грейнджер. Остаться в неведении или рискнуть. Я ухожу через тридцать секунд. Он повернулся и сделал несколько шагов к лабиринту. Его спина была открыта — жест, который в их мире мог быть или высшей степенью доверия, или смертельной ловушкой. Сердце бешено колотилось в груди. Она посмотрела на удаляющуюся Дафну, на тёмный силуэт Блейза, на непроглядную чащу лабиринта. Паранойя кричала: «Нет!». Но что-то другое, более глубокое и отчаянное, шептало пойти. Драко доверял ему. На двадцать пятой секунде она сделала рывок вперёд, догоняя его. Её шаги по мягкой земле почти не было слышно. Блейз, не оборачиваясь, словно знал, что она последует, скользнул в тёмный проход между высокими стрижеными стенами из тиса. Тень сомкнулась над ними. Воздух внутри был гуще, пахнул влажной землёй, хвоей и мхом. Свет сумерек сюда почти не проникал. Она шла за ним, прижимая руки к груди, каждый нерв был напряжён до предела. Он остановился на маленькой круглой площадке в самом сердце лабиринта. Здесь было абсолютно тихо. Даже ветер не проникал в эту глухую сердцевину. Только тогда он повернулся к ней. Его лицо в полумраке казалось вырезанным из тёмного мрамора, глаза — двумя угольками, отражающими слабый свет с неба. — Драко кое-что просил передать тебе, — произнёс он, сузив глаза. В его голосе не было ни угрозы, ни насмешки. Была лишь плоская, деловая серьёзность. — Передать? — удивилась Гермиона, сердце сжалось в груди. Почему через него? Почему не сам? Блейз усмехнулся коротко, беззвучно. — Не одна ты знаешь секреты, о которых не должен знать никто. Я понял, что что-то… не так, ещё после того случая, когда Драко напился, что делает ни так часто, и выпалил яростно, как он тебя ненавидит, и бла-бла-бла. Но на предложение «отдать тебя Макнейру, чтобы тот выбил из тебя все секреты Ордена» и избавиться от тебя слишком уж яростно среагировал. — Забини сделал паузу, изучая её реакцию. — И не только среагировал. Тот, кто предложил, потом месяц восстанавливал кости руки.  Гермиона сглотнула. Сухость во рту стала почти невыносимой. Он знал. Но знал ли всё? Она не отвечала, просто смотрела на него, пытаясь прочитать хоть что-то в этом каменном лице. — Драко сегодня экстренно отправляется в Гренландию. На несколько дней. А может, и на недель, — продолжил Блейз, понизив голос почти до шёпота. Слово «Гренландия» прозвучало как приговор. — Он просил передать тебе это. Забини вытащил из внутреннего кармана мундира небольшой, плотно сложенный пергамент, скреплённый тёмно-серой восковой печатью с инициалом «Д.Л.М.». Печать пульсировала слабым, знакомым ей теплом — защитное заклинание, которое откроет записку только ей. — Надеюсь, ты понимаешь, что его нужно сжечь сразу после прочтения? — он протянул свёрток. Гермиона медленно, почти не веря, взяла его. Бумага была прохладной и гладкой на ощупь. — Забини, — её собственный голос прозвучал хрипло. — Он… он полностью доверяет тебе? Блейз усмехнулся, но в этот раз в его улыбке было больше горечи, чем веселья. — Он никому не доверяет полностью, Гермиона. Особенно сейчас. Но он знает, что есть несколько людей, которых… которые не предадут его. — Несколько? — не удержалась она. Мысль о том, что у Драко есть хоть какая-то поддержка в этом аду, была одновременно облегчением и новым источником тревоги. — Ты удивлена? — он поднял бровь. — Что, думаешь, он всё время только и делал, что оттачивал мастерство в одиночестве? — Блейз помолчал, его взгляд стал отстранённым. — Мы выросли вместе. Некоторые связи… они переживают даже падение в ад. Просто о них не кричат на всех углах. Он отступил на шаг, готовясь уйти. — Прочти. Запомни. Сожги. — Спасибо, Блейз. Он ответил шуточным, чуть преувеличенным поклоном, полным слизеринской грации, и растворился в тёмных коридорах лабиринта, оставив её одну с пульсирующим в руке пергаментом. Гермиона сжала свёрток в кулаке, чувствуя, как магическая печать отзывается слабым теплом на её прикосновение. Читать здесь, на сырой земле, в этом месте, полном теней, было безумием. Она быстро сунула письмо в глубокий карман платья и почти побежала обратно к дому, спиной чувствуя холодную пустоту сада. Вернувшись в свою комнату, она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Только когда её дыхание выровнялось, она вытащила письмо. Восковая печать с инициалами казалась живой. Она прикоснулась к ней указательным пальцем, и магия дрогнула, признав её. Печать бесшумно растаяла, не оставив следов. Развернув плотную бумагу, она увидела его знакомый, угловатый почерк, нацарапанный быстрыми, решительными штрихами, словно он писал в большой спешке. «Котёнок, Воландеморт в ярости из-за провала в Бирмингеме. Меня отправляют в Гренландию. Буду отсутствовать несколько дней, может, недель. Связь будет невозможна. Прости, что мы так и не поговорили обо всём. Сейчас тебе ничто не угрожает, если, конечно, сама не вляпаешься во что-то. Держись подальше от отца. Доверяй только маме, Блейзу и Тео. Если почувствуешь малейшую опасность — иди к любому из них. Они знают, что делать. Не переживай. Тебе нельзя. Помни об этом. Целую, Драко.» Каждое слово было как удар. В ярости. Гренландия. Невозможна связь. Не переживай. Последнее звучало почти жестоко в своей невозможности. Что-то происходило. Что-то большое и опасное, и её Драко бросали в самое пекло, подальше от поместья, а её оставляли здесь, с парой имён в качестве щита. С холодной, методичной яростью она разорвала письмо на мелкие клочки, подошла к камину и бросила их в огонь. Бумага вспыхнула ярко-синим пламенем — дополнительное заклятие на уничтожение — и через секунду обратилась в горстку пепла. Она смотрела, как тлеют последние уголки, чувствуя, как вместе с ними сгорает последняя иллюзия безопасности. Несколько дней. Недель. Она не увидит его. Не услышит его голос. А он… он будет там, в ледяном аду Гренландии. Астория была заперта, это да. Но оставался Люциус с его холодным, расчётливым взглядом. Оставались другие Пожиратели, приходившие и уходившие. Оставался сам Тёмный Лорд, чья ярость висела над поместьем, как отравленное облако. И Тео… «Доверяй Тео». Значит, она была права. Нотт действительно спас Чжоу Чанг. И Драко знал. И Блейз знал. Они помогли замести следы. Внезапно это осознание — что в стане врага есть не просто молчаливые наблюдатели, а своя, тихая сеть взаимовыручки, — пронзило её теплом, странным и горьким. Слизеринцы. Они презирали сантименты на словах, но их верность, раз данная, оказывалась крепче стали и тише смерти. Она подошла к окну, глядя на тёмный сад, где несколько минут назад стоял Блейз. Теперь он был пуст. Мир сжался до размеров этой комнаты, до списка из трёх имён и до растущей, живой тревоги внизу живота. Он просил не переживать. Но как не переживать, когда часть её самой — та, что билась сейчас под её ладонью, — была неразрывно связана с человеком, ушедшим в ледяную тьму? Она положила руку на живот, как бы заключая в кольцо защиты и себя, и его, думая о Драко. *** Через пару часов, когда сумерки за окном окончательно сгустились в ночь, воздух в комнате дрогнул. С тихим, почтительным хлопком материализовалась Миппи — эльфийка с огромными, как у летучей мыши, ушами и глазами. Она была облачена в безукоризненно чистую, хоть и простую, льняную накидку с вышитым гербом Блэк. Личная служанка Нарциссы. Она низко поклонилась, почти касаясь длинным носом пола. — Мисс, — проскрипела она тонким голосом, полным почтения. — Если вы не возражаете, миссис Нарцисса хотела бы составить вам компанию за ужином. В ваших покоях. Гермиона, всё ещё сидевшая у камина с книгой, которую она не читала, вздрогнула от неожиданности, но быстро взяла себя в руки. — Конечно, я не возражаю, Миппи. Буду рада, — улыбнулась она, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. Эльфийка щёлкнула длинными, узловатыми пальцами. У окна, в самом тёплом уголке комнаты, тяжёлый дубовый стол накрылся скатертью из кремового шёлка. Появились две тонкие фарфоровые тарелки, хрустальные бокалы для воды и столовое серебро. Миппи исчезла и тут же вернулась, балансируя с поразительной ловкостью с целой стопкой тарелок и блюд в руках. Беззвучно, с почти ритуальной точностью, она расставила ужин: лёгкий бульон с травами, филе нежной рыбы под лимонным соусом, тушёные на пару овощи, тёплые рогалики и небольшой кувшин с фруктовым морсом.  Эльфийка щёлкнула длинными, узловатыми пальцами. У окна, в самом тёплом уголке комнаты, тяжёлый дубовый стол накрылся скатертью из кремового шёлка. Появились две тонкие фарфоровые тарелки, хрустальные бокалы для воды и столовое серебро с тёмным геральдическим орнаментом. Миппи исчезла и тут же вернулась, балансируя с поразительной ловкостью с целой стопкой тарелок и блюд в руках. Беззвучно, с почти ритуальной точностью, она расставила ужин: лёгкий бульон с травами, филе нежной рыбы под лимонным соусом, тушёные на пару овощи, тёплые рогалики и небольшой кувшин с фруктовым морсом. Наблюдая за тем, как Миппи легко, почти небрежно щёлкает пальцами, подчиняя магию своей воле, Гермиону сдавило тупой, ноющей тоской. Это был не просто бытовой навык. Это было дыхание. То самое, которого её лишили. Она скучала по магии. Не как по инструменту — хотя и это тоже, — а как по части самой себя. По тому тихому гулу силы, что всегда жил под кожей, по чувству наполненности и лёгкости, по теплу, бегущему по жилам в ответ на мысленный призыв. По крошечным искрам, готовым вспыхнуть на кончиках пальцев. Её разум, её воля всегда находили самый прямой выход через заклинание. Теперь этот канал был наглухо перекрыт. Её запястье, привычное к весу палочки, теперь носило иной груз. Браслет. Он был красив — холодное, искусное плетение из бледного металла, сидевшее на коже как вторая натура. И в этой красоте заключалась горькая, изощрённая насмешка. Самый опасный предмет для волшебника — не дубинка или нож, а изящная безделушка, отрезающая его от собственной сути. Он был символом её статуса: ценный, но обезвреженный трофей. Иногда по ночам ей снилось, что она с силой дёргает за него, и он рассыпается на сотни мелких осколков, а из её груди вырывается долгожданная, ослепительная вспышка света. А потом она просыпалась, и холод металла всё так же давил на кость, напоминая о реальности. Едва всё было готово, раздался мягкий, но чёткий стук в дверь. Ровно через три секунды, не дожидаясь ответа, дверь открылась. В проёме стояла Нарцисса Малфой. Она была одета не в парадное платье, а в строгий вечерний костюм из тёмно-серого шёлка, её светлые волосы были убраны в безупречный, но простой хвост. На лице не было и намёка на дневной макияж, что делало её похожей на измождённую мраморную статую. Но глаза — эти пронзительные, слишком умные глаза — горели привычным холодным огнём. — Гермиона, — кивнула она, переступая порог. Её взгляд быстрым, оценивающим движением скользнул по накрытому столу, по комнате, по самой девушке, задержавшись на её лице чуть дольше, чем того требовала светская вежливость. — Надеюсь, я не побеспокоила. Миппи, закончив свои дела, исчезла с последним почтительным поклоном. Они остались одни. Дверь мягко закрылась сама собой. — Я рада, что вы решили прийти, — поднялась Гермиона с кресла у камина, искренне улыбаясь. Они сели за стол. Ложки тихо позвякивали о фарфор. Гермиона заставила себя съесть несколько ложек бульона, аппетита не было. — Ты плохо себя чувствуешь? Зелье не помогло? — спросила Нарцисса, отложив прибор. Её взгляд был не просто вежливым — он был диагностическим, сканирующим каждую бледную прожилку на лице девушки. — Оно очень помогло, тошнота прошла сразу же. — Но выглядишь ты, милая, нездорово, — мягко, но настойчиво продолжила женщина. В её голосе прозвучала та самая материнская тревога, которую она обычно хоронила под слоем ледяного спокойствия. Гермиона вздохнула, сдаваясь. Притворяться перед этой женщиной было бесполезно. — Я переживаю за Драко, — она опустила голову, глядя на свои руки, сжатые на коленях. — Мы не успели толком поговорить, и всё… всё так сложно и запутанно… Тёплая ладонь закрыла её пальцы. Гермиона подняла взгляд. Нарцисса смотрела на неё с неожиданной, почти нежной улыбкой. — Но вы успели понять самое главное, — тихо сказала она и… подмигнула. Быстро, едва заметно, по-светски. Но в этом жесте была целая вселенная понимания и странной, выстраданной солидарности. — А дальше… всё образуется. Не сразу. Не легко. Но образуется. Ободрённая, Гермиона снова взялась за ложку, но вскоре отодвинула солёное основное блюдо и потянулась к десерту — тарталетке с лимонным кремом. В последнее время её тянуло на сладкое с необъяснимой, почти животной силой. — Люциус… — неуверенно начала она, боясь ответа, но ещё больше боясь неведения. — Он… знает? Нарцисса отодвинула свою пустую тарелку, вытерла губы салфеткой с безупречной точностью и повернула голову к тёмному окну, будто в его отражении искала ответ. — Люциус… — произнесла она задумчиво. — Не беспокойся о нём. Такой ответ не успокоил, а, наоборот, заставил тревогу снова сжаться в комок в груди Гермионы. Нарцисса, прочитав это по её лицу, вздохнула — коротко, почти неслышно. — Он знает, Гермиона, — сказала она уже серьёзным, ровным тоном, поворачиваясь к ней. — Люциус видел, как на древе Малфоев появился новый лист. Он не мог этого не заметить. А теперь он знает и о том, что Астория… не в положении. Истина имеет свойство всплывать, особенно когда её подогревает истерия. — Миссис Малфой отпила глоток морса, её движения были медленными, будто она взвешивала каждое слово. — Мой муж не идиот. Он видит, как Драко относится к тебе. Защищает больше, чем… положено защищать пленницу или даже трофей. Его сомнения испарились окончательно после одного инцидента. Она сделала паузу, и в её глазах мелькнула тень чего-то болезненного. — После того, как Люциус толкнул тебя под заклинание на горе. Драко… Драко был на краю и позволил себе недопустимое. Он чуть не убил отца в тот вечер. Буквально. Я едва успела вмешаться. Гермиона замерла, ложка с кремом застыла на полпути ко рту. Холод проник под кожу. — Я… я не знала об этом. — Естественно. Драко не стал бы тебе рассказывать. А Люциус… Люциус принял это как данность. Как факт. После этого между ними не было слов. Только холодное перемирие. — Нарцисса скривила губы в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но лишённой всякой теплоты. — И что же… что он думает? — спросила Гермиона, и в её голосе прозвучала лёгкая дрожь, которую она не смогла подавить. Нарцисса откинулась на спинку стула, сложив руки на столе. Её выражение стало непроницаемым, аналитическим, как у полководца, изучающего карту перед решающей битвой. — Будь его воля, ребёнка бы уже не было, — выдохнула она с пугающей, ледяной честностью. Слова висели в воздухе, острые и безжалостные, как скальпель. — Это факт. Но, к счастью, его воля — не единственный фактор в этом уравнении. Он боится Драко. И он… прислушивается к своей жене. — В последних словах прозвучала не гордость, а холодная, расчётливая уверенность в своей силе. — Он не может принять тот факт, что в роду Малфоев будет полукровка. Сейчас не может. Ему нужно время, Гермиона. Женщина поймала сомнительный, полный страха взгляд Грейнджер и немного смягчила тон, но не содержание. — Он так же, как и я, рос с этой верой, вбитой в кости и кровь. Чистота крови была не идеей, а законом природы. Но я… смогла сбросить с себя это проклятие. Ради сына. Ради будущего, которое не должно быть выжженной пустыней. Я верю, что мой муж достаточно умен, чтобы однажды прийти к тому же выводу. При… верном направлении. — Но если он… — начала Гермиона, и в её голосе снова задрожали нотки паники, — если он не примет? Или если его страх перед Воландемортом окажется сильнее? Если он решит, что избавиться от… — Без «если», — резко, как удар хлыста, оборвала её Нарцисса. В её глазах вспыхнула стальная искра — не гнева, а абсолютной, непоколебимой решимости. — Он не пойдёт против семьи. Против меня. Никогда. Она произнесла это не как надежду, а как аксиому, как непреложный закон вселенной, который она сама и установила. В этом коротком заявлении была вся мощь и вся трагедия Нарциссы Блэк-Малфой: её любовь к семье была таким же жёстким, негнущимся стержнем, как и её гордыня. И сейчас этот стержень был обращён в их защиту. — Люциус может быть холодным, амбициозным и жестоким, — продолжила она тише, но с той же неумолимостью. — Но он не станет разрушать то, что строил всю жизнь — свой дом, свою династию — изнутри. Не станет делать из своего сына и наследника заклятого врага. Это невыгодно. И это… слишком опасно. Для него самого. Он это понимает. Пока я здесь, пока я дышу, этот дом и всё, что в нём происходит, остаётся под моим контролем. А ты и ребёнок — часть этого дома.  Гермиона медленно кивнула, глотая ком в горле. Она не была до конца уверена, но уверенность Нарциссы была настолько всепоглощающей, что ей почти удалось заразить ею и её. Почти. — Люциус — точно не наша главная проблема, Гермиона, — продолжила Нарцисса, словно читая её тревожные мысли, но уводя их в ещё более мрачное русло. Её взгляд стал отстранённым, устремлённым куда-то в прошлое, полное таких же трудных выборов. — Тёмный Лорд всё ещё у власти. Сотни его фанатичных последователей поддерживают режим. Даже если бы мы захотели… мы не можем тебя отпустить. Подстроить побег. Это было бы равносильно самоубийству для всего нашего дома. И для тебя самой — тоже. — Она вздохнула, и в этом вздохе звучала усталая покорность судьбе, против которой она всё ещё пыталась бороться. — Сейчас здесь, как бы чудовищно это для тебя ни звучало, — самое безопасное место. Под охраной этих стен, которые десятилетиями учились скрывать секреты. Гермиона облокотилась на ладони, пытаясь осмыслить этот парадокс. Тюрьма как убежище. Враги как единственные защитники. Её мир перевернулся с ног на голову, и теперь ей приходилось учиться ходить заново. Нарцисса, заметив её погружённость в мысли, мягко щёлкнула пальцами. С тихим хлопком появилась Миппи. — Приберись, пожалуйста, Миппи. И запомни: отныне мисс Грейнджер имеет право звать тебя для любых нужд. Её просьбы — мои просьбы. Понятно? Эльфийка низко склонилась, её огромные уши дрогнули, на лице появилась улыбка. — Так точно, госпожа. Как прикажете. — И да, — добавила Нарцисса, обращаясь уже к Гермионе, — если тебе что-то понадобится — зови Миппи. — А Морвенна? — спросила Гермиона, вспомнив добрую, сонную домовиху, приносившую им мороженое. На лице Нарциссы появилась лёгкая, почти нежная улыбка. — Она отбыла с Драко. Взяла с собой свою старую дорожную сумку и ворчала, что «молодой хозяин без неё замёрзнет и будет есть одни консервы». Она никогда не оставляет его в долгих путешествиях. Даже, — добавила она с лёгким вздохом, — когда Драко яростно против. Мысль о том, что с ним рядом есть это маленькое, верное существо, стало каплей утешения в море тревоги. Пусть даже это всего лишь домовиха. Миссис Малфой изящно поднялась со стула, её силуэт в дверном проёме на мгновение показался невероятно усталым, будто вес всех этих секретов и интриг давил ей на плечи. — Спокойной ночи, Гермиона. Постарайся отдохнуть. И, кивнув на прощание, она вышла, оставив девушку наедине с тихим шорохом Миппи, убирающей со стола, и с новым, сложным чувством — не просто страха, а какой-то странной, обречённой ответственности. Она была частью этой семьи, теперь. Со всеми её демонами, секретами и извращённым чувством долга. И ей предстояло научиться в этом выживать. Не только для себя. *** Следующий день начался с серого, плотного света, просачивавшегося сквозь высокие окна библиотеки. Гермиона провела в ней долгие, почти что намеренно утомительные часы. Полки предлагали мрачное разнообразие: трактаты по некромантии, леденящие душу исследования о разделении души, философские диспуты о природе магического существа. Она пролистывала их с холодной, методичной отстранённостью, но взгляд раз за разом возвращался к одному определённому фолианту, скромно стоявшему в разделе «Магическая медицина и пророческая биология». «Особенности магической беременности в условиях внешнего стрессового воздействия». Она не могла обойти её стороной. Взяла в руки. Кожаный переплёт был старым, но ухоженным, страницы — плотными, чуть пожелтевшими на краях. В книге не было сантиментов. Сухим, академическим языком в ней описывались физиологические изменения, колебания магического ядра, формирование ранней связи между матерью и плодом, который в магическом мире начинал «воспринимать» эмоции и окружающую среду гораздо раньше, чем в мире магглов. Она читала о защитных механизмах — как организм матери, а затем и сам плод, могут инстинктивно создавать барьеры против враждебной магии, о «магическом резонансе» между родителем и ребёнком. Гермиона многое подметила. Целая глава была посвящена влиянию посторонних заклятий и проклятий. Фраза «плод, зачатый в обстоятельствах глубокого эмоционального потрясения, может проявлять аномально ранние признаки магической активности, зачастую носящей защитный или даже агрессивный характер» заставила её надолго задуматься, глядя на собственные руки. Она узнала о том, почему её так тянуло на сладкое и почему определённые запахи вызывали приступы тошноты — это был не каприз, а сложная биохимическая и магическая перестройка всего организма. Знание не успокаивало, но давало иллюзию контроля. После питательного обеда, принесённого Миппи, её сморила тяжёлая, свинцовая усталость. Глаза слипались, буквы на страницах другой книги — «Вечная жизнь души: теоретические основы и практические провалы» — поплыли. Она не заметила, как голова опустилась на раскрытый фолиант, щекой прижавшись к холодной, шершавой бумаге. Она проснулась от резкой, стреляющей боли в шее. Мышцы затекли, голова гудела и кружилась, в висках стучало. Воздух в библиотеке показался ей спёртым, пропитанным пылью веков и чернилами отчаяния. Ей нужен был глоток чего-то настоящего. Воздуха. Просто воздуха. Поднявшись, она потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки, и направилась к себе в комнату. Стало знобко — ещё один пункт из прочитанного, повышенная чувствительность к температуре. Она взяла с вешалки тёплую шерстяную кофту цвета хвои, накинула её на плечи и вышла в коридор. Спускаясь по главной лестнице на первый этаж, она уже почти чувствовала обещанную прохладу вечернего сада. Но почти у самой большой дубовой двери, ведущей во двор, из приоткрытой двери малой гостиной вышел Теодор Нотт. Он замер на пороге, заслонив собой полоску тёплого, табачного света из комнаты. В его длинных, утончённых пальцах лениво вращался бокал с жидкостью цвета тёмного янтаря. Каждый его волосок лежал безупречно, будто только что подвергся чарам укладки, а на лице играла живая, почти весёлая ухмылка. Но глаза, острые и проницательные, были абсолютно трезвы и моментально сфокусировались на ней, сканируя с головы до ног, задерживаясь на её бледности, на тёплой кофте, на едва уловимом движении руки, поправлявшей воротник. — Грейнджер, — произнёс он, и его голос, низкий и бархатистый, звучал непринуждённо. — Какая неожиданная… и своевременная встреча. Как раз собирался подыскать кого-нибудь для интеллектуальной беседы. Все местные собеседники, к сожалению, либо скучны, либо… временно недоступны. Кстати, — он сделал шаг вперёд, и его ухмылка стала чуть острее, — не советую туда идти, Гермиона. Только что услышал от одного весьма трепетного эльфа, что злая ведьма неожиданно приехала навестить сестру. — Он произнёс это театральным шёпотом, явно наслаждаясь моментом. Гермиона подняла бровь, оценивая его, и сложила руки на груди. Свежий воздух подождал. — Что ты тут делаешь, Тео? Насколько мне известно, Драко ещё не вернулся. — Ага. Именно поэтому я и тут, — подмигнул он с преувеличенной значительностью. — Вчера Забини, сегодня ты, — усмехнулась она, но в глазах читалась настороженность. — Тоже что-то принёс? — Разве что себя, дорогая, — парировал он и, прежде чем она успела отреагировать, мягко обнял её за талию — не интимно, а скорее по-дружески, с чисто слизеринской практичностью — и повёл в сторону гостиной, подальше от парадной двери. — Думаю, лучше уйти от входа, через который могут ворваться… сумасшедшие тётушки с непредсказуемыми намерениями.  Они зашли в малую гостиную. Тео лёгким движением палочки распахнул высокие окна, впуская внутрь струю холодного, свежего воздуха, пахнущего дождём и опавшей листвой, и одновременно зажёг в камине ровное, теплое пламя. Контраст был приятным. — Ты же шла на улицу подышать? Вот тебе свежий воздух. Без риска встретить кого-то нежелательного, — он грациозно опустился в глубокое кожаное кресло, указывая жестом на противоположное. Гермиона остановилась у окна, делая глубокий вдох. Приступ лёгкой тошноты, подступивший от волнения, стал отступать. Воздух действительно помогал. — Ты что, не выпустишь меня из дома? — удивлённо спросила она, повернувшись к нему. — Нет, — просто покачал головой Теодор и, не вставая с места, ленивым взмахом палочки наложил на двери комнаты тихие, но ощутимые заглушающие чары. Звуки коридора исчезли. — Если с тобой что-то случится на моих глазах, — продолжил он с преувеличенно скорбной миной, — то потом что-то очень мерзкое и невероятно кровавое случится уже со мной. Лично от Малфоя. А у меня, знаешь ли, планы на эту кожу. Хочу сохранить её в относительно целости. Как и это лицо, ты только посмотри на него, оно же идеально. Нельзя разбрасываться такой эстетикой. — Ты что, защищаешь меня? — Гермиона не могла сдержать лёгкой, ироничной усмешки. Парень откинулся в кресле ещё глубже, закинул ногу на ногу и склонил голову набок, рассматривая её с видом учёного, изучающего редкий, но опасный экспонат. — Типа того, — протянул он с наигранной небрежностью. Гермиона рассмеялась — коротко, искренне, от абсурда всей ситуации. Звук смеха в этой мрачной комнате прозвучал почти неприлично. — Да, согласен, это смешно. И, знаешь, сам до сих пор не могу поверить, — сказал Тео, и на секунду с его лица спала маска циничного безразличия, обнажив усталое понимание. — Что злой, коварный слизеринец будет добровольно стоять на страже у храброй гриффиндорки, да ещё и «принцессы факультета», как вас там величали. Жизнь, знаешь ли, преподносит крайне ироничные сюжеты. Особенно здесь. — Особенно здесь, — повторила она, всё ещё не веря этой странной передышке. Она опустилась в кресло напротив, снова обернувшись к окну. — Ты говоришь, как будто это спектакль. А зрители, по-твоему, кто? Люциус за дверью? — О, куда более широкая аудитория, дорогая моя, — Тео лениво покрутил бокал, наблюдая, как огонь камина играет в огневиски. — Люциус, безусловно, в первых рядах. Но также и Пожиратели, которые шныряют по дому. Слуги. Даже портреты на стенах, я подозреваю, ведут между собой тотализатор на тему «когда же она сорвётся и сделает что-нибудь героически-глупое». — Он бросил на неё быстрый взгляд. — Но я бы не советовал. Сейчас ставки высоки как никогда. — Ты знаешь, почему Драко в Гренландии? Настоящую причину? — спросила Гермиона прямо, не в силах больше терпеть неведение. Она повернулась к нему, и её глаза искали правду в его насмешливом лице. Тео отпил, и его веселье на миг померкло, сменившись мимолётной, но острой серьёзностью. Но уже через секунду маска вернулась на место, и он снова выглядел как человек, застигнутый на месте преступления с бокалом хорошего виски. — Нет, — лишь ответил он на её невысказанный вопрос, и в его глазах промелькнула шальная искорка. Гермиона хмыкнула, не веря ему, но не стала настаивать. С этим человеком давление было бесполезно. — Тео… — Да, радость моя? — отозвался он, уставившись на неё с преувеличенным, почти театральным обожанием. — Перестань. — Что «перестань»? — изобразил он искреннее недоумение, широко раскрыв глаза. — Я же ничего не делаю. Сижу. Пью. Охраняю. Созерцаю твоё недовольное личико. Всё в рамках приличий. — Называть меня ласково, — прошипела она, но уголки её губ дёрнулись. — А, вот оно что! — Тео щёлкнул пальцами, как будто только что разгадал великую тайну. — Не можешь привыкнуть, что мы, слизеринцы, тоже умеем быть милыми? Шокирующе, знаю. Мы обычно прячем это за слоями сарказма, высокомерия и лёгкой угрозы. Но для своих… — он сделал многозначительную паузу, — …для своих мы просто очаровашки. «Мило» — это моё второе имя. Но, повторюсь, только для своих. Для всех остальных — «отвратительно язвительный Нотт». — Ты невыносим, Тео. — О, я знаю, — согласился он с горделивой ухмылкой. — Это моя лучшая черта. Так что ты хотела спросить, пока я не утонул в самовосхищении? — Во-первых, — начала она, указывая пальцем на дверь, — как долго ты собираешься держать меня здесь в качестве своего личного украшения для камина? — О, пока не уберётся восвояси наша общая знакомая, чокнутая фанатка Тёмного Лорда с маниакальным блеском в глазах и склонностью к театральным истерикам, — ответил он воздушным тоном, будто обсуждал погоду. — Говорят, она сегодня в ударе. Могла и что-то или кого-то поджечь, если бы её вовремя не отвлекли свежими сплетнями. — А если она не уедет?! — воскликнула Гермиона, теряя терпение. Тео приложил руку к сердцу, изображая глубокую печаль. — Увы, тогда мне пришлось бы держать тебя здесь очень, очень долго. Мы бы старели вместе в этой гостиной. Я бы научился вязать, ты бы дописала-таки свою диссертацию о подавлении магических существ. Это было бы трогательно, но, боюсь, вызвало бы некоторые вопросы. Особенно у твоего личного мрачного рыцаря, когда он вернётся. Гермиона недовольно посмотрела на него, скрестив руки на груди. Он выдержал её взгляд пару секунд, а затем махнул рукой. — Ладно, ладно, Грейнджер, не смотри на меня, как на последнего подлеца. Расслабься. Она скоро уедет. Ваш любимый Орден, по слухам, слишком разыгрался в последнее время на севере. Устроил такой диверсионный перфоманс, что у Пожирателей голова кругом. Так что у нашей дамы с визитами сейчас строгий график. Ей некогда вести долгие душевные беседы о чистоте крови и коварстве грязнокровок. Максимум — чашка чая, ядовитый комплимент и — чао! Он снова откинулся в кресле, удовлетворённо вздохнув. — Так что можешь расслабиться. Дыши своим воздухом. Наслаждайся видом на унылый сад. А я… я буду наслаждаться тишиной и сознанием хорошо исполненного долга. И, возможно, ещё одним бокалом. Не возражаешь? — Пей сколько хочешь, — она с лёгким стуком плюхнулась в кресло напротив, поджав под себя ноги. Тёплая кофта теперь казалась лишней в жарке камина. — Что ты знаешь про Орден? Почему он из защиты перешёл в нападение? Тео ухмыльнулся, как кот, нашедший сметану. Он наклонился вперёд, пододвинув своё кресло ближе к ней с тихим скрипом, и понизил голос до конспиративного шёпота, хотя в комнате кроме них никого не было. — Ох, дорогая, ходят слухи… такие сочные слухи. Я слышал, будто у них появился новый источник информации. Прямо из самого сердца… ну, не нашего, конечно, но очень близко к ядру. Шпион, представляешь? — Он поднял бровь, изображая шокированное восхищение. — Кто-то, кто знает расписание патрулей, кодовые слова и даже… любимый цвет волос у определённых высокопоставленных Пожирателей. Говорят, это позволяет им бить точно в цель. Очень досадно. Очень эффективно. Гермиона сузила глаза, пытаясь отличить шутку от правды в его театральном тоне. — И ты, конечно же, не знаешь, кто этот загадочный благодетель? — спросила она с налётом скепсиса. — Конечно, нет! — воскликнул Тео, откидываясь назад и прижимая руку к груди в мнимой обиде. — А то что же это за шпион такой, если его личность знает каждый второй симпатичный слизеринец с бокалом виски? Нет, нет. Если бы я знал, я бы, естественно, немедленно его… ну, знаешь, устранил. Или сдал. Или, по крайней мере, здорово над ним посмеялся. Но увы, — он развёл руками, — это тайна. Сплошная интрига. Он наблюдал за ней, явно наслаждаясь её попытками разгадать его. Затем Гермиона, решив сменить тактику, задала вопрос напрямую: — А ты случайно не знаешь, кто спас Чжоу Чанг? Весёлая маска на лице Теодора дрогнула и на мгновение сползла. Он не изменился в лице — он замер. Весь его игривый, расслабленный вид испарился, сменившись мгновенной, ледяной собранностью. Он медленно откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал оценивающим, острым. — Драко слишком доверяет тебе, — констатировал он без тени прежней шутливости. Голос стал ровнее, тише. — Нет, — парировала Гермиона, не опуская глаз. — Просто я достаточно умна, чтобы сложить два и два. И у меня хорошая память на лица и детали. На лице Тео снова, медленно, как восход, появилась улыбка. Но на этот раз она была другой — не насмешливой, а… уважительной. Одобрительной. — И скромна, и хитра. Наконец-то понял, что он в тебе нашёл. Знаешь, Грейнджер, — он покачал головой, — ты определённо училась не на том факультете. Гриффиндорский шик — это, конечно, мило, но такой стратегический ум… это определено Слизерин. — Я просто многому учусь, — пожала плечами Гермиона, но внутри её согрела странная гордость от этого странного комплимента. — И, судя по всему, — заключил Тео, снова беря в руки бокал и глядя на неё поверх края, — учишься у лучших. Жаль, конечно, что твой главный наставник сейчас вынужден преподавать мастер-класс по выживанию в ледяной пустыне. Но, думаю, он тебе уже дал хорошую базу. — Но у меня всё равно остаётся один вопрос, — не отступала Гермиона, её взгляд стал пристальным, аналитическим. Она перестала быть объектом его защиты и снова стала тем, кто собирает пазл. — Зачем? Зачем тебе это было нужно? Рисковать всем. Вся игривость, всё напускное веселье испарилось с лица Теодора, как дым от сигареты. Осталась лишь усталая, немного раздражённая серьёзность. Он отвёл взгляд, уставившись в пламя камина. — Это, Грейнджер, уже слишком личное. И не твоё дело. Но она уже запустила свой дедуктивный механизм. Искры догадок вспыхивали одна за другой, складываясь в неожиданную картину. — Ты… — она прищурилась. — Ты что, влюбился в Чжоу? Нет, — она тут же отмела эту мысль, не веря в неё. — Слишком сентиментально и нерационально для тебя. Значит… сделка. Ты заключил с ней какую-то сделку. Или с Орденом через неё. Информацию в обмен на её жизнь? Или что-то ещё? Слова, высказанные вслух, явно задели его. Тео резко повернул к ней голову, и в его глазах вспыхнула не ярость, а что-то более острое — оскорблённая гордость, смешанная с раздражением. — Думай как тебе угодно, — отрезал он, и его голос стал плоским, ледяным. Он отпил из бокала одним длинным глотком, поставил его на стол с чуть более громким, чем нужно, стуком. — Я не хотела тебя обидеть, Тео, — мягко сказала она, понимая, что зашла слишком далеко и теперь самое время отступить. Теодор не был настроен враждебно, как почти все остальные «друзья» Драко. Он был другим. И её природное любопытство, обычно её главный козырь, здесь сыграло против неё. Его лицо, озарённое пламенем камина, смягчилось. Лёд в глазах растаял так же быстро, как и появился. — Ты не обидела, Гермиона, — он уже снова улыбался, но теперь это была более спокойная, чуть усталая улыбка. — Просто иногда тебе нужно быть… тактичнее, что ли. Политичнее. Вас разве не учили этому на Гриффиндоре? «Заговоры, интриги и основы дипломатического этикета» не проходили у вас как факультатив? — Он поиграл бровями, возвращаясь к своему игривому тону. — У нас, знаешь ли, были целые семинары. «Как скрыть улыбку, когда твой собеседник говорит чушь» и «Искусство двусмысленного комплимента». А у вас, насколько я слышал, только скучное «храброведение» и уроки героического самоубийства ради высшего блага. Непрактично, знаешь ли. Гермиона не могла сдержать улыбки, глядя на него. Он был отходчив, как кошка — сейчас сердится, а через мгновение уже мурлычет. И в этой его манере сочетать язвительность с какой-то странной, сдержанной заботой было что-то… притягательное. Он был, пожалуй, самым приятным слизеринцем из всех, кого она знала. Не считая Драко, конечно. Но говорить об этом Тео она, разумеется, не станет. — Вы что, будете теперь каждый день по очереди караулить меня? — спросила она, возвращаясь к первоначальной теме, но уже с лёгкостью в голосе. Тео вздохнул с преувеличенной скорбью. — К сожалению, у нас, смертных, не столько свободного времени. Сегодня мне просто сказочно повезло: я совершенно случайно, абсолютно ненамеренно, — он поднял палец, подчёркивая каждое слово, — подслушал разговор двух очень встревоженных Пожерателей о внезапном и крайне нежелательном визите определённой… особы. А поскольку моё врождённое благородство не позволяет оставлять даму в беде, я решил проявить инициативу. — Он скривил губы в гримасе. — Беллатрисса. Единственное существо, способное испортить настроение даже просто фактом своего существования в радиусе мили. Она умеет создавать проблемы на пустом месте. А на таком месте, как это поместье, проблем и так хватает. — А я думала, тебе нравятся такие девушки, — не удержалась она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти дружеская колкость. — Только, конечно, помоложе. И, возможно, с чуть меньшим количеством заговоров на счету. Тео повернулся к ней, и на его лице расплылась широкая, торжествующая ухмылка. — О да, Грейнджер! — воскликнул он, прижимая руку к сердцу. — Я смог! Я добился твоего расположения! Раз ты уже так низко и по-дружески шутишь надо мной. Вы с Драко здорово похожи в этом — Он сделал паузу для драматического эффекта. — Но тут, увы, ты промахнулась. Мой вкус, хоть и безупречен, всё же не включает в себя… сумасшедших стерв. — Он театрально огляделся по сторонам и понизил голос до преувеличенного шёпота: — Только, ради всего святого, не говори никому, что я её так назвал. Особенно ей. Я ещё дорожу своей кожей. И внутренними органами в их привычном расположении. Гермиона не смогла сдержаться. Настоящий, звонкий смех вырвался у неё наружу. Он согрел её изнутри, растопил лёд в груди и заставил щёки порозоветь. Она так давно не смеялась. По-настоящему. В этот момент воздух в комнате дрогнул, и с тихим хлопком появился домовой эльф. Он был молод — по меркам эльфов, — но не таким молодым, как Морвенна. Его огромные глаза были умными и настороженными. Он низко поклонился сначала Гермионе. — Мисс, — проскрипел он почтительно, а затем повернулся к Теодору, и его взгляд стал другим — прямым, почти требовательным. — Мистер Нотт. Мы можем идти.  Тео взглянул на него, и его весёлое выражение сменилось мгновенной, деловой сосредоточенностью. Он кивнул. — Отлично. Спасибо за своевременную новость, Пипси. — Он обернулся к Гермионе, и маска беззаботности вернулась, но теперь она выглядела чуть более натянутой. — Что ж, Гермиона, похоже, я могу тебя выпустить. Понимаю, ты, наверное, надеялась, что я задержусь подольше, насладимся обществом друг друга, но, знаешь… дела ждут. Волшебный мир не вертится сам по себе, особенно когда его пытаются поджечь с нескольких сторон. Он встал с кресла, поправил мундир. И вдруг, будто только что вспомнив, щёлкнул пальцами. — Ах, да! Чуть не забыл. Драко просил передать тебе, чтобы ты ни во что не вляпывалась. — Он поднял указательный палец, изображая строгого наставника. — И это, заметь, дословная цитата. Я бы выразился изящнее, но что поделать — вкус у него специфический. — Драко? — Гермиона насторожилась, её смех мгновенно угас. — Ты видел его? Но ты же сказал, что ничего не знаешь о его задании! Тео изобразил на лице самое невинное, какое только смог, выражение. — Упс. Ну, я же и не знаю! Нам, знаешь ли, не кричат на право и налево о сути миссий. Секретность и всё такое. Мне просто было велено… кое-что передать.  — Ты врун, Теодор Нотт, — сказала она, но уже без злости, с лёгким раздражением и пониманием. — Я бы назвал это по-другому, — парировал он с лёгким поклоном. — «Мастер непрямой коммуникации». Или «стратег по управлению информационными потоками». Звучит солиднее, правда? Он уже взялся за ручку двери, собираясь раствориться в коридоре вместе со своим молчаливым теневым эльфом, когда её голос остановил его. — Нотт. Он обернулся, и на его лице снова появилась ожидающая, игривая улыбка. — Ууу? — протянул он, поднимая бровь. Гермиона стояла посреди комнаты, её лицо было серьёзным. — Ты… ты действительно готов ради Драко предать режим? Поставить на кон свою жизнь? — Она выдохнула вопрос, который не давал ей покоя. Тео на секунду задумался, но не над ответом — он, кажется, был готов мгновенно. Он раздумывал, как его облечь. — Даже если бы это была единственная веская причина, то — да, — ответил он наконец, и в его голосе не было ни шутки, ни бравады. Только простая констатация. — Дружба и всё такое, — добавил он, как бы смущаясь собственной серьёзности, и цокнул языком. — Это… смело, — выдохнула она, поражённая. Её разум, уже работающий в режиме анализа союзников и угроз, тут же переключился на других знакомых лиц. — А Грег и Гойл? Они же тоже его друзья... Они… тоже в курсе? Тео рассеялся так искренне и громко, что это прозвучало почти как фырканье. Он смотрел на неё, будто она только что спросила, готовы ли садовые гномы взять штурмом Министерство. — Грег и Гойл! — воскликнул он, всё ещё давясь смехом. — О, Гермиона, слава Салазару, Драко этого не слышит. Он бы тебя… ну, не знаю, что бы он сделал, но точно не похвалил за проницательность. В школе, может, они и числились в его свите. Хотя, нет, — он поправился, — они были его… живым щитом. Громоздким, не особо умным, но очень верным щитом. И они добились в жизни всего, чего добились, благодаря ему. Ну и… своей крови, конечно, — добавил он с лёгким презрением. — Но они, милая, идиоты. Фанатичные, туповатые идиоты, которые верят в чистоту крови так же искренне, как в то, что земля плоская. Их лояльность — Драко и режиму. И если эти две вещи вступят в конфликт… — Он развёл руками, и этот жест был красноречивее любых слов. Гермиона почувствовала странное облегчение. — Рада слышать, что они не входят в его… близкий круг. — О да, — кивнул Тео, снова становясь серьёзным. — И это, опять же, строго между нами… девочками. Им не нужно об этом знать. Глупость — страшная сила, но ею можно управлять, если знать, в какую сторону она бьёт. Он снова взялся за ручку, сделал уже настоящий, слегка преувеличенный поклон — галантный и насмешливый одновременно. — Спасибо, Тео, — тихо сказала она ему вслед. Он обернулся на пороге, и на его лице в последний раз мелькнула та самая, почти тёплая ухмылка. — Не за что, Грейнджер. И он вышел, тихо прикрыв за собой дверь, оставив её наедине с тишиной, трепещущим пламенем в камине и новым, сложным пониманием. Пламя в камине потрескивало, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени, которые вдруг показались ей не таинственными, а одинокими. Воздух у окна, который она так жаждала, теперь казался слишком холодным, слишком резким. Она потянулась, чтобы прикрыть его, и её пальцы наткнулись на тёплую ткань кофты на своих плечах. Она медленно опустилась в то самое кресло, где только что сидел Тео. Оно всё ещё хранило лёгкое тепло. Её руки инстинктивно легли на живот, совершая те же медленные, успокаивающие круги, что и в ванне. Но теперь это движение было наполнено новым смыслом. Всё было не так, как она себе представляла. Лагерь врага не был монолитом. Здесь были свои трещины, свои тайные альянсы, своя странная, перевёрнутая честь. Драко, Блейз, Тео, даже Нарцисса — все они были заложниками системы, которую поддерживали. Но в каждом из них зрело семя тихого, отчаянного сопротивления. И теперь это семя было связано с ней. С ней и с крошечной жизнью внутри. Она не была одинока. Эта мысль была одновременно и облегчением, и новой, страшной ответственностью. Их судьбы теперь сплелись в один тугой, опасный узел. От её решений, от её выдержки зависело не только её выживание, но и их. И Драко, затерянный где-то во льдах, доверил её им. За окном окончательно стемнело. В саду зажглись тусклые, магические фонари, отбрасывающие жутковатые синеватые блики на спящие кусты. Где-то в глубине поместья хлопнула дальняя дверь, донёсся сдержанный, деловой голос Люциуса — ровный, холодный, не предвещающий ничего хорошего. Время иллюзий истекло. Вечер, начавшийся с побега в библиотеку от собственных мыслей, завершился жёстким уроком реальности. Она сидела в кресле, в центре паутины лояльностей и предательств, и чувствовала, как под ладонями пульсирует её новая, двойная жизнь. Гермиона закрыла глаза. Не чтобы спрятаться. Чтобы собраться. Внутри неё, сквозь страх и усталость, пробивалось что-то твёрдое, холодное и ясное. Решимость. Не гриффиндорский порыв, а слизеринская выдержка. Она научится играть по их правилам. Ради себя. Ради ребёнка. Ради того, чтобы, когда он вернётся, ему было за что возвращаться. Она открыла глаза. Взгляд был спокоен. Встала, поправила кофту и направилась к двери. Не в сад. Наверх, в свою комнату. Были книги, которые нужно дочитать. Были мысли, которые нужно обдумать. И было ожидание, которое теперь стало не пассивной мукой, а тихой, сосредоточенной подготовкой к буре.