Ностальгия по прошлому

Пустота, оставшаяся после его ухода, была не просто тишиной, а физическим ощущением — холодной, тяжёлой пеленой, окутавшей комнату и сжавшей её сердце. Кожа покрылась мелкой, предательской дрожью, стало невыносимо одиноко и так тревожно, что подкашивались ноги. Гермиона сделала несколько глубоких, сдавленных вдохов, заставляя лёгкие работать, упираясь ладонями в край стола. «Не сейчас, — приказала она себе мысленно, голос в голове звучал жёстче, чем когда-либо. — Сейчас не время». Это была не её эмоция — это был шторм, бушующий в её крови, угроза для того тихого, нового ритма жизни под её сердцем. Она не имела права на панику. Право на слабость было первой роскошью, в которой она себе отказала, ещё в Хогвартсе. Собрав рассыпавшиеся осколки мыслей, как солдат собирает патроны после взрыва, она твёрдо, почти с отчаянием, решила: хватит быть пешкой, заложницей, трофеем. Пора искать выход. Стратегию. Все варианты будущего, что крутились в её голове, были как страницы из книги кошмаров. На одной — Драко мёртв, его серебристые глаза пусты, а его имя — лишь ещё один пункт в длинном списке потерь. На другой — он в Азкабане, за решёткой, под присмотром дементоров, и его холодное высокомерие медленно превращается в безумие. Она не могла принять ни один из этих сценариев. Мало того — она отказывалась. Её разум, тот самый, что выстраивал планы для Ордена, начал работать с новой, личной яростью. Она больше не могла представить жизни без него. Это было страшнее всего — осознать, что твой тюремщик стал твоим якорем, что ненависть переплавилась в нечто неразрывное и мучительное. Возможно, у него уже был план. Но она знала Драко. Его план, скорее всего, заключался в том, чтобы спрятать их, запереть, контролировать, играя свою двойную игру до конца. Устроит ли это её? Нет. Он был нужен ей не как тень, скрывающаяся в собственных владениях, а как живой человек. Их маленький, ещё не рождённый комочек не должен был вырасти в мире, где его отец — призрак или предатель, где на его имя будут плеваться. Она положила руку на живот, и это был уже не жест страха, а жест притязания, обещания, мобилизации. «Хорошо, Малфой, — подумала она, и в мыслях этих звучал вызов. — Если ты строишь крепость, чтобы нас укрыть, то я начну рыть тоннель, чтобы нам было куда выйти. И мы найдём способ. Мы должны.» Одиночество ещё висело в воздухе, но его уже вытесняла новая, знакомая и опасная энергия — энергия планирования. Она не знала, с чего начать. Но она знала, что начать должна. Ради него. Ради себя. Ради того будущего, которое они, вопреки всему, зачали в этом аду. Девушка усмехнулась — коротко, сухо, горькой усмешкой самой себе, от которой в глазах заструилась влага. Ещё буквально семь месяцев назад её главными заботами были портключи, которых не хватало, перечень трав и план по «заимствованию» лекарственных препаратов из магловских аптек. И она корила себя за это. Корила за неидеальность, за вынужденные компромиссы, за каждый шаг в сторону от вычерченной ею же прямой линии «правильно». Те заботы казались вершиной её моральных терзаний, пределом падения. Она тогда и представить не могла, какую бездну ещё предстоит измерить. Но как же извращённо-удивительна сама жизнь. Она подбрасывает такие виражи, о которых не напишут в романах и не расскажут на уроках предсказаний. Один неверный шаг — и ты уже не борец за свет, а «особый трофей» в стенах дома своих злейших врагов. Одно неконтролируемое чувство — и ты связана навек с человеком, чьё имя было синонимом ненависти, и носишь под сердцем его ребёнка. Иногда эти повороты — кошмар. Иногда… становятся единственным якорем, что удерживает от полного распада.  После самых тёмных ночей всегда наступает утро. Да, оно может быть серым, промозглым, полным теней вчерашнего дня. Но это уже не тьма. И Гермиона Грейнджер больше не будет ждать, пока чёрная полоса сама собой растает или её кто-то перекрасит. Она устала быть пассивной статисткой в собственной жизни. Стратегия, план, действие — вот её стихия. Она сотрёт эту полосу сама. Не краской, нет. Огнём и той непоколебимой, безумной надеждой, что зародилась где-то между его болью и её поцелуем. Она будет выгрызать будущее клыками, если понадобится. Не для себя одной. Для них. Она выпрямила спину, смахнула предательскую влагу с ресниц одним резким движением. Пустота в комнате больше не давила. Она подошла к зеркалу в ванной. В отражении смотрела на неё не испуганная девушка, а женщина с глазами, отягощёнными знанием и железной волей. Она туго, почти болезненно затянула волосы в практичный хвост, сметая с лица всё лишнее. Затем набрала в ладони ледяной воды и умылась, резко, с силой, словно смывая остатки слабости, сомнений и этой удушающей тоски. Вода струилась по её лицу, а в голове кристаллизовалась клятва, ясная и нерушимая, как алмаз. «Я спасу его, — мысленно произнесла она, глядя в собственные карие, полные огня глаза. — Я спасу наше будущее». Но тут же, будто в ответ на саму себя, в её душе поднялся хор других голосов — голосов павших, голосов друзей, голос её самой, прежней. Рон, Гарри, Джинни. Сириус. Дамблдор. Тонкс. Люпин. Целая жизнь, построенная на вере в определённые идеалы. Мир, за который сгорали лучшие из них. Она не могла и не хотела его предавать. Не для этого они гибли. Не для этого она сама столько лет сражалась, училась, верила. «Но и его я не отдам на растерзание, — продолжила она без тени сомнения. — Не отдам тому же самому механизму войны, что перемолол стольких». Перед ней встала не просто дилемма, а уравнение с, казалось бы, взаимоисключающими переменными: верность своим - верность ему; старый мир - новый; долг - любовь. Любой другой на её месте сломался бы или выбрал одну сторону, предав другую. Гермиона вытерла лицо полотенцем, её движения стали чёткими, быстрыми. В зеркале на неё смотрела Гермиона Грейнджер. Самая умная ведьма своего поколения, как её называли. Та, что выпутывалась из ловушек Тёмных искусств ещё на первом курсе, проходила сквозь огонь и время, чтобы спасти невинных, обманывала самых проницательных умов магического мира. Если кто и мог найти выход там, где его, по определению, быть не могло — то это была она. Она не просто надеялась найти решение. Она знала, что найдёт. Потому что она никогда не сдавалась. Потому что теперь на кону было больше, чем когда-либо. Не абстрактная «победа добра», а конкретные жизни: его, её, их ребёнка. Оставалось лишь придумать, как. Но для её мозга, заточенного на анализ, стратегию и поиск нестандартных решений, это была не неразрешимая задача. Это был вызов. Самый важный вызов в её жизни. Она кивнула своему отражению — коротко, решительно. Битва только начиналась. Но впервые за долгие месяцы она чувствовала не страх перед ней, а ясную, холодную готовность. У неё была цель. А у Гермионы Грейнджер, когда была цель, не было ни одной силы в мире, которая могла бы её остановить. *** Три дня тягучего, подозрительного затишья, которые Гермиона провела в напряжённом, почти лабораторном одиночестве. Она не изолировалась специально — обстоятельства сложились так сами. Нарцисса, её главная и единственная союзница в этих стенах, была поглощена заботами о Люциусе. Его раны заживали, но требовали ухода и сложных зелий, а его настроение после провала миссии было мрачнее туманного лондонского неба. К тому же, на неё свалилась неотложная и опасная обязанность — благотворительный приём в Министерстве. Пропустить его было нельзя, даже если душа рвалась остаться. Поместье замерло в ожидании. Ни Тео с его ироничными ухмылками, ни Блейза с Дафной. Тишина стала густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь размеренными шагами Пожирателей по периметру,да скрипом половиц под ногами домовиков. Эта тишина давила, но и давала пространство для мысли. Гермиона использовала его методично, как учёный. Она разбила свои дни на два фронта. Утро и ранний вечер принадлежали саду. Там она копалась в земле, разбирая переплетения стеблей, вдыхая запах влажной почвы и полыни. Это занятие не требовало магии, лишь терпения и тактильных ощущений. Оно успокаивало бушующие внутри гормоны и страх, возвращая её к чему-то простому и первобытному. Её руки, привыкшие к пергаменту и палочке, учились чувствовать корни и листья. Она не просто ухаживала за цветами. Она изучала флору поместья, замечая ядовитые паслёны рядом с целебным шалфеем, вновь мысленно составляя каталог потенциально полезных — или опасных — растений. Остальное время она проводила в библиотеке. Которая занимала целое крыло — тёмное, пыльное, пахнущее старым пергаментом, воском и тайной. Она объявила этому месту тихую войну. Гермиона рылась не в романах или исторических трактатах, а в самом нутре коллекции: в забытых фолиантах по древней,тёмной магии, в мемуарах чистокровных семей, в старых архивах «Дело Малфоев» времён первой войны. Она искала не заклинание-панацею, а информацию. Слабые места в системе Тёмного Лорда. Прецеденты, когда кто-то исчезал, менял сторону или заключал сделку с самим дьяволом и выживал. Она искала лазейку в самой реальности. Иногда она ловила себя на том, что просто сидит, уставившись на герб Малфоев на переплёте книги, и её мысли уносятся к Драко, в холод Антарктиды. Тогда она резко встряхивала головой и снова погружалась в строки, переводя тревогу в топливо для поиска. Три дня внешнего бездействия стали для неё периодом интенсивнейшей внутренней мобилизации. Она не знала, что именно ищет. Но она знала, что должна быть готова, когда это «что-то» наконец попадётся ей на глаза. Пока же она копила тишину, знания и ту непоколебимую решимость, что теперь горела в ней ровным, неугасимым пламенем. Так, на третий день своих поисков, Гермиона наткнулась на аномалию. Среди массивных фолиантов по генеалогии и тёмным артефактам лежал скромный, потрёпанный учебник: «Защита от Тёмных искусств. Третий курс». Её пальцы замерли на шершавом переплёте. Книге здесь не было места. Она выбивалась из ряда, как школьный пенал на алтаре древнего храма. Любопытство резко кольнуло её, острее усталости. Она потянула книгу к себе. Она открылась на странице с каракулями на полях - угловатыми, но размашистыми буквами. И сердце её сделало тихий, болезненный кувырок. Она узнала этот почерк. Драко. И мгновенно, словно отворотя запертую дверь, воспоминания хлынули на неё водопадом образов, звуков и запахов. Третий курс. Это был год, когда мир раскрылся перед ней во всей своей пугающей и великолепной сложности. Гермиона встретила впервые Дементоров, от которых бежали мурашки по коже. Она посещала все предметы сразу, её разум, благодаря моховику времени Минервы МакГонагалл, жадно впитывал заклинания, руны, трансфигурацию. Она впервые поднялась в небо на спине гиппогрифа, чувствуя, как ветер рвёт волосы, а сердце колотится от восторга и страха. И да, именно в тот год она со всей силы ударила Малфоя. Помнила хруст его носа под своим кулаком, горячий, дикий прилив праведного гнева. И стыд, пришедший позже. Но, глядя сейчас на эту книгу, она осознала другое. Именно тогда, в том самом году, в её душу просочился яд, который она так яростно отрицала. Она начала замечать его. Не только его насмешки. Она видела, как он вставал грудью между Поттером и Ноттом, когда те слишком уж распылялись. Как галантно он придерживал дверь для девочек из Слизерина, и в его коротком «после вас» не было ни капли фальши. Как его манеры за столом были безупречны, даже когда он язвил. Как его лицо смягчалось, когда он рассказывал Тео и Блейзу о Нарциссе, о её саде, о том, как она учила его разбираться в звёздах. В его голосе звучало нечто тёплое, настоящее. И самое страшное — она не могла оторвать от него взгляд, когда он собирал вокруг себя слизеринцев. Он не просто болтал. Он рассказывал истории — о привидениях поместья, о странных родственниках, о путешествиях. Он жестикулировал, его глаза горели, он заставлял их смеяться или замирать. Он был… харизматичным. Прирождённым лидером. И её разум, всегда ценивший интеллект и силу духа, предательски фиксировал это. Потом случилась история с Клювокрылом. После этого она возненавидела его. Или так хотела думать. Но её мысли по-прежнему крутились вокруг него. И ужас, который она испытывала, был не от чистой ненависти. Он был от ненависти к самой себе — к этим противоречивым, тёплым и колючим одновременно чувствам, которые она отказывалась признать. Воспоминания перенесли её на год вперёд. Четвёртый курс. Библиотека Хогвартса, вечер, пахнущий пылью и древней магией. Она пробиралась между стеллажами в поисках информации о Кубке Огня и застыла, как громом поражённая. В узком проходе, заваленном книгами по древним ритуалам, стояли Драко и Пэнси Паркинсон. Они страстно целовались. Его руки вцепились в её бёдра, её пальцы запутались в его белоснежных волосах. Гермиона оцепенела. Ноги стали ватными. Она не могла пошевелиться, не могла отвести взгляд. И в этот момент Драко открыл глаза. Его серебристый взгляд скользнул поверх головы Пэнси и намертво зацепился за неё. В его глазах на долю секунды мелькнуло нечто — шок, досада, смущение? Он резко отстранился от Паркинсон. Пэнси, заметив её, фыркнула, и её лицо исказила злобная, торжествующая ухмылка. Она принялась сыпать колкостями, ядовитыми и точными. И Драко… Драко молчал секунду, а затем присоединился. Его насмешки были холодными, отточенными, безжалостными. Он защищался. Стирал эту неловкую сцену, топя её в яде их вражды. Тогда, проливая в подушку слёзы ярости и стыда несколько ночей подряд, она твердила себе мантру: это боль из-за Рона. Из-за его глупой, обидной слепоты, из-за их нескладных, вечно сбивающихся с ритма танцев вокруг друг друга. Из-за страха за Гарри, рисковавшего своей жизнью. Но это была ложь. Прозрачная, жалкая, которую её собственное сердце отказывалось принимать. Боль рвалась из другого места — из самой глубины, из тёмной, запретной кладовой души, где она только что увидела, как объект её тайного, ненавистного влечения бесцеремонно принадлежит кому-то другому. Она вспомнила, как неловко ёжилась и краснела, когда Джинни, взрываясь от негодования, защищала её и обкладывала Рона такими крепкими выражениями, что даже близнецы Уизли могли бы позавидовать. Но Джинни была единственной, кому на четвёртом курсе она, в конце концов, сдавленная грузом тайны, доверилась. Уизли догадалась сама. И кульминацией стал Бал. Тот самый Бал, где воздух дрожал от волшебных огней, музыки и всеобщего возбуждения. Тот самый Бал, где ей удалось на несколько часов забыться в крепких, надёжных объятиях Виктора, в его почтительном восхищении. Она кружилась в танце, её розовое платье развевалось, а она старалась не думать, просто чувствовать ритм. И тогда он появился. Малфой, щегольски одетый во всё чёрное, с иголочки, с Пэнси Паркинсон, прилепленной к его боку, как дорогое, ядовитое украшение. Брюнетка висела на нём, что-то шептала на ухо, и он усмехался в ответ — тем низким, бархатным смешком, что казался предназначенным только для неё. Гермиона не могла оторвать взгляд. Она ловила каждое их движение: как их руки сплетались, как они смеялись над чьей-то шуткой, закрывшись своим, слизеринским кругом, как они танцевали — близко, нагло, в унисон. Каждый их взгляд, каждый жест обжигал её изнутри раскалённой кочергой ревности, которую она отказывалась признать. Пока не подошла Джинни, вспыхивая рыжей молнией в своём ярком платье. — Эй, — прошептала она, появившись как из-под земли. — Ты сейчас не дыру, а целую шахту в нём просверлишь взглядом. — В её голосе не было упрёка, лишь удивление и тень понимающей усмешки. — Виктор, я украду свою подругу на пару минут? Срочное женское дело. — Конечно, — вежливо кивнул Крам и отпустил руку Гермионы с лёгким, почти незаметным сожалением. У Грейнджер сердце провалилось в пятки, а потом забилось с бешеной силой. Паника, острая и липкая, охватила её, пока они пробирались сквозь толпу в укромную нишу за колоннами, где пахло пылью и старой магией. — Ну? — спросила Джинни, прислонившись к холодному камню и многозначительно приподняв рыжую бровь. Её взгляд был острым, но не злым. — Что? — сглотнула Гермиона, отводя глаза и делая вид, что поправляет несуществующую морщинку на платье. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я. — Джинни покачала головой. — И, возможно, если бы не я, то все уже давно поняли. Твой взгляд говорит громче, чем весь оркестр. Гермиона опустила голову. Стыд сжег её изнутри. — Прости, — прошептала она, и это было единственное, что она смогла выжать из себя. — Я знаю, что это неправильно. Что он… что я… — О, Гермиона, — Джинни не выдержала и обняла её, её объятие было крепким, почти болезненным, согревающим. — Иногда мы не можем просто… приказать своим чувствам заткнуться и уйти. Даже если они приходят в самой нелепой, самой неудобной упаковке. Я не виню тебя. Они простояли так несколько минут — две девочки в бальных платьях, прячущиеся от всего мира с самой большой тайной одной из них. Музыка доносилась до них приглушённо, как из другого измерения. Потом Джинни тихо фыркнула, и её плечи затряслись от сдерживаемого смеха. — Знаешь, а я могу тебя даже понять, — призналась она, подмигнув сквозь. — Он ведь и правда, чёрт возьми, красавчик. С этим ангельским личиком и дьявольским характером. Гремучая смесь. А его фигура… — Джинни! — Гермиона аж поперхнулась, её щёки вспыхнули алым румянцем. — Что! — засмеялась Уизли уже в полный голос. — Это же правда! И ты это знаешь. — Её смех был заразительным и очищающим. И тогда Гермиона спросила самое главное, голос её был тонким, полным страха: — Ты… ты не злишься на меня? — Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как гиря. Джинни отмахнулась, будто смахивая назойливую муху. — Нет, конечно! — её голос снова стал твёрдым и ясным. — Ты же не выбирала влюбиться в него. И уж тем более не выходишь за него замуж, — она выразительно закатила глаза. — Когда Рон наконец пошевелит своими двумя извилинами и поймёт, что он слепой идиот, ты про Малфоя забудешь как о страшном сне. — Она высунула язык в неоднозначном, вызывающем жесте, и в её словах была не только сестринская злость, но и безоговорочная вера в то, что мир когда-нибудь встанет на свои места. Тогда, в тот момент, Гермиона так отчаянно хотела в это поверить. Хотела верить, что это просто юношеское помешательство, болезнь роста, которая пройдёт. Сейчас, в мрачной библиотеке, держа в руках его учебник, она понимала, насколько они обе ошибались. Эта «болезнь» оказалась хронической, неизлечимой и единственной, что давало ей силы дышать в самом сердце тьмы. И мысль о Джинни, где бы она ни была сейчас, вызывала в ней новую, острую боль — не ревности, а тоски по той простой, ясной дружбе, которая, возможно, была навсегда разрушена не только войной, но и выбором её сердца. Эти воспоминания были не просто ностальгией. Они были ключом. Они показывали, что эта связь, эта тяга не родилась в плену. Она тлела годами, под пеплом вражды и принципов. И теперь, в свете всего, что произошло, эти воспоминания наполнялись новым, горьким и бесконечно важным смыслом. Они доказывали, что её чувства — не просто продукт обстоятельств, стокгольмский синдром или отчаяние. Они были частью её самой, глубокой и неизбежной, как судьба. Мысль, тихая и коварная, как змейка, скользнула в её сознание: а что, если?.. Что, если сбежать? Не одна. Вместе с ним. Забрать Нарциссу, если та захочет. Использовать ресурсы Малфоев, чтобы исчезнуть. На край света. Туда, где нет ни Ордена, ни Пожирателей, ни этой вечной войны. Пусть все думают, что они погибли. Пусть её друзья скорбят о героине, а не презирают предательницу, связавшую жизнь с врагом. Это было бы… проще. Для неё. Для них. На миг эта картина — тишина, безопасность, просто жизнь — показалась такой ослепительно-привлекательной, что у неё перехватило дыхание. Но нет. Она резко, почти физически встряхнула головой, разбивая соблазнительный мираж. Она не из тех, кто бежит с тонущего корабля. Она — из тех, кто до последнего бьётся за него, латает пробоины, вычерпывает воду. Её место всегда было в самой гуще борьбы, даже если эта борьба теперь велась в самом сердце вражеской крепости. Она не сбежит. Но и не останется пассивной пленницей судьбы. Теперь с ней Драко, её шансы намного выше. Её борьба теперь будет другой. Более тихой, более хитрой, более личной. Она будет сражаться здесь. В этих стенах. Она будет впитывать каждую крупицу информации, как губка. Будет изучать сети влияния Малфоев, разгадывать тайны этой библиотеки. Она будет наблюдать, анализировать, планировать.  И возможно — о, как она надеялась на это «возможно»! — ей посчастливится найти не просто выход для себя. А ключ. Такой выход, который убьёт сразу двух демонов. Который сокрушит зло, спасая мир, за который погибли её друзья. И который даст шанс их любви, их ребёнку, этой невозможной, хрупкой надежде, что родилась на пепелище. Выход, где не нужно будет выбирать между долгом и сердцем. Где победа не потребует новой жертвы — них самих. Это была грандиозная, почти безумная цель. Уравнение со сотней неизвестных и нулевой вероятностью успеха. Но она была Гермионой Грейнджер. Её разум был её самым острым оружием. А теперь у неё была не абстрактная «правда», а конкретная, живая причина биться до конца — два сердцебиения в её груди вместо одного. *** Гермиона обедала на летней веранде, окутанной прохладной тенью вьющихся роз, но её внутренний мир был далёк от идиллии. Аппетит сегодня вёл себя как капризный, непредсказуемый союзник. Она ела — медленно, но методично, ощущая, как пища не приносит насыщения, а лишь разжигает какую-то странную, щемящую пустоту. Ей хотелось чего-то особенного, какого-то невозможного сочетания вкусов — то ли кислых ягод с морозного севера, то ли пряных маггловских специй, то ли просто… его присутствия за столом. Желание было смутным и мучительным, отражением общего состояния её души. Откусывая кусочек хлеба, её мысли неумолимо крутились вокруг одной оси: шпион. Слух о предателе в рядах Пожирателей, просочившийся от Тео, был не просто сплетней. Это была первая трещина в монолите, первый луч в кромешной тьме. «Нам на руку», — холодно констатировал её стратегический ум. Если Драко удастся вычислить его, или, что ещё лучше, контролировать эту утечку… Тогда она могла бы стать каналом. Не просто пассивной получательницей вестей, а активной передатчицей. Мостом между двумя мирами. Она даже допускала мысль, что сможет уговорить его помочь Ордену ресурсами. Золото Малфоев на зелья для Сопротивления — какая сладкая, ядовитая ирония. Но тут её мысль спотыкалась о глухую, непроницаемую стену. Она не знала, что он думает. Всё, что касалось его истинных убеждений, его отношения к Гарри, к «светлой стороне», к самой идее их борьбы, оставалось за семью печатями. Он служил Тёмному Лорду усердно, жестоко, эффективно. Был ли это страх, власть, искренняя вера в идеи чистоты крови, или всё вместе? Чувства к ней и ребёнок — достаточно ли этого груза, чтобы перевесить всю тяжесть его прошлого и долга? Он должен понимать. Её внутренний голос звучал почти отчаянно. Он должен видеть, что в мире, построенном Воландемортом, им нет места. Их ребёнок будет либо орудием, либо позорным пятном, либо жертвой. Никакого будущего, никакой семьи — только вечная игра, вечное притворство, вечная жизнь в тени гильотины. Тревога сжала её горло, сделав очередной кусок безвкусным и тяжёлым. Ей отчаянно, физически необходимо было его увидеть. Не как любовника в порыве страсти, а как собеседника, как союзника, как человека, принимающего решения. Увидеть его глаза, когда он будет говорить об этом. Поймать в них истину — будь то решимость, страх, цинизм или та самая, едва уловимая надежда, за которую она цеплялась. Один разговор. Честный. Без масок, без игры, без лжи. Только тогда она могла бы понять, стоит ли строить планы, надеяться, бороться… или готовиться к худшему. Она отложила вилку, её взгляд устремлённый в пустоту сада, был полон напряжённого ожидания. Она ждала не просто его возвращения. Она ждала разговора, который определит всё. И от этого ожидания вкус еды казался пеплом, а тишина веранды — звенящей, как натянутая струна перед боем. Ко всему прочему появились тянущие боли внизу живота, которые она усердно игнорировала, поставив эту проблему в очередь. Очень длинную очередь постоянных проблем. — Милая, я составлю тебе компанию? — донёсся усталый, но невероятно мягкий голос с порога веранды. Гермиона обернулась. В арочном проёме, залитая контровым светом, который делал её почти призрачной, стояла Нарцисса. Она выглядела измождённо — под глазами лежали фиолетовые, почти графитовые тени, а черты лица были заострены внутренним напряжением. Но при этом — непоколебимо элегантно. На ней было простое платье из плотного тёмно-фиолетового шёлка, которое не блистало вычурностью, а струилось по фигуре сдержанными, дорогими складками. На плечи был наброшен лёгкий кашемировый палантин цвета увядшей лаванды. Её волосы, обычно собранные в безупречную гладкую причёску, были отпущены, ниспадая почти до пояса серебристо-белым водопадом, лишь частично собранным у лица тонкой, тусклой заколкой из чёрного жемчуга. В этой нарочитой небрежности было больше усталости, чем кокетства. — Конечно, проходите, — улыбнулась ей Гермиона, и её улыбка была искренне радостной, лучом света в этом мрачном доме. Нарцисса бесшумно скользнула через веранду и опустилась в кресло напротив. Её движения были медленными, будто каждое требовало расчёта, но сохраняли врождённую грацию. Едва она коснулась сиденья, с тихим хлопком появилась Миппи. Домовиха, не поднимая огромных глаз, с лихорадочной почтительностью расставила на столе дополнительный фарфор, свежий чайник и тарелку с лёгкими, почти воздушными бисквитами. — Извини меня за то, что последнюю неделю практически не навещала, — начала Нарцисса, её пальцы беспокойно перебирали складки палантина. Она лёгким, будто невесомым движением откинула прядь волос за плечо — и в этот момент рукав платья сполз вниз, обнажив запястье. Гермиона замерла, чашка застыла на полпути к губам. На аристократически-бледной, почти прозрачной коже Нарциссы цветился огромный, откровенно свежий синяк. — Я прекрасно понимаю, что Люциус нуждался в вас гораздо больше, — быстро сказала Гермиона, не в силах отвести взгляд от этого странного пятна. — Миссис Малфой… что у вас на руке? Нарцисса вздрогнула, словно её хлестнули. Её глаза метнулись к запястью, и в них промелькнул испуг, стыд и мгновенная, ледяная маскировка. Она резко дернула рукавом, скрывая синяк. — Ох, это… пустяки, — отмахнулась она, но её голос потерял плавность, стал резковатым. — Просто лопнули сосуды.  Гермиона нахмурила брови, её аналитический ум мгновенно сложил пазл: Нарцисса, периодически исчезающая на дни, её неестественная, болезненная бледность, подавленное состояние, а теперь — явные следы на теле. Картина вырисовывалась отвратительная и чёткая. Она была чем-то больна. — Может, я могу как-то помочь? — спросила Гермиона тихо, но очень серьёзно, её взгляд пытался поймать и удержать убегающий взгляд женщины. Нарцисса закрыла глаза на долгую секунду, словно борясь с приступом тошноты или слез. Затем она глубоко выдохнула, открыла их, и в её взгляде была невыразимая усталость и что-то вроде благодарности. Она медленно протянула руку через стол и взяла руку Гермионы в свои — тонкие, холодные, чуть дрожащие пальцы. — Не трать на меня свои силы, дорогая, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Тебе и своих забот хватает. — Её взгляд мягко, по-матерински скользнул к животу Гермионы. — Как ты себя чувствуешь?  Гермиона сжала её руку в ответ, передавая без слов поддержку и понимание, которых та, казалось, так отчаянно жаждала. — Честно? По-разному, — призналась она, решаясь на откровенность. — Иногда — будто могу горы свернуть. А иногда… иногда кажется, что мир сжимается до размеров этой комнаты, и я задыхаюсь. Тошнота в одни дни не дает выйти из комнаты, а в другие я готова съесть целый торт за раз. Нарцисса мечтательно улыбнулась, и на миг в её глазах рассеялись тени, вернувшись в далёкое прошлое. — Это совершенно нормально, милая. Когда я носила Драко, то целый месяц не выходила дальше ванной. Люциус шутил, что я решила основать там свою резиденцию. Она сделала паузу, её пальцы бессознательно провели по синяку под рукавом, но теперь это движение казалось не защитным, а скорее связующим нить с памятью. — На самом деле, Драко был… очень долгожданным ребёнком. — Голос её понизился, стал исповедальным. — До Первой войны мы с Люциусом… пытались. Долго. У нас не получалось. Лекари разводили руками, зелья не помогали. — Она отхлебнула чаю, давая себе время. — А потом, спустя несколько месяцев правления Тёмного Лорда, в самый разгар… всего этого ужаса, я узнала, что беременна. И так боялась сказать Люциусу. Думала, время неподходящее, что он… не обрадуется, сочтёт обузой, даже разозлится. Нарцисса качнула головой, и на её губах играла горько-нежная усмешка. — Как же я ошибалась. Когда я набралась духу и сказала… он просто замер. А потом подхватил меня на руки и закружил, как безумный, прямо посреди гостиной. Кружил до тех пор, пока меня не затошнило, — она тихо рассмеялась, и этот смех звучал молодо и светло, будто пробиваясь сквозь годы страха и боли. — Он тогда был самым счастливым человеком на земле. Говорил, что это знак, что всё будет хорошо… — Её голос сорвался, и она глубоко, с дрожью вздохнула. — Это всё было так давно. В другой жизни. — Я… я и не знала, — тихо сказала Гермиона, её сердце сжалось от этой истории, такой простой, человечной и трагичной на фоне их нынешнего кошмара. — Да, Драко был случайностью. Но той случайностью, которую мы ждали как чуда. — Нарцисса сжала губы, и её взгляд снова стал острым, возвращаясь в настоящее. — Но вся моя беременность… она была ужасной. Постоянный страх, токсикоз, , слабость, стресс, угрозы… Я не хотела тебя пугать, — поспешно добавила она, видя, как глаза Гермионы расширяются. — Каждая ведьма переносит это по-своему. Тебе не о чем беспокоиться. Просто… просто знай, что я здесь.  — С количеством стресса в нашей жизни и этой полнейшей нестабильностью, есть отчего беспокоиться, — честно призналась Гермиона, её рука инстинктивно легла на живот. — Всё наладится, — сказала Нарцисса, и в её голосе прозвучала не просто пустая надежда, а стальная, выстраданная убеждённость женщины, прошедшей через ад и обратно. — Нужно время. — Она откинулась на спинку кресла, её взгляд устремлённый куда-то в прошлое. — Мы тоже не ожидали, что Первая война закончится так… внезапно. Казалось, тьма будет длиться вечно. А потом — просто закончилась. На время… — В этих последних словах звучала не радость, а горечь и усталая мудрость: ничто не длится вечно — ни добро, ни зло. И это знание было одновременно и утешением, и самым страшным предзнаменованием. — Я так на это надеюсь… — прошептала Гермиона, и в её голосе была не детская вера, а тяжёлая, выстраданная жажда чуда. — Но я так боюсь. За нас. За наше будущее. — Она сжала пальцы на краю стола, костяшки побелели. — Я не представляю, какой выход может быть. Как можно выйти из этой войны… и остаться вместе. И живыми. — Слова «вместе» и «живыми» прозвучали как два равноценных, но, казалось бы, взаимоисключающих условия. Нарцисса наклонилась вперед. Её усталость внезапно отступила, сменившись чем-то холодным, почти металлическим — материнской решимостью. — Дорогая, ты забываешь одну вещь, — сказала она тихо, но так чётко, что каждое слово падало, как капля ледяной воды. — На твоей стороне теперь не только я. — Её взгляд приобрёл странный блеск. — На твоей стороне — Драко. И, пусть и не совсем по своей воле… Люциус. — Она сделала паузу, давая этим именам повиснуть в воздухе, как занесённые клинки. — А их дуэт… это смертный приговор для любого, кто встанет у них на пути.  Затем её выражение слегка смягчилось, но не теплом, а печалью.  — Хоть они, к сожалению, редко действуют сообща… — Она отхлебнула чаю, будто смывая горечь с губ. — Знаешь, так было с МАКУСОЙ. Гермиона застыла. Чашка в её руке едва не пошатнулась. МАКУСА — Магический Конгресс Управления по Северной Америке — была легендой, кошмаром и неразгаданной тайной для Ордена. Одна из старейших, самых законспирированных и влиятельных организаций, почти мифический соперник Тёмному Лорду в первые годы его власти. Её внезапный, бесследный распад несколько лет назад был головной болью для всех аналитиков. — Что? — выдохнула она, голос был хриплым от потрясения. — Для нас это всегда было… абсолютной загадкой. Как они просто… рассыпались? Уголок губ Нарциссы дёрнулся в подобии улыбке, лишённой всякой радости. — Да. Это сделали Малфои. Люциус и Драко. — Но… как? — Гермиона не могла поверить. Это было слишком грандиозно, слишком… невозможно. — Это же была целая империя! — Именно поэтому их метод был элегантен, — ответила Нарцисса, и в её тоне появились отзвуки гордости, смешанной с глубоким, леденящим ужасом. — Люциус, используя свои дипломатические связи и старые долги, добыл личные вещи, волосы, обрезки ногтей у семи ключевых «лиц» МАКУСЫ. Они некоторое время играли их роли, настоящий мужчин они… вообщем не важно. — Она сделала паузу, наблюдая, как Гермиона впитывает этот урок подлинной, грязной войны. — Драко… Драко нашёл остальных. Вычислил их слабости: одного — через его зависимость от редкого зелья, другую — через её тайную семью в Германии, третьего — через его манию величия. Он сыграл на этих струнах, как виртуоз. Они тянули время, создавали проволочки, оттягивая любое серьёзное вмешательство организации. — Её голос стал ещё тише, почти шёпотом. — А когда члены этой древней организации поняли, что правление Тёмного Лорда собирается ввести открытые войска и рискует проиграть в открытом столкновении… Драко и Люциус уничтожили МАКУСУ изнутри, уничтожив сначала их лидеров, а позже все их связи, документы, активы. — Нарцисса взглянула прямо на Гермиону. — Разыграли всё так, словно 12 основных руководителей сбежали с казной, предав остальных. А оставшихся… запугали до полусмерти. Организация развалилась за месяц. Без единого громкого заклинания. Гермиона сидела, ошеломлённая. Её ум, воспитанный на идеях честного противостояния, с трудом переваривал этот виртуозный, циничный и абсолютно эффективный план. Это была не битва. Это была хирургическая операция по разложению, проведённая в темноте. И её провели те двое мужчин, от которых теперь зависела её жизнь и жизнь её ребёнка. Нарцисса, видя её бледность, накрыла её руку своей. Прикосновение было тёплым, но не утешающим — скорее, закрепляющим истину. — Милая, я не скажу, что прямо горжусь этим, — прошептала она, и в её глазах читалась вся сложность её положения: жена, мать, соучастница. — Но усвой этот урок раз и навсегда: Малфои… если они чего-то действительно хотят, если речь идёт о выживании семьи… они этого добьются. Любой ценой.  И эта фраза повисла в воздухе не как угроза, а как самое твёрдое, самое мрачное утешение, которое она могла предложить: у Гермионы и её нерождённого ребёнка теперь были самые опасные и самые преданные защитники в этом проклятом мире. Осталось только понять, какой ценой эта защита будет куплена в этот раз. — Спасибо за вашу поддержку, — ответила девушка, отводя взгляд к зарослям роз, словно ища в них опору. Её голос звучал тихо, но в нём слышалась не благодарность подчинённого, а признательность равной — женщины, принявшей трудный урок от другой женщины. Она быстро переменила тему, почувствовав, как разговор о будущем поднимает внутри неё волну паники, слишком близкой, слишком личной. — А как себя чувствует Люциус? — Ему уже значительно лучше, — ответила Нарцисса, прикрыв глаза на мгновение, и в этом жесте была не только усталость, но и облегчение. Но затем её губы, только что улыбавшиеся, сжались в тонкую, горькую линию. — Я всегда знала, что рано или поздно нам придётся платить, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели до Гермионы, словно признание, вырванное самой тенью. И словно её слова вызвали его. В арочном проёме, ведущем из дома, показалась высокая, прямая фигура. Люциус Малфой. Он действительно выглядел восстановившимся — щёки обрели цвет, взгляд был ясным и острым, как отточенный клинок. Но в его осанке, в том, как он держал в руке один-единственный, плотный пергаментный конверт с тёмно-красной сургучной печатью, читалось напряжение. Он замедлил шаг на пороге веранды, его бледно-серые глаза скользнули по Гермионе — холодный, оценивающий взгляд с ног до головы, задерживаясь на её лице, на её руке, лежащей на столе. В этом взгляде не было прежнего откровенного презрения, но была глухая, недоверчивая настороженность. Затем его взгляд перенёсся на Нарциссу. И что-то в нём дрогнуло, смягчилось, растаяло, как лёд под лучом единственного солнца. Смягчилось, но не растаяло до конца — осталась основательная, стальная опора. — Мисс Грейнджер, — поздоровался он, его голос был ровным, вежливым и безжизненным, как надгробная плита. — Признаться, удивлён, что вы интересуетесь состоянием моего здоровья. — Люциус! — оборвала его Нарцисса, и в её голосе прозвучала не ярость, а быстрая, усталая просьба: не сейчас. Не здесь. Он кивнул ей, коротко и почти незаметно, приняв упрёк. — Я пришёл не за этим, Цисси, — сказал он, и в обращении «Цисси» сквозь ледяную вежливость проступила та самая, редкая нота смирения и глубокой привязанности. Он выдохнул, и в этом выдохе была тяжесть, которую он не позволил себе показать иначе. Гермиона не могла оторваться от этой немой пьесы. Она поражалась, как он преображался рядом с женой. Этот надменный, жестокий тиран слушал её. Не перебивал. Искал в её взгляде одобрения или предостережения.  Она всегда считала его тираном или, по крайней мере, холодным прагматиком, который ценит в Нарциссе лишь древность рода и безупречную репутацию. Теперь она видела нечто иное — сложный, извращённый, но абсолютно реальный союз, спаянный годами, секретами, потерей и конечно любовью. Люциус переступил порог и протянул Нарциссе конверт. Жест был церемонным, но в нём читалась тревога. Нарцисса взяла его, её тонкие пальцы коснулись печати. — Но… почему? — вырвалось у миссис Малфой. — Не знаю, — резко оборвал он её, впервые взглянув на неё прямо. В его глазах не было ответа, лишь плоское, холодное раздражение от неизвестности. — Думаю, это своего рода проверка. Скорее всего, этот жалкий, трусливый пес Макнейр пустил ядовитый слух, когда увидел… нашу неожиданную гостью за обеденным столом. — Он снова оценивающе посмотрел на Гермиону, и в этот раз его взгляд был тяжёлым, как гиря. Затем он перевёл взгляд обратно на жену, и его тон снова изменился, стал деловым, стратегическим. — Но сейчас, Цисси, нам нужно думать не о причине, — сказал он тихо, но так, чтобы слышали обе. — А о том, как пережить этот вечер. — И в этих словах не было вопроса. Был приказ, план, признание того, что они все трое — хотели они того или нет — теперь в одной лодке, которая вот-вот войдёт в самый опасный водоворот. Гермиона сидела, охваченная леденящим онемением, пока её разум отказывался обрабатывать реальность. Она видела, как губы Нарциссы беззвучно шевелятся, перечитывая роковые строки, как пальцы Люциуса беспокойно постукивают по столу. Воздух на веранде сгустился, стал тяжёлым и едким. — Что… что происходит? — наконец вырвалось у неё, голос был сорвавшийся, хриплый от нарастающей паники. Они оба перевели на неё взгляды. Нарцисса — с бездонной, материнской жалостью, в которой было предчувствие боли. Люциус — со своим привычным, отполированным высокомерием, но теперь в нём читался и холодный расчёт. — Этим вечером мы принимаем гостей, — отчеканил Люциус, его слова падали, как капли ледяной воды. — И не просто гостей. Макнейр, Рабастан и Рудольфус Лестрейнджи, а также Яксли соизволили почтить нас своим присутствием, дабы отпраздновать смерть… — Люциус! — Нарцисса резко дёрнула его за рукав, её лицо исказилось от предостережения. Но было поздно. У Гермионы всё сжалось внутри. Сердце заколотилось, застучав в висках одним-единственным именем: Гарри?  Нет. Если бы убили Гарри, пиршество было бы у трона самого Воландеморта, а не здесь. Но это все равно не успокаивало, кто-то из дорогих ей людей мертв. — Цисси, она всё равно узнает. Так пусть уж лучше сейчас, чем упадёт в обморок перед нашими… почтенными гостями, — процедил Люциус, криво усмехнувшись. Он прищурил свои холодные глаза, изучая её реакцию как интересный, но потенциально опасный эксперимент. Нарцисса несколько секунд молча смотрела на него, потом на Гермиону. В её взгляде шла тихая борьба между желанием защитить и пониманием железной логики мужа. Наконец, она слабо, почти незаметно кивнула. Люциус выпрямился, его голос стал чётким, неумолимым, как приговор. — Аластор Грюм был убит сегодня на рассвете. Слова не ударили — они обрушились, как целая стена. Воздух вырвался из её лёгких в сдавленном, беззвучном всхлипе. Она схватилась за край стола, пальцы впились в дерево до боли. Губы задрожали, а перед глазами поплыли мутные круги, сквозь которые пробились предательские, жгучие слёзы. Не просто слёзы — это было извержение всего: горя, ярости, беспомощности. Аластор Грюм. «Грозный Глаз». Он был не просто одним из лидеров. Он был нервной системой, мозгом конспирации Ордена. Именно он выстраивал цепочки явок, шифры, систему «молчаливых сторожей». Без него Сопротивление ослепнет, оглохнет, станет неуклюжим зверем, которого легко загнать в угол. Это была катастрофа стратегического масштаба. И он был её другом. Не тёплым, как близнецы, не братским, как Рон и Гарри. Но наставником. Суровым, едким, невероятно компетентным. Именно он, хмурясь и ворча, решил учить её драться без палочки, когда стало ясно, что в ближнем бою её академические знания бессильны. Он показывал, как блокировать захват, как использовать вес противника, как бить в горло, в пах, в глаза — без волшебства, только жестокость и желание выжить. Он поддерживал её безумный план с Порт ключами, не хвалил, но одобрительно хмыкал. Он верил в её ум и стратегию, когда другие видели только старательную ученицу. И теперь его не было. Убит. И его убийцы придут сюда, в этот проклятый дом, чтобы пить вино и смеяться над его смертью. Она подняла на Люциуса глаза, полные немой, животной ненависти и такого отчаяния, что её всю трясло. Она искала в его лице хоть каплю понимания, сочувствия, признания этой потери. Но видела лишь холодную констатацию факта и расчётливую оценку её состояния. Для него Грюм был врагом, помехой, очередной сложностью. В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми, сдавленными всхлипами Гермионы, которые она отчаянно пыталась заглушить, кусая губу до крови. Нарцисса с сожалением погладила её по руке, в попытке успокоить. — Мисс Грейнджер, — голос Люциуса разрезал тишину, холодный и ровный, как лезвие гильотины. — Снимите, наконец, свои розовые очки. — Он слегка наклонил голову, и в его глазах вспыхнул едкий, намеренно подобранный огонёк. — Как говорят у вас, маглов. — Он знал, что это заденет, и добился своего. — И вспомните, что мы находимся на войне. А вы, и то, что вы носите под сердцем, — в её самом эпицентре. — Он отчеканивал каждое слово, вкладывая в них не угрозу, а беспощадную, унизительную констатацию факта. — Вам давно пора взять себя в руки. И не сходить с ума от каждой смерти на той стороне фронта. Нарцисса резко повернулась к нему, её взгляд стал ледяным и неодобрительным. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Люциус на этот раз игнорировал её молчаливый упрёк, его внимание было полностью приковано к Гермионе, как хищника к раненой добыче. Гермиона медленно подняла на него глаза. Слёзы ещё стояли в них, но теперь их вытеснило что-то более опасное — ярость, чистая и раскалённая. — Как вы? — процедила она сквозь стиснутые зубы, каждый слог обжигал губы. — Вам плевать на жизни всех, кроме своей? О, и ещё, простите, парочки избранных, кто вписывается в ваш аристократический альбом? — Она резко встала, стул с грохотом отъехал назад. — Мне вас жаль. Вы не знаете, что такое чувствовать по-настоящему. В вас нет ничего, кроме вашей ледяной, аристократичной спеси и бесчувственной тактики! — Гермиона! — вскрикнула Нарцисса, но её голос потерялся в накале страстей. Люциус не дрогнул. Только уголок его рта дёрнулся в мизерной, безрадостной усмешке. — Вы ошибаетесь, мисс Грейнджер, — ответил он по-прежнему ровно, но теперь в его голосе зазвучала стальная, опасная вибрация. — Во мне не меньше чувств, чем в вас. — Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла её. — Но моя бесчувственная тактика, как вы изволили выразиться, — это то, что позволило мне, моей жене и моему сыну остаться в живых. Не стать трупами на стене замка, не стать пленниками в чужих подвалах. Чувства губят. Разум — спасает. У Гермионы задрожали руки — не от горя теперь, а от невыносимой, тщетной злости. И это было лучше. Злость была щитом. Злость давала силы. — Ваша «спасительная» тактика сделала вашу же семью несчастной! — выкрикнула она, её лицо побагровело от натуги и ярости. — Вы заперли её в золотой клетке страха! Вы… — Моя семья… — перебил Люциус, и в его голосе впервые прорвалась трещина — не гнев, а что-то сдавленное, болезненное, но он не успел договорить. — ХВАТИТ! Голос Нарциссы прогремел, как выстрел, наполненный такой неожиданной, властной силой, что оба замолчали, буквально отпрянув. Она встала между ними, невысокая, но словно вырастая в этот момент до размеров самой фурии. Её лицо было бледным, но решительным. — Мы должны, наконец, понять одну простую вещь, — сказала она, глядя на них по очереди, и в её взгляде не было просьбы, а был приказ. — Что сейчас, в этот момент, мы — заодно. — Я вынужден быть «заодно», — язвительно, почти шёпотом, вставил Люциус, отводя взгляд в сторону, но уже не споря. Гермиона, всхлипывая и дрожа, медленно опустилась обратно на стул. Её энергия иссякла, оставив после себя пустоту и горечь. — Я тоже не горю желанием быть в одной лодке с вами, мистер Малфой, — выдохнула она, и в её голосе не было уже прежнего огня, только усталое, плоское отвращение. Тишина, которая воцарилась после, была горькой, тяжёлой, но уже не взрывоопасной. Они ненавидели друг друга. Они презирали мировоззрение друг друга. Но сейчас им предстояло разыграть спектакль для палачей. И для этого им пришлось, хотя бы на время, перестать быть врагами под этой одной, проклятой крышей. — Что ж, если вы закончили… — Нарцисса остановила на них свой взгляд — быстрый, пронзительный, полный той же стальной дисциплины, что была у профессора МакГонагалл, когда та разнимала драку в коридоре. — Нам пора обсудить предстоящий вечер… Гермиона бессильно опустила голову в ладони, ощущая, как тяжесть горя и ярости сменяется леденящей дозой реальности. — Как я понимаю, мне лучше не выходить сегодня из своей комнаты, — устало выдохнула она, голос её звучал приглушённо сквозь пальцы. Это было не предложение, а мольба о последнем прибежище. — Нет, Гермиона. — Ответ Нарциссы прозвучал мягко, но безапелляционно. — Сегодня мы не можем тебя просто запереть. Это вызовет больше вопросов, чем твоё присутствие. Люциус, стоявший у куста роз, повернулся.  — Наши… друзья, — произнёс он это слово с лёгким, презрительным акцентом, будто пробуя на вкус что-то горькое, — придут не только выпить за смерть Грюма. Они придут, чтобы посмотреть. На тебя. На «особенный трофей» моего сына. Слова его обрушились на неё, как ушат ледяной воды. Раньше, в те редкие и жуткие моменты, когда она оказывалась среди стаи Пожирателей, рядом был Драко. Да, он был тогда ледяной, отстранённой маской генерала Малфоя. Но эта маска была щитом. Он не позволял никому приближаться к ней слишком близко, отсекал похабные шутки Макнейра взглядом, своим телом закрывал её от слишком пристальных, голодных взглядов. Он был её тюремщиком и невольным защитником в одном лице. А сейчас его не было. Она оставалась почти одна в этом доме, который через несколько часов наполнится теми, кто сегодня отпразднует смерть её друга. Нарцисса и Люциус… они будут играть свою роль, отвлекаться, вести светские беседы. Смогут ли они, захотят ли они в нужный момент логично, убедительно вступиться за неё? Или сочтут, что несколько унизительных моментов — приемлемая цена за сохранение общей иллюзии? И тогда, сквозь пелену страха за себя, к ней пришло новое, острое и всепоглощающее осознание. Она положила руку на живот — не как на напоминание, а как на физическое подтверждение. Она была не одна. Внутри неё билось другое, крошечное, беззащитное сердце. Её страх мгновенно трансформировался. Это был уже не страх унижения или даже боли. Это был первобытный, животный ужас за жизнь своего ребёнка. За то, что её малыш, её ещё не рождённое будущее, окажется в одном помещении с теми, для кого он в лучшем случае — «полукровка», «ошибка», а в худшем — живой аргумент для пыток и шантажа. *** Гермиона стояла в главной столовой Малфоев — огромном, мрачном зале, где высокие, арочные окна уже отражали не дневной свет, а трепещущее пламя сотен свечей в массивных хрустальных канделябрах. Длинный стол из тёмного, почти чёрного полированного дерева был застелен белоснежной скатертью из тончайшего льна и ломился от холодного, блестящего серебра и хрусталя. Домовики, словно тени, уже всё расставили: пузатые графины с тёмно-рубиновым вином, хрустальные фужеры, блюда с замысловатыми закусками. Затем они бесшумно исчезли, оставив её одну в этом пышном, безмолвном склепе.  От этой тишины и ожидания тревога сжимала горло, а низ живота ныл тянущей болью. Пока никого не было, она прикрыла его ладонью и мягко, почти молитвенно, погладила — жест успокоения и немого обещания: всё будет хорошо. И тут она услышала звук. Не просто шаги, а тяжёлый, уверенный гул мужских голосов и стук каблуков по мраморному полу коридора. Сердце рванулось в бешеную гонку, ударяя где-то в горле, а по спине пробежал ледяной разряд адреналина. Она выпрямилась, отняв руку от живота, и приняла нейтральную, почти служебную позу. Первым в зал вплыл Люциус. Он казался преображённым: его платиновые волосы были безупречно уложены, а на нём был роскошный, тёмно-зелёный, почти черный бархатный кафтан с серебряным шитьем по обшлагам и высокому воротнику. Он широко жестикулировал тонкой, изящной тростью, что-то рассказывая с лёгкой, светской улыбкой. Рядом с ним, словно две мрачные глыбы, шли братья Лестрейндж — оба в чёрных, строгих, но дорогих мантиях, их лица были изрезаны шрамами и вечным, тупым презрением. Между ними, держась с видом начальника тюрьмы на прогулке, шагал Август Яксли. На нём была форма Пожирателя — чёрная, отутюженная до бритвенной остроты, а его холодные, выцветшие глаза быстро оценили обстановку, скользнули по столу, по Гермионе — бегло, без интереса, как по предмету мебели. И тут, отстав на полшага, словно гиена, идущая за львами, появился Уолден Макнейр. Он был в потрёпанном кожаном плаще поверх мантии, его волосы жирными прядями спадали на лоб. Он не слушал разговор. Его маленькие, запавшие глазки-буравчики мгновенно нашли её в полумраке. И его губы, влажные и мясистые, расползлись в мерзкую, понимающую ухмылку. Через минуту, словно тихая, умиротворяющая нота после диссонанса, в зал вошла Нарцисса. Она была воплощением ледяной, траурной элегантности. Её платье — из плотного чёрного шёлка с ослепительно белыми, геометрическими вставками на корсаже и рукавах — сидело на ней безупречно, подчёркивая хрупкую, но несгибаемую линию плеч и талии. Её белые волосы были убраны в сложную, но строгую причёску, а на шее сверкало единственное украшение — тонкая серебряная цепь с тёмным, почти чёрным камнем. Её появление немного разрядило атмосферу, но для Гермионы она была теперь не просто союзницей, а центром хрупкого равновесия, единственным живым щитом в комнате, полной хищников. Атмосфера за столом была густой, как туман над болотом, и такой же ядовитой. Свечи отбрасывали длинные, пляшущие тени на высокие потолки, а свет, казалось, избегал лица Гермионы, оставляя её в полумраке у дальней стены, где она стояла, притворяясь невидимой частью обстановки. Макнейр, словно трактирный забулдыга, опрокинул содержимое своего бокала в горло одним глотком и небрежно махнул им в сторону Гермионы, даже не глядя на неё — унизительный жест, как для собаки. Гермиона сжала зубы, чувствуя, как по спине пробегает мелкая, предательская дрожь. Она отвернулась к низкому столику с графинами, её пальцы впились в собственные ладони, пока она не почувствовала боль, способную заглушить страх. Она подняла хрустальный графин, который в её руках казался внезапно невыносимо тяжёлым, как целый мир унижений, и медленно направилась к нему. Уолден, не отрываясь, следил за её движениями — не как за служанкой, а как за дичью на водопое. И когда она уже почти подошла, он внезапно, с молниеносной для своего телосложения скоростью, впился пальцами в её запястье. Его хватка была крепкой, липкой от вина и пота, отвратительно живой. Гермиона вздрогнула, как от удара током, и резко, с силой, вырвала руку, едва не уронив графин. Она отпрыгнула назад, к своему месту у стены, её дыхание спёрлось в груди. Графин остался у Макнейра, и он сам с удовольствием налил себе, его ухмылка стала ещё шире. Нарцисса, всё это время делающая вид, что с вежливым интересом слушает что-то между Люциусом и Яксли, наконец тихо выдохнула. Её пальцы, лежавшие на столе, слегка пошевелились — единственный признак внутреннего напряжения. Макнейр, словно почувствовав свою безнаказанность, вклинился в разговор мужчин, которые с натянутой вежливостью обсуждали предстоящий помпезный приём в честь дня основания Министерства. Все — Яксли, Лестрейнджи, даже Люциус — держались в рамках холодной, светской условности. Только Уолден вёл себя как слон в посудной лавке, проявляя явное, наглое неуважение к хозяевам дома. С почтением он относился лишь к Яксли, ловил его взгляд, искал одобрения — ведь тот был его прямым начальником и источником власти. И снова он повернулся, поманив Гермиону властным движением руки. А затем, будто нечаянно, но с слишком театральным размахом, уронил пустой бокал на пол. Хрусталь взвыл и разлетелся на тысячи острых, сверкающих осколков, рассыпавшись прямо у её ног. — Уолден, — голос Люциуса разрезал тишину. Он произнёс это со скучающим, превосходительным видом, даже не повернув к нему головы до конца. — Этот набор эпохи Возрождения стоит больше, чем три твоих дома, вместе взятых. И старше, чем весь твой род, едва прослеживаемый в истории. Так будь же воспитан в чужом доме. Хотя я и понимаю, — он слегка наклонил голову, и в его голосе зазвучала ядовитая жалость, — что тебя, видимо, не удосужились обучить нормам этикета там, где ты вырос. Братья Лестрейндж почти синхронно приподняли брови — жест, полный немого, аристократического презрения. Даже Яксли не смог сдержать кривую, короткую усмешку — ему, карьеристу из среднего класса, тоже было сладостно видеть, как грубияна ставят на место истинным патрицием. Глаза Макнейра мгновенно налились кровью, а лицо побагровело от униженной ярости. Он заметно напрягся, его кулаки сжались. И тут, опережая взрыв, вмешалась Нарцисса. — Люциус, дорогой, ты же знаешь, что для нас это сущая безделица, — мягко, почти ласково сказала она, её голос был успокаивающим бальзамом после кислоты мужа. Она щелкнула пальцами, и домовиха тут же материализовалась, начиная беззвучно убирать осколки. — Не стоит портить вечер из-за пустяков. Но Макнейр, уязвлённый вдвойне, не сдавался. — Зачем же звать домовиков, — прошипел он, его взгляд впился в Гермиону, — когда с нами грязнокровка? Пусть она уберёт. Ей не впервой ползать на коленях. — Потому что, дорогой друг, — тут же парировал Люциус, его язвительность стала тоньше и острее, — в нашем доме много прислуги, и каждая занимается строго своей работой. Мы не смешиваем функции. Это признак порядка. И цивилизации. Напряжение вновь натянулось, как тетива. И тут, видя, что спор может зайти слишком далеко, Родольфус Лестрейндж грубо встрял, стукнув кулаком по столу: — Хватит разговаривать! Давайте лучше выпьем! — Его вмешательство было неуклюжим, но эффективным, сбивающим накал.  Макнейр, буквально фыркая от злости, всё же отвёл взгляд и схватился за новую порцию вина. Люциус, играя роль гостеприимного хозяина, поднял бокал. Хрусталь звонко встрепенулся. — За успех нашей… общей цели, — произнёс он, его голос звучал гладко и неискренне. — И за мастерство, с которым был устранён один из самых надоедливых шершней в улье Сопротивления. Аластор Грюм всегда был до глупости самоуверен. Это его и сгубило. — Самоуверенность — роскошь для живых, — хрипло вставил Рабастан Лестрейндж, отхлёбывая вино большим глотком. Его брат, Родольфус, лишь беззвучно усмехнулся, его взгляд блуждал по комнате с тупым, хищным интересом. Они обсуждали смерть человека, как достижение. Как очередную медаль или кубок на полке. Как охотники хвастаются пойманной дичью. Когда мир стал таким? Почему на её век пришлось это зло? Гермиона вдохнула побольше воздуха, сжав кулаки. Она старалась успокоится, но выходило не особо хорошо. Яксли, сидевший с идеально прямой спиной, кивнул, едва касаясь бокала губами. — Операция была чистой. Докладывают, его сеть на севере парализована. Теперь они будут метаться, как тараканы без пастыря. — Его тон был деловым, лишённым злорадства, что делало его слова ещё страшнее. Орден снова мог ослабнуть. Они ведь только начали добиваться успехов, а теперь без Грюма могли откатиться назад. Именно тогда Макнейр, до этого молча ковырявший ножом в мясе, поднял глаза. Не на Люциуса, не на Яксли. Прямо на Гермиону. Его взгляд полз по ней, липкий и медленный, от лица к плечам, к скрещённым на животе рукам. — Интересно, — начал он, его голос был сиплым, как пила по ржавому железу. — А что думает по этому поводу наша… почётная рыбка? У неё же, наверное, было своё мнение о старике Грюме. Он же их всему учил? — Он ухмыльнулся, обнажив желтоватые зубы. В воздухе повисла тяжёлая пауза. Все взгляды медленно, нехотя переметнулись на Гермиону. Нарцисса, сидевшая напротив мужа, замерла с бокалом в руке, её пальцы побелели. Люциус не меняя выражения лица, лишь слегка нахмурил брови, но в его взгляде читалось молчаливое предостережение Макнейру. — Ну что же ты молчишь? Тебя же обычно не заткнуть! — Макнейр загрохотал, его смех был влажным, булькающим звуком, заполняющим тишину. — Слово дашь — десять заберёшь! А сейчас воды в рот набрала, грязнокровка? Или подробности не интересуют? — Он прищурился, наслаждаясь её молчанием. — Знаешь, как он сдох? Гермиона сделала глубокий, дрожащий вдох, пытаясь наполнить лёгкие не воздухом, а холодом, сталью, безразличием. Она мысленно твердила мантру: он ничего не сделает. Я под защитой. Я оплачу Грюма потом. Потом. Но Макнейр не ждал ответа. Он облизнул губы, его глаза загорелись грязным восторгом рассказчика. — Яксли — он гений, я всегда говорил! — он кивнул в сторону начальника, тот не выразил ни одобрения, ни отвращения. — Придумал ловушку — гениальную. Заманил его в старую конюшню во время боя под предлогом, что там прячут раненых детей. А когда Грюм ворвался внутрь сработало новое изобретение Долохова! — Макнейр резко сжал кулак в воздухе. Он смаковал каждое слово, его взгляд прилип к лицу Гермионы, ловя малейшую реакцию. — И он вспорол его толстое брюхо и вырвал кишки. Прямо на его же глазах. А он ещё живой был. Смотрел. — Макнейр внезапно нахмурился, изображая что-то вроде уважения. — Но знаешь, что самое смешное? Он не просил о пощаде. Ни звука. Только смотрел и орал от боли. Оказался крепким старикашкой. Особый Аврор. А теперь его тело висит, как особый трофей на стенах Хогвартса. Картина, которую он рисовал, была настолько чёткой, настолько жестокой, что воображение Гермионы немедленно, против её воли, дорисовало её в мельчайших, чудовищных деталях. Она увидела знакомое хмурое лицо Грюма, искажённое не криком, а немым шоком и болью. Услышала тихий, влажный звук. Почувствовала запах крови и старого сена. Комната резко накренилась, поплыла. Свечи расплылись в мутные оранжевые пятна. Тошнота, до этого тихо клокотавшая где-то глубоко, подкатила к горлу горячей, неудержимой волной. Она сжала челюсти, вцепилась ногтями в ладони, но тело её предало. Спазм согнул её пополам, и всё, что она съела за этот чёртов день, вырвалось наружу с тихим, жалким звуком, разливаясь на безупречно отполированный паркет прямо посреди столовой. Наступила мёртвая тишина, нарушаемая лишь её прерывистыми, унизительными всхлипами. Нарцисса резко отвела взгляд в окно, её лицо застыло в маске ледяного отстранения, но под столом её рука, должно быть, сжималась в бессильном кулаке. Помочь она не могла — только выдать её своим участием. Люциус слегка откинулся на спинку стула, его лицо было непроницаемо, но в глазах пробежала быстрая, словно молния, мысль — расчёт, оценка ущерба, раздражение. Первым нарушил тишину Родольфус Лестрейндж, фыркнув: — Фу. Грязное создание. И аппетит портит. Это, казалось, вывело Люциуса из ступора. Его лицо исказила гримаса чистого, аристократического отвращения. — О, Салазар, — прошипел он, больше себе, чем кому-либо. — КВОНКИ! Эльф с непропорционально маленькими, испуганными глазами появился с таким треском, будто пытался разорвать пространство. Он замер, уставившись на лужу. — Немедленно убери за… этой грязнокровкой, — сквозь зубы выдавил Люциус, даже не удостоив Гермиону взглядом. Его приказ был не просто указанием — это был спектакль, демонстрация власти и дистанции для гостей.  Пока эльф суетился, шепча заклинания, гости, будто ничего не произошло, вернулись к разговору. Теперь они обсуждали распределение ресурсов, новые облавы, слабости Ордена. Их слова проплывали мимо Гермионы, как шум из другого измерения. Она стояла, прислонившись к холодной стене, её всё ещё трясло от спазмов и унижения. Тело горело стыдом и яростью. И сквозь эту ярость она ловила на себе взгляд Макнейра. Он не сводил с неё глаз, его ухмылка сменилась задумчивым, изучающим выражением. Он что-то вычислял. Искал следы её слабости. В этот момент, будь у неё в руках палочка и хоть капля магии, она не задумываясь пустила бы в него самое тёмное заклятие. Нет, сначала она бы отрезала ему язык. Потом вырвала бы глаза, чтобы он не видел её больше никогда. И только потом, насладившись его беззвучным криком, послала бы зелёный свет прямо в сердце.  Эта мысль была единственным, что согревало её изнутри ледяным, смертоносным огнём.  Тряска понемногу отпускала её, оставляя после себя пустоту и леденящий озноб. Она стояла, уставившись в одну точку на гобелене за спиной Люциуса, пытаясь раствориться в узорах, стать невидимой. Но Макнейр, казалось, поставил себе цель. Разговор гостей плавно перетёк к обсуждению «чистки» магических поселений. Яксли что-то сухо доносил, а Макнейр, словно между делом, снова обратился к ней. Но теперь не с ядом, а с притворной, слащавой заботой, которая была в тысячу раз унизительнее. — А знаете, — начал он, отхлёбывая вино и не глядя на неё, — я вот думаю… нашей бедной подружке Поттера, наверное, не по себе. Испугалась, бедняжка. Стоит там, вся бледная. — Он наконец повернул к ней голову, его выражение было преувеличенно-участливым. — Люциус, не слишком ли ты суров? Может, прикажешь ей присесть? Как недавно было? Все взгляды снова прилипли к ней. Предложение было адским. Сесть за этот стол, среди них? Люциус замер. Он бросил быстрый взгляд на Нарциссу, но та смотрела в свою тарелку, её лицо было каменным. — Она не нуждается в поблажках, Уолден, — наконец произнёс Люциус, его голос звучал чуть более резко, чем нужно. — Она знает своё место. — Место, место… — закатил глаза Макнейр, разводя руками. — Да мы все здесь свои, разве нет? Разве неделю назад она сидела с вами за одним столом?  Яксли поднял бровь. Лестрейнджи перестали жевать. Макнейр не утверждал ничего. Он намекал. И этот намёк был страшнее любой прямой угрозы. Гермиона почувствовала, как кровь отливает от лица, сменяясь ледяным потом. Он видел. Или догадывался. И теперь играл с ней, как кошка с мышью, проверяя реакцию её, Люциуса, Нарциссы. — Мои методы воспитания не нуждаются в твоих сомнениях, Уолден, — холодно отрезал Люциус, и в его голосе зазвенела сталь. Он ударил ножом по краю тарелки, тихий, но пронзительный звук разрезал напряжённость. — Методы… — пробормотал он, делая вид, что отступает, и отхлёбывая вино. Затем его взгляд снова упал на Гермиону. Он изучал её лицо, её шею, скулы. И в его взгляде появилось что-то новое — не злорадство, а почти клинический интерес. — Кстати, о внимании… Люциус, а покажи-ка нам свою знаменитую коллекцию! — воскликнул он с фальшивой сердечностью. — Тот новый артефакт, что ты приобрёл?  Люциус, сохраняя ледяное спокойствие, кивнул. Через мгновение домовик принёс небольшую, но тяжёлую шкатулку из тёмного дерева. Внутри, на чёрном, как бездна, бархате, лежал изогнутый, неестественно тёмный кинжал. Рукоять была грубо выточена из человеческой кости, а в мутном, похожем на застывший гной камне пульсировал тусклый, больной свет, будто чьё-то запертое страдание. — Кинжал Сквернословия, — безжизненно, как заученную лекцию, провозгласил Люциус. — Каждое ранение наносит жертве не только физическую боль, но и… заражает её сознание навязчивыми, кошмарными мыслями. Вызывает видения самых глубоких страхов. Очень эффективен для… раскрытия упрямых умов. Макнейр свистнул сквозь зубы, но его восхищение было фальшивым, театральным. Он встал и шагнул в сторону Гермионы, слишком близко, нарушая любое личное пространство. — Красота, правда? — прошипел он, обращаясь уже напрямую к ней. Его дыхание пахло вином и гнилью. — Чувствуешь? Он как будто дышит. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по её замершему лицу, а потом вернулся к Люциусу с притворным любопытством. — А что, Люциус, может, стоит… проверить на ней? Посмотреть, какие кошмары прячутся в голове у самой умной ведьмы её поколения. Слова повисли в воздухе, острые и смертельные. Все повернулись к Гермионе. В её жилах застыл лёд. Она почувствовала, как подкашиваются ноги, а мир сузился до этого тёмного лезвия и ухмыляющегося лица Макнейра. Краем глаза она увидела, как Нарцисса вцепилась в свою вилку с такой силой, что костяшки пальцев побелели, а тонкое серебро слегка погнулось. И тогда заговорил Яксли. Он отодвинул тарелку, его бледные, невыразительные глаза уставились на Люциуса. — Неплохая идея, — произнёс он ровным, лишённым эмоций голосом. — Я слышал, что твой сын, несмотря на все свои… усилия, так и не смог извлечь из её памяти ничего действительно ценного об Ордене. — Он слегка наклонил голову. — Возможно, его методы были слишком мягки. Этот артефакт… мог бы прояснить картину. Атмосфера накалилась до предела, вот-вот готовая разрядиться взрывом. Давление в комнате стало физически ощутимым. Гермиона не дышала. Люциус медленно повернулся к Яксли. Его лицо было маской из мрамора, но глаза метали молнии. — Ты неверно информирован, Август, — прозвучало ледяным, отточенным как клинок тоном. — Мой сын прекрасно знает, как выполнять свою работу. — Он поднялся со стула и сделал шаг, неосознанно встав между гостями и Гермионой. — И как бы лично я не хотел полюбоваться на крики и муки этой… мерзкой грязнокровки, — он выплюнул слово с подчёркнутым презрением, — она не моя игрушка. Она — личная собственность и ответственность моего сына. И пока он не отозвал свои права, никто не имеет к ней касаться, к моему сожалению. Это была голая, циничная правда, высказанная как последний аргумент. Она — вещь Драко. Троньте её — бросите вызов ему. Но Макнейр, опьянённый вином, собственной наглостью и ненавистью, не унимался. — О, думаю, Драко будет не против поделиться, — язвительно вставил он. — Ради общего дела. Мы же все служим Темному Лорду. И тогда раздался тихий, но абсолютно чёткий звук — вилка, поставленная на фарфор. Все взгляды переметнулись на Нарциссу. Она медленно поднялась. Её лицо было смертельно бледным, но поза — непоколебимо прямой. — Господа, — произнесла она, и её голос, обычно мягкий, звучал с непривычной, металлической твёрдостью. — Прошу меня извинить. Состояние моего здоровья… сегодня оставляет желать лучшего. Боюсь, я вынуждена удалиться в свои покои. Люциус, словно получив сигнал, мгновенно подошел к ней, демонстрируя полную солидарность. — Нарцисса я не могу оставить тебя в таком состоянии одну, — сказал он, и в его тоне не было места для возражений. — Ужин, к сожалению, придётся завершить. Моей жене необходим покой. — Его взгляд скользнул по Яксли и Лестрейнджам, давая понять, что вопрос закрыт. Яксли, прагматик до мозга костей, лишь кивнул и отодвинул стул. Лестрейнджи, ворча, последовали его примеру. Только Макнейр неохотно отошел, его лицо исказила гримаса злобного разочарования. Он на прощанье бросил Гермионе взгляд, полный немого обещания. — Конечно, Люциус, — сказал он громко, но его слова звучали фальшиво. — Семья всегда важнее всего. — И в этой фразе прозвучал не одобрение, а ядовитый намёк. Когда последний отзвук шагов затих в коридоре, а тяжёлая дверь в прихожую закрылась с глухим, окончательным стуком, в Гермионе что-то щёлкнуло. Сдерживающая её ледяная оболочка воли, страха и ненависти треснула. Она не пошла — она рванула. Резко развернувшись, она выскользнула через потайную дверь для прислуги в боковой стене столовой — дверь, которую она заметила два месяца назад во время уборки. Тёмный, узкий коридор, пахнущий пылью и воском, проплыл мимо в тумане её слёз. Она не чувствовала ног, не слышала ничего, кроме бешеного стука собственного сердца в ушах. Ворвавшись в комнату, не свою, Драко, она с размаху захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, как будто запирая снаружи весь только что пережитый кошмар. Её грудь вздымалась в немом, судорожном рыдании, которое ещё не находило выхода. Здесь она чувствовала себя безопаснее, а ещё было ощущение его присутствия рядом. В комнате витал его аромат. А потом все эмоции обрушились. Она доплелась до кровати и рухнула лицом в подушку, в её плотный, прохладный шёлк. И тогда сдержанность лопнула. Из её горла вырвался не крик, а тихий, надрывный, животный стон, заглушённый тканью. А за ним — поток. Она плакала. Не изящно, не тихо. Она рыдала — всхлипывая, задыхаясь, её тело содрогалось в конвульсиях горя. Это были слёзы по Аластору Грюму — по его суровой, неловкой доброте, по его хриплому голосу, объяснявшему, как вывернуть руку противнику, по его молчаливому кивку, который значил больше любой похвалы. По его одинокой, жестокой смерти, о которой так грязно и похотливо рассказывали за столом. Но это были и слёзы страха. Страха от прикосновения, взгляда Макнейра, от ощущения холодного металла кинжала в метре от её кожи, от осознания собственной абсолютной беззащитности. От ужаса, что её ребёнок может родиться в мире, где такие вещи — норма. Это были слёзы ярости. Ярости на собственную слабость, на тошноту, которая её выдала, на немоту, в которую её загнали. Ярости, которой не было выхода, кроме как в этом мокром от слёз и слюны шёлке. И это были слёзы безысходного, горького одиночества. Вокруг были люди — враги, вынужденные союзники — но не было друга. Не было Гарри, с его упрямой верой. Не было Рона, с его неловкими попытками утешить. И не было Драко — её тюремщика, якоря и самой большой слабости. Она била кулаком по матрасу, захлёбывалась собственными слезами, позволяя всей боли, всему ужасу, всей накопленной горечи выйти наружу. Это был неконтролируемый, необходимый шторм. Её тело, напряжённое до предела несколько часов, наконец сломало плотину. Она плакала, пока не перестало хватать воздуха, пока глаза не опухли и не начали жечь, пока судорожные вздохи не сменились долгими, прерывистыми всхлипами. И только когда силы окончательно оставили её, она затихла, лежа в полной темноте комнаты, прислушиваясь к тиканью старинных часов и отдалённому, собственному, успокаивающемуся сердцебиению, которое теперь делила с кем-то ещё. *** Девушка механически ворошила вилкой еду в тарелке, не чувствуя ни вкуса, ни голода. Мысли её были далеко — в ледяных пустошах Антарктиды, где, возможно, прямо сейчас замерзал или проливал чью-то кровь Драко. Левая рука её, будто сама по себе, лежала на животе, совершая лёгкие, почти неосознанные круговые движения. Под тканью платья уже прощупывался небольшой, но упругий, несомненный изгиб. Его ещё можно было скрыть свободным кроем или тёмными тонами, но он был там — живой, растущий, её главная тайна и её главная уязвимость. Воспоминания, которые часто стали её беспокоить, вновь всплыли не к месту: её мама, смеясь, рассказывала, как во время беременности с Гермионой её живот был «огромным, как шар». Они с отцом даже шутили, что ждут близнецов. Сейчас эта семейная история казалась не милой, а пугающей. Гермиона отчаянно надеялась, что эта «щедрость» природы не передалась ей по наследству. Чем заметнее она станет, тем ближе катастрофа. И тут мир взорвался. Сначала — оглушительный РЁВ, который не столько услышала, сколько почувствовала всем телом: ударная волна вздрогнула стёкла в окнах, задрожала люстра, а в ушах зазвенело и заложило. Она инстинктивно вжалась в кресло, зажмурилась, прижала ладони к ушам. Ещё не успев осознать, она услышала второй удар, третий — глухие, сокрушающие, уже ближе. Это не было похоже на магию дуэлянтов. Это было нападение. Штурм. Адреналин вколотился в кровь, вытеснив все мысли. Она сорвалась с места и бросилась к окну, вцепившись в подоконник. Но с этой стороны — ничего, только колышущиеся от сотрясения ветви деревьев. А потом донёсся крик — не один, множество голосов, сливающихся в один пронзительный вопль ужаса, ярости и боли. Кричали у ворот, у восточного крыла. Кто-то напал на особняк. Мысли помчались вихрем: Орден? Раскол среди Пожирателей? Месть? Неважно. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди, а ноги уже несли её прочь от окна, от этой смертельной ловушки. Инстинкт повёл её не к выходу, а к комнате Нарциссы. Она влетела в покои, но они были пусты. Постель заправлена, воздух пахнет лавандой и тишиной. Полдень…Сад! Нарцисса часто в это время ухаживала за своими редкими, капризными орхидеями в зимнем саду или в оранжерее. Это было её личное, тихое убежище. Гермиона развернулась и побежала обратно по коридору, её шаги глухо отдавались в пустоте. Где-то внизу гремели выстрелы заклинаний, звенело разбивающееся стекло, кричали мужские голоса. Ей нужно было найти Нарциссу. Сейчас. Она прижала руку к животу, уже не поглаживая, а защищая, прикрывая, и побежала к лестнице, ведущей в сад, в самое сердце нарастающего ада. — Чёрт! — выругалась она, её голос прозвучал хрипло от нахлынувшей паники.  Рука инстинктивно потянулась к бедру, где когда-то лежала её палочка, но наткнулась лишь на складки платья. А на запястье давил холодный, бездушный металл браслета, напоминая о её бессилии. Но сердце сжималось не от страха за себя, а от леденящего ужаса при мысли о Нарциссе. Та была уязвима где-то там, в этом аду. Она рванула к лестнице, почти сползая по мраморным ступеням вниз, на первый этаж. Гул битвы становился оглушительным: свист рассекаемого воздуха, оглушительные взрывы, рёв разрушаемых каменных стен, крики — командные, боевые, предсмертные. Подбежав к высокому арочному окну в боковом коридоре, она прильнула к стеклу. На лужайке перед домом, в клубах дыма и магических вспышек, Пожиратели, охранявшие поместье, сражались с… — О, нет… — вырвалось у неё тихим, безнадёжным стоном. Это был Орден. Конечно. Кто же ещё? И конечно, они выбрали идеальный, чёртов момент — Драко пропадает во льдах Антарктиды, а Люциус вчера вечером отбыл «по срочным делам» в Америку. Они атаковали обезглавленную крепость. Её глаза лихорадочно метались, выискивая в гуще схватки белые волосы, строгую фигуру в садовом платье. Нарциссы не было видно. На полу первого этажа, прямо в холле, лежал, скрючившись, мужчина в чёрной маске Пожирателя, парализованный каким-то заклятием, только глаза бешено бегали. — ГЕРМИОНА! Знакомый голос, прорезавший хаос, как луч света сквозь грозовые тучи. Она обернулась. Это была Тонкс. Настоящая, живая. Её волосы, мгновенно сменив пепельно-серый цвет на ядовито-розовый, казались невозможным, чудесным пятном жизни в этом коридоре смерти. Тонкс подбежала и вцепилась в неё, и Гермиона схватила её в ответ — крепко, почти до боли. — Знаю, сейчас не время для обнимашек, но, блин, я так по тебе скучала! — выпалила Тонкс, и её голос сорвался на полусмех-полувсхлип. Слёзы катились по её перепачканной сажей щеке. — Идём, мы вытащим тебя отс… Она не договорила. Со стороны лестницы взметнулся ослепительно-красный луч. Он пришёлся в стену прямо рядом с ними, вырвав кусок штукатурки и дерева. Но отдача, оглушительная взрывная волна, отшвырнула Тонкс, как тряпичную куклу, в противоположную стену. Она ударилась с глухим стуком и обмякла. Не успела Гермиона вскрикнуть, как второе заклятие — резкое, режущее — ударило её в грудь. Она не почувствовала боли, только невероятную силу, подбросившую её в воздух. Она пролетела через весь коридор и врезалась спиной в массивный дубовый шкаф. Раздался громкий треск — то ли дерева, то ли её собственных костей. Жгучая, ослепляющая боль пронзила левую ногу, скрутив всё тело в судороге. В полёте, чисто инстинктивно, она прижала обе руки к животу, скрючившись в защитном клубке вокруг самой ценной, самой хрупкой жизни. Тонкс, отряхнувшись, уже вскочила на ноги. Её лицо исказила ярость. — НЕТ! — закричала она тому, кто стрелял, и ринулась вперёд, палочка её выплевывала поток серебристого огня. Нападавший — огромный Пожиратель в рваном плаще — отпрыгнул, и они, обмениваясь заклятиями, вынесли бой на улицу, в пекло основной свалки, скрывшись из виду. Внезапная тишина в опустевшем коридоре была звенящей и обманчивой. Гермиона, с трудом отлепившись от шкафа, попыталась встать. Левая нога подкосилась, неся адскую боль. Она посмотрела вниз и ужаснулась: нога ниже колена уже неестественно распухла. Перелом или вывих. Рука, потянувшаяся к пульсирующему виску, наткнулась на что-то липкое, тёплое и мокрое. Она отдернула пальцы: они были красными. На макушке, в волосах, зияла рваная, сочащаяся кровью рана от удара об угол шкафа. Она осталась одна, раненая, без магии, в эпицентре битвы. И где-то в этом доме или саду была Нарцисса. И где-то там, за стенами, сражался Орден. Путь к спасению лежал через поле боя, на которое она не могла выйти.  Только адреналин помог ей наконец встать. Девушка выглянула в проём двери, ведущей в сад. Хаос там был апокалиптическим. Только в этой части не меньше десяти человек — знакомые лица, измождённые, но яростные — сражались за каждый дюйм пространства. За её свободу. И в этот самый момент она услышала дикий, торжествующий вопль одного из Пожирателей: «Активирую метку!» Он задрал рукав, и на его предплечье вспыхнул кроваво-красный свет Черепа со Змеёй. Сигнал. Сейчас, сию секунду, из всех щелей выползут новые маски, и её друзья, её семья, будут окружены и перебиты. Из-за неё. — Вот ты где! — раздался взволнованный, сдавленный крик позади. Гермиона обернулась. В конце коридора, прижимаясь к стене, стояла Нарцисса. Её платье было в пыли, волосы растрёпаны, но в глазах горел не страх, а острая, лихорадочная радость от того, что она жива. — Слава Салазару! — она бросилась к ней, но замерла в двух шагах, ахая, увидев кровь на её голове и неестественный угол ноги. — Ты… ты ранена?! И тут внутрь, из пролома в стене, ввалился он. Рон. Её Рон. Он стал шире в плечах, жестче в очертаниях — не мальчик, но еще не совсем мужчина, застывший в мучительном переходе. Лицо, когда-то веснушчатое и открытое, теперь было в грязи, саже и нескольких тонких шрамах, которые она не помнила. Мантия порвана у плеча, и сквозь прореху видна была поношенная, грубая ткань одежды под ней. Но глаза — всё те самые, синие, ясные, полные того же упрямого, детского непонимания мира, который теперь был лишь жестоким отголоском прошлого. И в его неопрятных рыжих волосах, там, где падал пыльный свет из пролома, она заметила то, от чего сердце ёкнуло — несколько серебристых нитей седины у висков. Седые волосы у Рона. У двадцатилетнего Рона. Это маленькое, чужеродное свидетельство всего того ужаса, через что он прошёл за месяцы её отсутствия, было невыносимее любых слов. По его щекам, оставляя чистые, размытые полосы на грязной коже, текли слёзы. А губы растянулись в такой широкой, неуклюжей, невероятно родной улыбке — улыбке мальчишки, нашедшего потерянную подругу, — что у Гермионы сердце разорвалось пополам. В этом контрасте — седина взрослого и детская улыбка — заключалась вся несправедливость их мира. — Гермиона… — выдохнул он, словно не веря, что видит её не во сне, а здесь, в этом аду. В его голосе было всё: месяцы тоски, ярости, страха и этой пьянящей, безумной надежды. — Рон… — всхлипнула она, и это имя вырвалось не звуком, а сломанным стоном, смесью облегчения и невыносимой боли. Он сделал шаг вперёд, поднял палочку, его взгляд сфокусировался, стал твёрдым, как сталь. Он был уже не мальчиком, а солдатом, пришедшим за своим. — Иди ко мне. Я защищу тебя, — сказал он уверенно, твёрдо, его глаза встретились с взглядом Нарциссы, и в них было немое обещание насилия, если та сделает хоть шаг. И перед Гермионой встала невыносимая дилемма, материализовавшаяся в виде двух фигур в дымном коридоре. С одной стороны — её прошлое, её дом, её друзья, вся её прежняя жизнь, зовущая к спасению. С другой — её настоящее. Её… что? Не семья. Слишком просто, слишком лживо. Но что-то глубже. Союз в осаде. Женщина, которая стала ей ближе, чем кто-либо за эти месяцы ада, что заменила на время мать. Её надзирательница и её спасительница в одном лице. — Стой, Рон! — закричала она, закрывая своим телом Нарциссу и выставляя вперёд окровавленные, пустые руки, как будто могла удержать заклятие силой воли. — Она не причинит мне вреда! Она… она помогает мне! — Гермиона, это же мать Малфоя! — прорычал Рон, произнося эти слова как окончательный, неопровержимый приговор. — Они… они задурили тебе голову пытками или зельями! Не бойся, мы вылечим тебя! Скоро ты будешь в безопасности! В его словах была такая простая, чёрно-белая правда его мира, что ей захотелось закричать. Она уже всё решила. Но это решение не принесло облегчения — оно вырывало из её груди последние остатки её старого сердца. — Всё не так, как ты думаешь! — закричала она в ответ, слёзы текли по её лицу, смешиваясь с кровью. — Ты не понимаешь! — Нам нужно уходить! Скорее! — заорал он, бросив взгляд через плечо, где яростные вспышки заклинаний начинали откатываться к пролому. Орден отступал. Его мозг, всегда хороший в тактике, сообразил быстрее её: скоро здесь будет целая армия. Ловушка захлопнется. И тут в ней собралась вся её воля — не та, что грызла гранит науки, а та, что выковалась в огне этого дома. Голос её стал низким, хриплым, но абсолютно чётким. — Ты должен уйти, Рон. — Что? — он замер, не веря своим ушам. — Я не могу объяснить всё сейчас. Но поверь мне… если вы останетесь ещё на минуту, вас перебьют. У меня… — она посмотрела на свою перекошенную ногу, — сломана нога. Я не смогу бежать с вами. — Я НЕ ОСТАВЛЮ ТЕБЯ ЗДЕСЬ! — заревел он так, что на шее вздулись вены, а лицо побагровело от ярости и отчаяния. Это был крик его души, крик всех их лет дружбы. Но она уже видела дальше. Видела труп Нарциссы, если Рон попытается её унести силой. Видела пытки, которые обрушатся на Малфоев за её побег. Видела Драко, возвращающегося в пустой дом, к кровавому следу и новой, бесконечной войне с её миром. И самое главное — она чувствовала под ладонью жизнь, которая не была частью их старой войны. Этой жизни не было места в бегстве. — Я в безопасности, — прошептала она, и в этих словах была самая чудовищная, самая горькая правда из всех, что она когда-либо говорила. — Нет, Гермиона… что они с тобой сделали… — его голос сорвался, в нём было уже не понимание, а ужас перед тем, что он в ней увидел. — УХОДИ! — вскричала она в последнем, отчаянном порыве, вкладывая в крик всю свою боль, всю свою любовь к нему и всю непреклонность своего выбора. — НЕМЕДЛЕННО! В тишине, что повисла после её крика, тихо заговорила Нарцисса. Она всё это время молча наблюдала, её лицо было бледным, но спокойным. Она положила руку на плечо Гермионы — не чтобы удержать, а чтобы поддержать. — Ты… можешь пойти с ним, — прошептала она так тихо, что услышал только Гермиона. — Я… мы… справимся. Пойти? Мысль ударила, как молния. И оставить всё? Драко, чьё возвращение она ждала каждый день. Нарциссу, которая только что предложила ей свободу ценой своей гибели. Свой шанс найти выход не для одной себя, а для них всех. И подвергнуть их чудовищной мести за свой побег? Нет. Это было бы предательством другого рода, не менее страшным. — Нет, — выдохнула она, уже не Рону, а скорее самой себе, окончательно и бесповоротно. — Мы найдем другой выход. — Она посмотрела прямо в глаза Рону, и в её взгляде уже не было колебаний, только бесконечная, леденящая решимость и горечь прощания. — Мы обязаны найти. — Это зелье…  — Это не зелье, Рон, — сказала она, и её голос внезапно стал устало-нежным, каким он бывал в библиотеке Хогвартса, когда она объясняла ему что-то сложное в сотый раз. — Это я. Настоящая. Они не сломали меня. Они… — она искала слова, которые он мог бы понять, — они стали частью уравнения. Как война стала. Как смерть Сириуса стала. Мы не можем просто вычеркнуть это. — Уравнения? — он фыркнул, но в его глазах вспыхнула искра надежды — она говорит как она, значит, её разум ещё её. — Отлично! Тогда решаем уравнение: мы здесь, чтобы забрать тебя. Х — это ты. Мы нашли Х. Всё! — Это мой выбор, Рон, — резко прервала она. — Это моя жизнь. И моё решение. — Она сделала шаг навстречу ему, прихрамывая, и протянула руку, но не чтобы взять его за руку, а чтобы остановить. — Послушай меня. Ты должен уйти. Живым. Для меня. Ради Гарри. Ради всех. Если ты погибнешь здесь сегодня из-за меня… я этого не переживу. Ты понимаешь? Это убьёт меня вернее любого заклинания. — Тогда иди со мной! — вскричал он, хватая её за протянутую руку. Его пальцы сжались с силой, граничащей с болью. — Я понесу тебя! На руках! Мы прорвёмся! — А она? — Гермиона кивнула на Нарциссу, которая стояла, затаив дыхание, готовая принять любую участь. — Ты убьёшь её, чтобы спасти меня? Превратишь меня в причину её смерти? — Она вырвала руку. — И что будет, когда прибудут новые Пожератели? Мы не успеем сбежать. Мы все умрём в этом коридоре. Это не побег, Рон. Это самоубийство для всех.  Её логика была безжалостной, железной. Он видел это. Но его сердце отказывалось сдаваться. — Мы вызовем подмогу… Силы… — Нет времени! — перебила она, её голос снова стал резким, командным. — Ты видишь метку! У тебя есть минуты! Прошу тебя… — её голос дрогнул, в нём появилась мольба, — Рон, пожалуйста. Поверь мне в последний раз. Как верил, когда я говорила, что твой отец вспомнит Молли, или что мы выбираемся из очередной передряги. Я клянусь тебе, что здесь мне ничего не угрожает. Ты должен оставить меня. Уйди. Живым. Обещай мне. — Гермиона, мы так долго тебя искали… — голос Рона сорвался, в нём слышались все ночи без сна, все ложные следы, вся ярость и беспомощность. — В первый месяц,каждый день. Гарри… он почти не спал. Мы думали… мы думали, что ты… — Я знаю, — всхлипнула она, и в этом всхлипе была вина, тоска и бесконечная благодарность. — И я благодарна. Но не такой ценой, Рон. — Она посмотрела ему прямо в глаза, видя в них всё ту же мальчишескую растерянность, смешанную теперь с взрослой, солдатской яростью. — Поверь мне. Здесь… я буду в порядке. Я знаю, о чём говорю. Всё… всё поменялось. Он замолчал, его взгляд сканировал её лицо, ища признаки лжи, принуждения. — Как и ты, — наконец выдохнул он, и в этих трёх словах была вся горечь признания: перед ним стояла не та Гермиона, которую они потеряли. — Но ты должен мне пообещать никому не рассказывать об этом, слышишь? Скажи, что просто не смог меня вытащить… В этот момент ослепительно-зелёный луч с оглушительным свистом врезался в стену прямо над его головой в разрушенном проёме. Кирпичи и штукатурка обрушились дождём. Рон едва успел отпрыгнуть, пригнувшись. Снаружи нарастал новый гул голосов, тяжёлых шагов, злобных возгласов. Подмога Пожирателей уже врывалась на территорию. Время кончилось. Нарцисса, до этого момента бывшая безмолвной тенью, резко шевельнулась. Её пальцы нырнули в складки платья и вынырнули, сжимая небольшой, потёртый бархатный мешочек на шёлковом шнурке. Она сунула его в руку Гермионы, прижав её пальцы к ткани. — Отдай ему, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели. — Это Портключ. Я думала отдать его тебе, если ты захотела бы того. Гермиона не спрашивала. Не было времени на вопросы. Она кивнула, её разум уже просчитывал. Она подползла к самой кромке щели в стене, где за баррикадой из обломков, всего в двух метрах, пригнувшись, стоял Уизли. — Рон! — крикнула она, перекрывая шум боя. Парень вздрогнул, его щит, закрывавший от осколков, опустился и он поднял на неё глаза. — Лови! Она швырнула мешочек. Он описал короткую дугу и упал в пыль у его ног. Рон уставился на него, будто это была адская бомба. — Возьми! — закричала она, её голос стал резким, командным, голосом лидера Ордена, который он помнил. — Там внутри… Портключ. Найди, кого сможешь, и дотронься до него! ВСЕХ, кого сможешь охватить! ПОНЯЛ? Бегите отсюда.  Он недоверчиво поднял брови, его инстинкт кричал о ловушке. Портключ, да ещё от Малфоев? Это могло быть всё что угодно. Увидев его колебание, Гермиона сделала последнее, отчаянное усилие. Она схватилась за стену, подтянулась, чтобы он видел её лицо целиком, и сказала уже не криком, а тихо, с той абсолютной, неопровержимой серьёзностью, которая всегда заставляла его слушаться, даже когда он бунтовал. — Ты можешь не верить ей. — Она кивнула на Нарциссу. — Но поверь мне. Как делал это тысячи раз. Прошу тебя, Рон. Доверься мне в этот последний раз. Никто больше не должен умереть из-за меня.  Их взгляды встретились сквозь дым и пыль. Он видел в её глазах не безумие и не гипноз. Он видел ту самую Гермиону — умную, решительную, знающую что-то, чего не знает он. И это, в конечном счёте, всегда было для него самым веским аргументом. С проклятьем, вырвавшимся у него с губ, он нагнулся, схватил мешочек и сунул его за пазуху, не глядя. — Если это убьёт хоть одного из наших… — начал он, но ей хватило этого. — Рон, я тоже скучала по тебе, а сейчас…Беги! И передай Гарри, что я люблю его…— закричала она в последний раз, и сама отползла от щели, чувствуя, как Нарцисса тянет её назад, в глубину коридора, подальше от наступающей угрозы. Рон бросил на неё последний, полный боли и немого вопроса взгляд, развернулся и исчез в клубах дыма, унося с собой не только её портрет в сердце, но и загадочный ключ к возможному спасению, брошенный в руки её врагом. Это был акт безумного доверия. И единственная ниточка, которая теперь связывала её два мира, висела на этом тонком шёлковом шнурке. Гермиона позволила Нарциссе оттащить себя вглубь коридора, подальше от рёва нарастающей битвы и злобных криков вновь прибывших. Боль в ноге была огненной, пульсирующей, каждый шаг отзывался тошнотворной волной в висках, смешиваясь с головокружением от потери крови. Но в голове у неё ясно стучала одна мысль: он ушёл. Он жив. — Быстрее, — хрипло прошептала Нарцисса, её рука была крепкой и уверенной на плече Гермионы, буквально подпирая и направляя. — Идём в зелёную гостиную. Гермиона, кусая губу до крови от боли, позволила вести себя, почти волоча непослушную, горящую ногу. Каждый шаг был пыткой. Они ввалились в роскошную, теперь казавшуюся заброшенной гостиную. Нарцисса резко взмахнула палочкой, и тяжелые дубовые двери закрылись с глухим стуком, а по их периметру вспыхнул и погас серебристый свет мощного защитного заклятья. — Милая, ложись, — голос Нарциссы дрогнул, в нём была не только забота, но и голая, неприкрытая паника, которую Гермиона у неё никогда не видела. Она указала на широкий диван. — Сейчас… сейчас мы тебя вылечим. — Она суетилась, её обычно безупречные движения были резкими, неточными. — МИППИ! Эльфийка аппарицировалась мгновенно. Её огромные глаза ужаснулись, увидев неестественный изгиб ноги и кровь на голове Гермионы. Не дожидаясь приказа, она щёлкнула пальцами и исчезла за припасами. В тяжёлой, внезапной тишине комнаты Нарцисса села на диван. Она взяла окровавленную руку Гермионы в свои, и её пальцы леденели от волнения. — Ты… ты могла бы уйти с ними, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели. В её глазах не было упрёка, только бездонная грусть и что-то вроде вины. Гермиона, превозмогая туман боли, встретила её взгляд. — Нарцисса… — её голос был сиплым, но твёрдым. — Я бы никогда больше не смогла жить с мыслью, что снова подвергла вас пыткам. Или… холодной расправе за мой побег. Ни вас, ни… — она не закончила, но её рука легла на живот. Нарцисса закрыла глаза на мгновение, и по её бледной щеке покатилась единственная, быстрая слеза. Она смахнула её тыльной стороной ладони с почти яростной решимостью. — Я не ошиблась в тебе, — выдохнула она, и в её голосе снова появилась твёрдая, знакомая нежность. — Но там… там были твои друзья. Твоя настоящая семья. — А здесь — вы. И Драко. — Гермиона сказала это прямо, без колебаний. — Отец моего ребёнка. И… его бабушка. — Она сжала пальцы Нарциссы. — Я не могу так с ним поступить. Предать. Даже ради спасения. Временного спасения. Это… это уже не тот выбор. В этот момент с хлопком вернулась Миппи с целой плетёной корзиной, полной флаконов, банок и свёртков бинтов. Она тут же приступила к делу, её маленькие пальцы оказались на удивление ловкими и быстрыми. Она бегло провела маленькой ручкой над ногой Гермионы, и над ней вспыхнул короткий красный свет. — Нога мисс сломана, — констатировала она с предельной грустью. — Сращивать будет… очень болезненно. — Я знаю, — прошептала Гермиона, закрывая глаза и глубоко вдыхая, готовясь к испытанию. Миппи сначала обработала рану на голове — быстро, безболезненно, её магия была точной и успокаивающей. Затем она достала несколько маленьких бутыльков и вложила их в руки Гермионе. — Это от боли, мисс. Выпейте всё. А это — чтобы вы не двигались. Гермиона посмотрела на бутыльки, потом — на строгое, полное решимости лицо Нарциссы и на сосредоточенную Миппи. Она была в их власти в самом буквальном смысле. Она кивнула, откупорила первый флакон и опрокинула густую, горьковатую жидкость в горло. Холодное онемение начало расползаться по жилам почти сразу, притупляя остриё боли, но не убирая её полностью. — Я вылечу вашу ногу своей магией, это будет быстрее, чем зельем и немного менее болезненно, — мягко, но с непривычной для эльфа уверенностью сказала Миппи. Её большие глаза смотрели на Гермиону не с покорностью, а с профессиональной сосредоточенностью целителя. Гермиона, уже чувствуя, как тяжёлая волна зелья окутывает сознание ватной пеленой, лишь слабо кивнула. Она была готова. Готова к боли, к тому, чтобы отдать своё тело в руки этой магии, столь отличной от человеческой. Нарцисса тем временем, пригнувшись, выглядывала в узкую щель между шторами. Её лицо, освещённое отблесками ещё продолжающейся, но уже стихающей битвы, было напряжённым. — Кажется… кажется, они успели уйти, — выдохнула она, оборачиваясь к ним. Голос её звучал не с торжеством, а с глухим облегчением. — Отступают. Дым… слишком много дыма, но новых вспышек заклинаний у ворот нет. Они в порядке. Эта мысль, горячая и щемящая, стала единственным якорем в нарастающем тумане боли и зелья. Это было самое главное. Она спасла их. Ценой своего места среди них. Но спасла. И в этот момент началось. Маленькое, морщинистое существо положило свои ладони на её изуродованную щиколотку. Сначала было лишь лёгкое, странное тепло. А потом — боль. Не та, острая, что была раньше. Это было ощущение, будто всю конечность от коленки до пятки окунули в расплавленную лаву. Чувство абсолютного, всепоглощающего жара, за которым последовало жуткое, не поддающееся описанию чувство, будто кость внутри теряет форму, течёт, как воск, смешиваясь, перестраиваясь. Это была боль на клеточном уровне, глубоко внутри, там, где никакое зелье не могло достать. Гермиона впилась зубами в заранее подложенный кожаный ремешок, её тело выгнулось в немом крике. Из горла вырвался сдавленный, хриплый стон. Слёзы, предательские и неконтролируемые, хлынули из её закрытых глаз, заливая виски и волосы. А потом боль сменилась. Лава застыла, сжалась, превратившись в миллионы острых, ледяных игл, которые вонзались под кожу, в мышцы, в самое нутро кости, будто собирая её заново, сшивая каждую трещинку, каждый осколок. Это было ещё мучительнее — ясное, режущее, бесконечно детализированное страдание. Она не кричала. Только дрожала, как в лихорадке, и тихо, бесконечно рыдала от беспомощности и этой нечеловеческой пытки. И тут у её головы появилась Нарцисса. Она встала у края дивана, её прохладные пальцы мягко легли на её лоб, отодвигая мокрые волосы, поглаживая. — Ты молодец, — шептала она, её голос был тихим, ровным, гипнотическим островком в море боли. — Держись. Осталось совсем немного. Гермиона, сквозь пелену слёз, поймала её взгляд — спокойный, уверенный, полный той самой стальной нежности, что скрепляла этот проклятый дом. И она пыталась дышать, пыталась цепляться за этот голос, как утопающий за соломинку. Магия Миппи вибрировала в воздухе густым, тяжёлым гудением. И вдруг — резкий, внутренний щелчок, болезненный, но окончательный. Иглы исчезли. Жар угас. Осталась лишь глубокая, ноющая, знакомая боль перелома и невероятная, всепоглощающая усталость. Миппи убрала руки, её маленькая грудь тяжело вздымалась. — Готово, мисс. Кость сращена, но необходимо чтобы сошел отек и зажили поврежденные связки. — Она быстро наложила на ногу тугую, пропитанную зельем повязку, которая немедленно окутала конечность приятным, анестезирующим холодком. — Теперь нужно много спать. Тело должно восстановиться. Боль отступила, оставив после себя пустоту, ломоту в каждом мускуле и это благословенное, тягучее онемение. Сознание плыло, как щепка в тёплом, медленном течении. Но где-то глубоко внутри, под слоями зелья и истощения, тлел уголёк тревоги. — Я… посплю потом, — слова выдавливались из неё с трудом, голос был хриплым, чужим. — Сейчас… нужно узнать… что там… — она попыталась приподняться на локте, но мир закачался, и её с нежной, но неумолимой силой уложили обратно. Нарцисса наклонилась над ней. В её глазах уже не было паники — была та самая, привычная ледяная решимость, вернувшаяся на своё место, как только непосредственная угроза миновала. Но теперь в ней была и новая глубина — ответственность, выкованная в сегодняшнем аду. — Я всё узнаю сама, — сказала она твёрдо, но мягко, её рука легла на руку Гермионы. — А тебе сейчас нужен не подвиг, а глубочайший отдых. — Она перевела взгляд на Миппи, и её тон стал чётким. — Перенеси мисс Грейнджер в её покои, пожалуйста. Осторожно. И наложи на дверь полный комплект охранных чар. Самых сильных, что знаешь. Никто не должен её беспокоить. — Она сделала паузу, её взгляд стал тяжёлым. — А после… вернись ко мне. Нам предстоит навести порядок в нашем доме. И составить отчёт, который устроит Тёмного Лорда. При упоминании Воландеморта тень страха скользнула по лицу Грейнджер, но Нарцисса тут же подняла палец к губам в успокаивающем, властном жесте. — Тсс… Я со всем разберусь, — прошептала она, и в этих словах была не пустая уверенность, а обещание. — Сначала — твой покой. Гермиона слышала это сквозь нарастающий гул в ушах. У неё не было сил сопротивляться. Да и не было смысла. Её битва на сегодня была выиграна и проиграна одновременно. Она с трудом, почти незаметно кивнула, и этот кивок был не просто согласием, а сдачей, передачей браздов, разрешением своему измученному телу наконец провалиться в небытие. Она почувствовала, как лёгкие, но сильные руки Миппи подхватывают её, и мир закачался, поплыл. Потом — мелькание потолка знакомой комнаты. Её бережно уложили на мягкую постель, укрыли. Последнее, что она уловила перед тем, как тьма окончательно поглотила её, был тихий шёпот эльфийской магии у двери — сложные, многослойные заклятья, вплетающие в древесину обещание безопасности и непреодолимого барьера. И далёкий, уже почти не пугающий гул — звук того мира, война в котором для неё, на несколько часов, была окончена. Теперь ей предстояла другая война — война за исцеление, за будущее, за ту правду, которую им всем предстояло выстроить из обломков этого дня.  Но это — потом. *** Два дня тягучего, болезненного безвременья, которые Гермиона провела, прикованная к постели. Она просыпалась от ноющей, глухой боли в ноге, засыпала под тяжёлым, зельевым сном, а в короткие промежутки ясности смотрела в узор на балдахине, чувствуя, как её тело, подчиняется древней магии. Нарцисса пришла сразу, как только смогла. Она вошла бесшумно, но Гермиона почувствовала её присутствие ещё до того, как та коснулась её руки. Женщина выглядела не просто уставшей — она казалась выжженной изнутри. Под глазами лежали фиолетовые тени, а в самой глубине взгляда появилось что-то новое — не страх, а леденящая, стоическая отрешённость, как у человека, который уже переступил какую-то последнюю черту. — Люциус был экстренно отозван из Америки, — поделилась она. — В связи с «происшествием» в родовом поместье. Но не для защиты семьи. —  она коротко усмехнулась — Для отчёта. Об охране. О контроле над территорией. — Она сделала паузу, её пальцы беспокойно перебирали складки своего платья. — Мне пришлось поехать с ним. К Темному Лорду. Гермиона замерла, не дыша. В её воображении встала картина: Нарцисса, склонившая голову в том самом тронном зале, Люциус, пытающийся извернуться, а перед ними — сама воплощённая тьма. — Слава Салазару, — продолжила Нарцисса, и в её голосе прозвучала не благодарность, а плоская, горькая констатация факта, — Он винил не нас. А «непутёвых охранников». — Она закрыла глаза на секунду. — Их… демонстративно казнили. На собрании по случаю проникновения. Чтобы другим неповадно было. Воздух в комнате словно сгустился. Гермиона почувствовала приступ тошноты, но не от раны. От этого циничного, эффективного жестокости, которая спасла их шкуры. Они были живы благодаря чьей-то публичной, мучительной смерти. Эта мысль оставляла во рту вкус пепла. — Все твои друзья успели скрыться, — голос Нарциссы стал чуть тише, — Но… — Она замялась, и это колебание было страшнее любой уверенности. — Тонкс. Она получила серьёзное проклятие. Тишина заполнила комнату, тяжёлая и бездонная. Казалось, только что миновал один огненный кризис, едва не спаливший их дотла, а на его пепелище уже поднималась тень следующего.  «Сколько ещё?» — пронеслось в голове Гермионы. Сколько таких ударов, потерь, непосильных выборов она сможет вынести? Она посмотрела на Нарциссу. Женщина, всегда бывшая образцом несгибаемой, ледяной элегантности, казалась постаревшей на добрый десяток лет за эти месяцы. В её позе читалась не просто усталость, а изнеможение самой души. И в этот момент острее всего Гермиона почувствовала его отсутствие. Драко. Если бы он был здесь… Рядом. Просто как физическое присутствие, опора, та самая тёмная, неистовая сила, на которую можно было опереться, даже ненавидя её иногда. С ним она бы, кажется, выдержала и большее. Он был частью этого кошмара, но и ключом к выживанию в нём. А его всё не было. Только ледяное, гнетущее молчание из Антарктиды. Пустота, которая впитывала в себя все её страхи и не давала ничего взамен, кроме нарастающей, лихорадочной тревоги. Миссис Малфой вышла, оставив Гермиону наедине с болью, страхом, тоской по друзьям, по нему, и с этим тихим, упрямым биением жизни внутри — единственным компасом в кромешной тьме, которая, казалось, только сгущалась. *** — Гермиона… Голос проник сквозь толщу тяжёлого, зельевого сна, как луч света сквозь грязную воду. Знакомый. Но в нём была несвойственная ему вибрация — сдавленная, почти надломленная. Её веки, опухшие и тяжёлые от трёхдневных слёз и боли, будто приросли к глазным яблокам. Они отказывались открываться, не желая впускать тот мир, из которого этот голос звал. Она почувствовала прикосновение. Чья-то рука схватила её ладонь — нежно, но с такой силой, что кости затрещали. Руку трясли, пытаясь вырвать из объятий забытья, как тонущего выдёргивают из воды. — Проснись… прошу… — тот же голос, теперь ещё тише, но оттого ещё более отчаянный, полный немой мольбы и ужаса. Сознание с трудом оторвалось от липкого дна сна. Она с усилием разомкнула веки. Мир предстал расплывчатым, в тумане и темноте. И тут же её взгляд сфокусировался на фигуре у кровати. Нарцисса. Но не та, что была днём ранее. Она сидела, съёжившись, в простом ночном халате, накинутом на плечи наспех. Её обычно идеальные белые волосы вились беспорядочным, истеричным ореолом вокруг бледного, как полотно, лица. На щеках виднелись дорожки засохших слёз, а её руки, сжимающие руку Гермионы, бились в мелкой, неконтролируемой дрожи, как в лихорадке. — Помни… помни, что тебе нужно держать себя в руках, — выдохнула она, её губы едва шевелились, голос был хриплым от слёз и напряжения. — Не волноваться. Тебе нужно... — Она сжала её пальцы до боли. — Тебе нужно пойти со мной. Сейчас. Эти слова, сказанные таким тоном, пронзили остатки сна, как кинжал льда. Гермиона резко, с однократным рывком, подскочила на кровати. Холодный пот, выступивший мгновенно, объял всё её тело. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. — Что… — её собственный голос прозвучал сипло, чужим шёпотом. — Что случилось? Нарцисса, что?! Женщина уже стояла у двери. Она не смотрела на Гермиону. Её взгляд был прикован к пустоте коридора, но, казалось, видел что-то за его пределами — что-то ужасное, неотвратимое. Плечи её съёжились ещё сильнее. И тогда, не оборачиваясь, тем же безжизненным, плоским тоном, будто читая смертный приговор со стены, она сказала: — Драко дома.