Чужая

В комнате царила гнетущая, звенящая темнота, нарушаемая лишь трепетным, одиноким пламенем свечи на прикроватном столике. Оно отбрасывало гигантские, пляшущие тени на стены, преувеличивая и без того жуткую картину. Драко лежал на своей широкой кровати, неподвижный, как изваяние на гробнице. Из-под сползшего одеяла выглядывала его обнажённая грудь, туго перетянутая грубыми бинтами, из-под которых проступали тёмные, зловещие пятна. На лице, бледном, как мрамор при таком свете, выделялись несколько свежих, неглубоких, но отчётливых шрамов — один разрезал бровь, другой тянулся по скуле. Но хуже всего были глаза — закрытые, с синевой под ними, глубоко запавшие, будто его высосали изнутри. Над его телом, в полуметре от груди, парил сложный магический контур — мерцающая, полупрозрачная диаграмма, отображающая пульс, дыхание, температуру. Линии на ней прыгали и дёргались, как в агонии, создавая нестабильные, судорожные пики и провалы. Рядом висел цифровой индикатор температуры, и его красные, немигающие цифры — 39.7 — горели в полумраке как обвинение. Его обычно идеальные белые волосы, отросшие за время отсутствия, были мокрыми от пота и хаотично раскиданы по подушке и лицу грязными, слипшимися прядями, что делало его похожим на утонувшего ангела. Гермиона судорожно, с хрипом вдохнула, и этот вдох застрял у неё в груди. Минуя Нарциссу, которая замерла в дверях, словно призрак, она за два широких, неуклюжих шага подбежала к кровати. Её рука, дрожащая и влажная, нащупала его руку, лежащую поверх одеяла. Кожа была холодной. Не прохладной от ночного воздуха, а ледяной, восковой, неживой — как у мертвеца в первые часы. Этот контраст с пылающими цифрами лихорадки на индикаторе был кошмаром, нарушающим все законы природы. Жар горел внутри, а тело остывало, будто жизнь медленно утекала, оставляя после себя эту обманчивую, смертельную холодность. Она сжала его пальцы, не чувствуя ответного движения. — Драко… — её шёпот прозвучал в тишине комнаты хрипло и безнадёжно. — Что же с тобой? Её шёпот потерялся в густом, больном воздухе комнаты, пахнущем лекарствами, потом и чем-то металлическим — возможно, кровью. Она вцепилась в его холодные пальцы, пытаясь своим теплом, своей жизнью пробить эту ледяную стену. Но его рука лежала в её ладонях безвольной, тяжёлой ношей. Её взгляд метнулся к мерцающей диаграмме. Линия пульса скакала — от быстрой, нервной пилы до едва уловимой волнистой нити, будто его сердце не знало, биться ли ему в бешеном ритме ужаса или затихнуть навсегда. Показатель дыхания был таким же прерывистым: два-три глубоких, хриплых вдоха, затем долгая, пугающая пауза, заставляющая её самой задерживать дыхание. — Это не просто раны…— прошептала она, больше для себя, поднимая глаза на Нарциссу. Та всё ещё стояла в дверях, обхватив себя руками, её лицо было искажено немой мукой.  — Не знаю, — выдохнула Нарцисса, её голос был сухим, как осенний лист. — Морвенна появилась с ним поздно вечером. Бедняга вымоталась до предела от долгой, отчаянной аппариции, но смогла привести их домой и тоже рухнула без сил. Сейчас о ней заботится Миппи. — Она сделала шаг вперёд, её тень накрыла свечу, и комната погрузилась в ещё больший мрак, оставив лицо Драко в зловещем, дрожащем полумраке. — Личный лекарь… он уже был здесь. Приготовил зелья от лихорадки, для поддержания сил… Он не знает, что с ним — Она замолчала, и в её молчании был весь ужас беспомощности перед неизвестным. Гермиона отпустила его руку и осторожно, дрожащими пальцами, коснулась его лба. Кожа там была обжигающе горячей, в диком, нелепом контрасте с ледяными конечностями. Она отдернула руку, будто обожглась. — Драко, — снова позвала она, уже громче, настойчивее, вкладывая в его имя всю свою волю, весь свой страх, всю свою требующую ответа ярость. — Ты слышишь меня? Ответь. Пожалуйста… Ничего. Только короткий, сдавленный стон вырвался из его горла, когда диаграмма над ним резко дернулась, вычерчивая острый, болезненный пик. Его веки задрожали, но не открылись. Он был где-то там, в глубине, в ловушке собственного тела. И тут её взгляд, скользивший по его руке в тщетной попытке найти хоть какой-то ключ, зацепился за предплечье. Там был порез. Совсем неглубокий, почти царапина. Но его края… Они шли не ровно, а причудливой, волнообразной линией, образуя едва уловимый, извращённо-красивый узор, будто лезвие не резало, а вышивало по коже. Её осенило. Ледяной молнией знания, прочитанного когда-то в запретном фолианте по древним артефактам в Хогвартсе, в статье о забытых методах пыток Тёмных Веков. — Господи… — вырвалось у неё, и в этом шёпоте был не религиозный ужас, а ужас узнавания. Она знала эту магию. Не конкретно этот символ, но её природу. Это было не боевое проклятие. Это было нечто древнее, ритуальное, пожирающее душу. Коширский клинок. Артефакт, который не убивал сразу. Он оставлял на теле метку-насос, которая в течение суток медленно высасывала магическую сущность, жизненную силу, а затем и саму душу жертвы, питая того, кто нанёс удар или связанный с ним ритуал. — Нарцисса! — её крик взрезал тишину, резкий и властный. Она развернулась, её глаза в полумраке горели лихорадочным блеском. — Нам срочно нужен яд паука эризиды, одна капля! Листья мандрагоры, свежие! И адонис! Сейчас же! Нарцисса округлила глаза, её лицо выразило недоумение и ужас. — Яд эризиды? Но… но это же смертельный нейротоксин! Одна капля парализует и… — Нет времени объяснять! — перебила её Гермиона, её голос дрожал не от страха, а от адреналина и ярости. — У Коширского клинка нет других антидотов, кроме контролируемого введения сильнейших ядов! Они должны сжечь магический канал, по которому вытягивают его силу! — Коширский клинок? — Нарцисса ахнула, её рука инстинктивно подлетела ко рту. Цвет с её лица сбежал окончательно. Она знала. Знала легенды. Знала, что это означало. — Я… я почти уверена, — Гермиона снова повернулась к Драко, её палец прошёлся по волнообразному следу, и в её памяти всплывали строки: «Узор — ключ. Он связывает жертву с источником. Разрушь связь — остановишь отток». — Нет, — она тряхнула головой, её голос стал твёрдым, как сталь. — Я точно уверена. И у нас нет времени. Совсем. — Она посмотрела на Нарциссу, и в её взгляде была вся тяжесть этого знания. — Он работает сутки. Сейчас, глядя на свежесть раны и его состояние… у нас часы. Он уже вытянул львиную долю его магии. Следующей будет воля. А потом — жизнь. И всё это уйдёт к тому, кто это сделал. Нарцисса замерла на мгновение. Но это было не бездействие. Это была мгновенная, внутренняя мобилизация. Страх в её глазах исчез, уступив место холодной, безжалостной решимости. Она выпрямила спину, подбородок её приподнялся. В этой позе была вся мощь и ресурсы дома Малфоев. — Дай мне пятнадцать минут, — произнесла она чётко, без колебаний. И, не дожидаясь ответа, развернулась и вышла из комнаты, её шаги в коридоре прозвучали не как бегство, а как начало спецоперации. Она шла не за ингредиентами. Она шла объявлять войну самой смерти, посягнувшей на её сына. Гермиона опустилась на стул, стоявший у кровати — тяжёлый, резной, холодный. Она взяла его руку — ту самую, что когда-то могла быть нежной или жёсткой, ласкающей или сжимающейся в кулак — и сжала её между своими ладонями, пытаясь своим теплом, своей силой передать ему хоть крупицу жизни. Его пальцы безвольно лежали в её захвате, холодные и тяжёлые. Она так давно его не видела. Засыпая в своей комнате, в тишине между вспышками страха и боли, она строила воздушные замки их встречи. Видела, как он возвращается уставшим, но целым, как его глаза находят её в комнате, как в них вспыхивает что-то настоящее, сокровенное, прежде чем он скроет это под маской. Она мечтала о резких словах, которые скрывают облегчение, о тихих разговорах в темноте, о его руке на её. О его губах. О всем нем. Но точно не так. Не в этой ледяной комнате смерти, не над этим бездыханным телом, с которого сочится жизнь через чужую, чёрную метку. — Драко… — выдохнула она, и её голос сорвался на полуслове, застряв в горле комом слёз и ужаса. — Вернись ко мне. — Она прижала его ладонь к своей щеке, чувствуя шершавость его кожи и этот невыносимый холод. — Вернись… к нам. Слёзы, горячие и солёные, которые она больше не могла сдерживать, хлынули по её щекам, капая на его руку, на простыню. Она зарылась лицом в его ладонь, её плечи затряслись от беззвучных, сдавленных рыданий. — Пожалуйста, — прошептала она в его кожу, слово было обжигающим и детским, мольбой, на которую не было гарантии ответа. — Ты так нужен мне. Я… я не смогу без тебя. — Она подняла на него заплаканные глаза, будто он мог её увидеть. — Слышишь? Не смогу. Не после всего… не после того, как ты стал частью меня, частью этого кошмара и этого… единственного света в нём. Она прижалась к нему всем телом, как будто могла своим присутствием, своей болью, своей любовью — чудовищной, неправильной, единственной — заткнуть ту дыру, через которую из него утекала жизнь. Она шептала ему в руку — бессвязные слова, обрывки воспоминаний, обещания, угрозы, всё, что приходило в голову, лишь бы достучаться, лишь бы вернуть его из той бездны, куда его утягивало. — Ты же обещал, — хрипела она, её дыхание обжигало его кожу. — Обещал вернуться. Целым. Так выполни же своё обещание, Малфой. Не смей… не смей сдаваться. Не смей оставлять нас. Меня. И… — её рука инстинктивно легла на живот, — твоего ребёнка. Она сидела так, слившись с ним в этом отчаянном, одностороннем объятии, пока свеча догорала, а за окном ночь начинала сереть, обещая новый день, который мог стать для неё либо началом конца, либо первым днём новой, ещё более страшной битвы — за его жизнь. И она молилась — не богам, в которых не верила, а самой вселенной, самой магии, самой жестокой судьбе — чтобы Нарцисса успела. Чтобы эти проклятые пятнадцать минут стали спасением, а не предсмертным отсчётом. Нарцисса вернулась менее чем через десять минут, её шаги были быстрыми и чёткими. В руках она несла небольшую, но тяжёлую дубовую корзину, из-под крышки которой исходил едкий, травяной запах. Но она была не одна. Вслед за ней, почти наступая на пятки, ввалился Блейз Забини. Его обычно насмешливое, невозмутимое лицо было искажено. Кожа побледнела под смуглым оттенком, глаза, широко раскрытые, были полны настоящего, немого шока, который он пытался скрыть под маской ярости. Увидев Драко на кровати, он замер на пороге, его челюсть свело. — Чёрт… — прошипел он, и это было не просто ругательство, а глухой, сдавленный стон отчаяния и бешенства. — Малфой, какой же ты законченный, беспросветный идиот. Нарцисса бросила на него острый, предостерегающий взгляд, но Блейз игнорировал её. Его внимание было приковано к Гермионе. Он пересёк комнату за два шага и встал перед ней, его высокий рост навис над ней. — Грейнджер, — его голос звучал низко, яростно, каждое слово было отточенным клинком. — Ты уверена в своей догадке? Потому что если твой «антидот» превратит его в труп, то следом, клянусь всеми демонами, я отправлю к нему тебя.  Гермиона медленно опустила руку Драко на постель и поднялась. Она выпрямилась во весь рост, встречая его взгляд без тени страха, только с холодной, выжженной яростью и абсолютной уверенностью. — Я уверена, Забини. — Почему я должен тебе верить? — выплюнул он, его лицо приблизилось к её. — С какой стати? Тебе выгоднее избавиться от него! Убрать проблему! — Блейз! — голос Нарциссы прогремел с неожиданной силой. — Гермиона никогда не сделала бы этого! Но Гермиона сама ответила за себя. Её голос, в отличие от его ярости, был тихим, но таким плотным и тяжёлым, что перекрыл все остальные звуки. — Нет. — Она не отводила глаз. — Драко… он дорог мне. — Признание, вырванное болью и отчаянием, прозвучало в комнате оглушительно-тихо. — Я не желаю ему смерти. Я… — её голос дрогнул, и она сделала паузу, чтобы взять под контроль предательские слёзы. — Если он умрёт… часть меня умрёт вместе с ним. Та часть, которой больше не будет нигде. Ты понимаешь? Блейз замер. Его напряжённые плечи слегка опустились. Яростный огонь в его глазах не погас, но сместился, стал пристальным, изучающим. Он смотрел на неё, как на сложное заклинание, пытаясь разгадать истину. И, видимо, нашёл её. — …Это я и хотел услышать, Грейнджер, — наконец сказал он, его голос потерял остроту, став просто усталым. Он провёл рукой по лицу, смахивая невидимую усталость и пот. — Драко не глупец. Он… выбрал тебя. Но я должен был убедиться сам. — Убедился? — отрезала она, в её голосе снова прозвучала знакомая, едкая нота, но теперь в ней была и тень благодарности за его прямолинейность. — Зачем вы вообще привели его? Нарцисса, видя, что напряжённость спала, резко вмешалась, положив корзину на стол. — Хватит так разговаривать, — сказала она строго, её взгляд включил их обоих. — Споры закончены. Время на исходе. — Она повернулась к девушке. — Гермиона, достать свежий яд эризиды не так-то просто. — Если ты не знала, то моя семья построила свою империю на ядах, — перебил Блейз. Он засунул руку в карман штанов и вытащил небольшой, тёмный стеклянный пузырёк с серебряной пробкой. Внутри переливалась густая, изумрудно-чёрная жидкость. Он положил его в корзину рядом с другими ингредиентами с таким бесстрастным видом, будто передавал соль за столом. Корзина была полна. Яд, ключевой, смертельно опасный ингредиент, теперь лежал среди листьев мандрагоры и пучков адониса. Всё необходимое для отчаянной, почти самоубийственной попытки спасти жизнь, собралось в этой комнате, над бездыханным телом Драко Малфоя. Теперь всё зависело от знаний Гермионы. — Миссис Малфой… — голос Гермионы прозвучал чётко, лишённый прежней дрожи. Она уже была не испуганной девушкой, а целителем, алхимиком, дерзким хирургом, в чьих руках находилась жизнь. — Мне нужна ваша кровь. Несколько капель. Это… ещё один необходимый ингредиент. Блейз медленно приподнял одну бровь, в его взгляде промелькнуло немое удивление, но он, как и обещал, не вмешивался. Он понимал: сейчас время не вопросов, а действий. Нарцисса не колебалась ни секунды. Она кивнула, её лицо было спокойным и решительным. Она взмахнула палочкой, и с полки примчался небольшой, стерильный серебряный нож. Ловким движением она сделала аккуратный надрез на кончике своего пальца. Алая, яркая капля выступила на бледной коже. Не дожидаясь приказа, она наклонила руку над уже приготовленной фарфоровой чашей, куда Гермиона заранее сложила измельчённые листья мандрагоры. Капли крови, тёплые и живые, упали на сухую траву с тихим, почти священным звуком. Теперь всё было готово. Гермиона приступила к работе. Её движения, несмотря на спешку, были не суетливыми, а точными, выверенными, как у дирижёра, ведущего смертельно опасный оркестр. Она схватила пузырёк с ядом эризиды. Пальцы её не дрожали. Она откупорила его — раздался тихий, шипящий звук, и в воздух вырвался едкий, горький запах миндаля и металла. Одну-единственную, идеально круглую каплю чёрно-изумрудной жидкости она выдавила прямо в чашу, на пропитанную кровью мандрагору. Раздалось тихое шипение, как от раскалённого железа, опущенного в воду. Смесь вспенилась, выпуская струйку ядовитого зелёного пара. Гермиона быстро помешала её серебряным пестиком, её губы шептали что-то — не заклинание из учебника, а личную мантру, приказ, обращённый к самой судьбе. Затем она добавила адонис — ярко-жёлтые лепестки, символ жизни и скорби. Они погасили едкий зелёный цвет, превратив смесь в густую, мерцающую оранжево-багровую пасту, которая пульсировала слабым внутренним светом, будто в ней заперли крошечное, больное сердце. — Воды, — бросила она через плечо, не отрывая взгляда от чаши. Нарцисса мгновенно наполнила хрустальный стакан чистой водой из графина и подала ей, их пальцы кратко соприкоснулись — холодное стекло и горячая от напряжения кожа. Гермиона влила воду. Паста зашипела яростнее, заклокотала, поднимая пузыри цвета ржавчины и гноя. И тут она замерла. Её рука инстинктивно потянулась к бедру, где должна была лежать её палочка. Пустота. Браслет-блокатор на запястье холодно напомнил о себе. Она подняла глаза на Нарциссу, и в её взгляде была не просьба, а чёткий приказ стратега, передающего эстафету. — У меня нет магии. Вы должны сделать это. — Она укзала на чашу. — Возьмите палочку. Проведите ровно три круга по часовой стрелке над зельем. И на каждом круге произносите: Finem Ligature. Точность — всё. Ни больше, ни меньше. Нарцисса не задала ни одного вопроса. Она кивнула — коротко, деловито — и взяла палочку. Инструмент в её руке выглядел непривычно, но её хватка была твёрдой. Она подняла её над клокочущей смесью, закрыла глаза на секунду, собираясь, а затем начала. — Finem Ligature, — прошептала она, описывая первый, идеально ровный круг. Голос её был тихим, но не дрожащим, полным сосредоточенной силы. Зелье вздрогнуло, его цвет сгустился. — Finem Ligature, — второй круг. На этот раз её слова прозвучали твёрже, словно она вкладывала в них не просто заклинание, а приказ миру разорвать чужую хватку на её сыне. Смесь перестала бурлить, её поверхность застыла, натянулась, как плёнка. — Finem Ligature, — третий, завершающий круг. Нарцисса произнесла это почти беззвучно, но с такой финальной, безоговорочной интонацией, будто закрывала дверь в иной мир. И зелье ответило. Оно вспыхнуло ослепительно-белым, слепящим светом, на мгновение осветив все уголки комнаты и искажённые болью лица. Затем свет схлопнулся, втянулся внутрь, и смесь резко потемнела. Теперь это была густая, тягучая, почти чёрная субстанция, но в её глубине жили и пульсировали кроваво-красные прожилки, мерцая, как тлеющие угли в пепле. От неё повис в воздухе невыносимый, парадоксальный запах: свежескошенной травы, медной крови и горького миндаля. Антидот. Смертельный коктейль из яда, материнской крови и воли, скреплённый запретной магией разрыва, лежал в чаше. Он был готов, тяжёл, опасен. Единственный шанс. Единственный ключ. Гермиона выдохнула, и только сейчас заметила, как дрожат её колени, а на лбу и спине выступил ледяной пот, несмотря на жару в комнате. Она перевела взгляд с чаши на бледное, безжизненное лицо Драко, потом на напряжённое лицо Нарциссы, на мрачно сжатые губы Блейза. — Теперь, — её голос звучал хрипло, но не дрожал, — его нужно заставить это выпить. Хотя бы глоток. — Она сделала паузу, давая им осознать следующее. — Это будет… невыносимо больно. Его тело будет бороться. Магия клинка не сдастся без боя. — Она посмотрела прямо на Блейза. — Его нужно будет держать. Крепко. Чтобы он… чтобы он не навредил себе. Битва входила в финальную, самую жестокую, самую интимную фазу. Теперь предстояло не просто смешать зелье, а влить его в самого Драко, заставив его тело принять яд как лекарство и сразиться с тем, что пожирало его изнутри. И всё это — здесь, в этой комнате, под трепет свечи, под взглядами тех, кто, каждый по-своему, был готов ради него на всё. — Я его буду держать, — голос Блейза прозвучал низко и ровно, без колебаний. Он сдвинулся к изголовью кровати, его крупные, сильные руки уже лежали на плечах Драко, готовые вцепиться в них мёртвой хваткой. — Просто делай что должна. Нарцисса, бледная, но собранная, взяла чашу. Её пальцы побелели, сжимая фарфор, но ни одна капля не дрогнула. Она встала с другой стороны, готовая помочь, если понадобится. Гермиона взяла серебряную ложку, её край зловеще блеснул в свете свечи. Она зачерпнула небольшое количество чёрной, мерцающей субстанции. Консистенция была как у холодной, тягучей смолы. Она поднесла ложку к его губам, её рука впервые за весь вечер дрогнула. — Драко, — прошептала она ему прямо в губы, уже не ожидая ответа, а заклиная, приказывая. — Глотни. Ради всего святого, глотни. Его губы были сжаты, бледны. Она свободной рукой осторожно надавила ему на челюсть, пытаясь разомкнуть её. Блейз, видя это, одной рукой перехватил его голову, крепко удерживая её, а пальцами другой нажал на точки у углов челюсти. Рот Драко слабо приоткрылся с тихим, болезненным стоном. Гермиона влила зелье. Сначала — ничего. Тишина, натянутая до предела. Потом... Тело Драко вздрогнуло как от удара током. А через секунду его выгнуло дугой. Мышцы напряглись до каменной твёрдости, сухожилия на шее выступили, как канаты. Из его горла вырвался не крик, а хриплый, рвущийся из самых глубин вопль, немой от нечеловеческой агонии. — Держи! — закричала Гермиона, но её голос потерялся в этом звуке. Блейз впился в него, его мускулы вздулись от усилия. Драко забился, его тело, ослабленное, стало источником невероятной, истерической силы. Он пытался вырваться, свернуться, выбросить из себя отраву. По его коже, там, где был виден узор клинка, вспыхнуло багровое свечение, будто рана возмутилась, отчаянно сопротивляясь. — Ещё! — крикнула Гермиона Нарциссе, её собственное сердце колотилось так, что мешало дышать. — Ему нужно больше! Нарцисса, со слезами, катившимися по неподвижному лицу, поднесла чашу к его губам, и Гермиона зачерпнула вторую ложку, вливая её ему в горло, пока Блейз удерживал его с титаническим усилием. Второй глоток стал точкой невозврата. Драко перестал метаться. Его тело застыло в неестественной, выгнутой позе. А потом начались конвульсии. Короткие, резкие, болезненные подёргивания, будто по его нервам били хлыстом. Из его закрытых глаз потекли слёзы, смешиваясь с потом на висках. А на руке, прямо над зловещим узором, кожа начала чернеть и пузыриться, будто её выжигали изнутри. Это работал яд эризиды — жестокий прижигатель, выжигающий магическую связь. Запах горького миндаля и гари стал невыносимым. — Это… это нормально? — хрипло спросил Блейз, не отпуская его, его лицо тоже было в поту и искажено усилием. — Должно быть, — прошептала Гермиона, не отрывая глаз от почерневшей, дымящейся кожи. Она молилась, чтобы её теория была верна. Чтобы яд сжёг канал, но не тронул его самого. Чтобы силы Драко хватило пережить это двойное сожжение — изнутри и снаружи. Конвульсии постепенно стихли, сменившись глубокой, прерывистой дрожью. Выгнутое тело обмякло, рухнув на матрас. Багровое свечение на узоре померкло, стало тусклым, беспомощным. А потом и вовсе погасло, оставив после себя лишь почерневший, обугленный шрам на коже. На диаграмме над кроватью хаотичные, дёрганые линии пульса и дыхания вдруг... выровнялись. Не стали идеальными — они были слабыми, неровными, но это были линии живого человека, а не аппарата, захваченного чужой волей. Температурный индикатор начал медленно, неуклонно ползти вниз: 39.5... 39.2... Тишина, которая воцарилась после бури, была оглушительной. Нарушаемая лишь тяжёлым, хриплым, но равномерным дыханием Драко и их собственным прерывистым, выдыхаемым из последних сил дыханием. Он не открыл глаза. Он был без сознания, истощён до предела, обожжённый изнутри и снаружи. Но связь была разорвана. Клинок Кошира был повержен. Гермиона отступила на шаг, её ноги подкосились, и она рухнула на тот же стул, её тело била крупная дрожь от сброшенного напряжения. Она посмотрела на свой окровавленный, запачканный чёрной субстанцией халат, на почерневшую, но целую кожу Драко, на измождённое лицо Нарциссы, которая, наконец, опустилась на колени у кровати, положив голову на край матраса рядом с рукой сына, и зарыдала — тихо, бесконечно, от всего пережитого ужаса и безумного облегчения. Блейз отпустил Драко, его руки тоже дрожали. Он провёл ладонью по лицу, оставляя грязные полосы. — Чёрт побери, Грейнджер, — выдохнул он, и в его голосе не было прежней злобы, только глухое, усталое признание. — Ты это сделала. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она это сделала. Ценой его невыносимых страданий. Ценой риска убить его своим же «лекарством». Но сделала. Теперь оставалось только ждать. Ждать, вернётся ли он к ним из той бездны, куда его отбросила боль. И надеяться, что тот, кто нанёс удар, уже почувствовал, что его добыча вырвалась из пасти. И что расплата за это только начинается. *** Свеча догорела и погасла, её сменила холодная синева предрассветного окна. Всю ночь они с Нарциссой просидели у кровати, в тишине, нарушаемой лишь хриплым дыханием Драко. Их попытки уговорить друг друга хоть немного поспать в креслах были ритуальными, лишёнными всякой надежды на успех. Никто не собирался отходить. — Дорогая, ты должна отдохнуть. Учти твоё положение, — голос Нарциссы звучал приглушённо в утренней тишине, но в нём сквозила неотступная материнская забота. — Я в порядке, — сквозь зубы проговорила Гермиона, инстинктивно прижимая ладонь к животу, где под слоем адреналина и страха за Драко пряталась настойчивая, тревожная боль. Она врала, и обе знали это. С первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь шторы, стало ясно: показатели Драко не улучшились. Но — и это было главным — они и не ухудшились. Линии на магическом контуре колебались слабо, но стабильно. Температура спала. Это не было победой. Это было хрупкое, выстраданное перемирие, и оно давало обеим женщинам возможность сделать первый за ночь полный, не сдавленный ужасом вдох. Нарцисса поднялась, её движения были медленными, будто каждое причиняло боль уставшим мышцам. Она подошла к Гермионе сзади и мягко, почти невесомо, обняла её за плечи. Та вздрогнула — за долгие часы бдения она отвыкла от любого прикосновения, кроме холодной кожи Драко. Но не отстранилась. — Ты снова спасла его, — прошептала Нарцисса, и её голос, лишённый привычной стальной оправы, звучал голо и уязвимо. — Я вечно буду твоим должником. Даже жизни недостаточно, чтобы расплатиться за это. — Не говорите так, — голос Гермионы сорвался. Она смотрела на бледное лицо Драко, на его запавшие веки. — Я бы не смогла дышать в мире, где его нет. Нарцисса молчала секунду, её пальцы слегка сжали ткань халата на плечах Гермионы. — Столько потерянного времени, — наконец выдохнула она, и в этих словах было море сожаления — не только за них, но и за себя, за Люциуса, за все годы, прожитые в плену чужих идей. — Столько ненужной боли. В комнате появилась Миппи. Большие глаза-блюдца были подёрнуты дымкой не столько сна, сколько глубокой, накопленной усталости. — Миссис, мисс, — прошептала она, сделав низкий, почти шаткий поклон. В этой склонённой фигурке читалась не только почтительность, но и изнеможение всей ночи тревоги. — Молодой хозяин… он… уже дышит полегче? — Да, Миппи, — Нарцисса кивнула, и на её губах дрогнула усталая, но самая искренняя за многие часы улыбка. — Он борется. А Морвенна? Как она? При этом имени домовиха замерла, а её огромные глаза мгновенно наполнились слезами. Они не полились ручьём, а просто налились, как два озера горя, и голос её стал тонким, полным вины и сострадания. — Она… она… — Миппи всхлипнула, заламывая длинные пальцы. — Так иссякла, миссис. Магия в ней чуть не до дна выпита. Но сейчас… сейчас спит. Дышит. Миппи укрыла её своим лучшим одеяльцем и сидит рядом. Проснётся — Миппи сразу доложит! Нарцисса потянулась и положила руку на вздрагивающее плечо эльфа. Это был простой, почти инстинктивный жест. — Спасибо тебе, Миппи. Вы обе сегодня героини. Иди, отдохни. Мы тут посидим. Но эльф лишь энергично, почти исступлённо потряс головой. — Нет-нет! Миппи принесёт чаю! И завтрак! И для молодого хозяина, когда он проснётся! — И, не дожидаясь ответа, она с тихим щелчком исчезла, оставив в комнате лёгкое, тёплое ощущение того, что в этом доме, несмотря на всю тьму, всё ещё есть верные сердца. Тихий щелчок, возвестивший об исчезновении Миппи, растворился в тяжёлом воздухе комнаты. Наступившая тишина была иной — не гнетущей, а уставшей, наполненной хрупким предрассветным миром. *** Блейз Забини, отойдя от грани нервного срыва, остался в поместье Малфоев. От предложения Нарциссы разместиться в одной из бесчисленных гостевых комнат он отказался с резким, почти грубым жестом, как и остаться с ними в комнате. — Нет, спасибо, — его голос был низким, натянутым, как струна. — Пожалуй, я лучше проведу ночь, глядя на дно бутылки вашего отличного виски, чем на едва дышащее тело моего лучшего друга. Гостиная подойдет. Он не просил разрешения. Он заявлял. Это был его способ сохранить контроль, свою версию стойкости. Принять гостеприимство, спать в уютной постели, пока Драко балансирует на краю, было бы для него предательством. В просторной, мрачной гостиной, освещенной лишь тлеющими углями в камине, он и провёл ночь. Сидя в глубоком кожаном кресле, он не смотрел на огонь. Он смотрел в хрустальный бокал, в котором колыхался тёмно-рубиновый «Огненный эльф» тридцатилетней выдержки. Он пил не для наслаждения, а методично, словно выполняя ритуал, пытаясь сжечь изнутри клубок ярости, страха и беспомощности. Каждый глоток был горьким, обжигающим.  Он не ложился. Сон приходил урывками, тяжёлыми и беспокойными, прямо в кресле. Его длинные ноги были неудобно вытянуты, голова откинута на высокую спинку, а нахмуренные брови не разглаживались даже в забытьи. Но он остался.  Перед тем как уйти на своё одинокое дежурство, он обменялся с Гермионой долгим, изучающим взглядом. Никаких извинений за свою прежнюю ярость не последовало — ни с одной стороны. Было молчаливое, обоюдное понимание: слова сейчас ничего не стоят. Важны только действия. Он коротко кивнул Нарциссе. — Если он… когда он откроет глаза. Или если станет хуже. Сразу зовите меня.  На следующий день, ближе к обеду, он снова переступил порог спальни, но был тенью себя прежнего. Безупречный костюм — тёмно-зелёный шёлк, сидящий на нём как вторая кожа, — был безнадёжно помят. Рубашка потеряла хрустальную белизну, галф ослаблен. На скулах и подбородке темнела лёгкая, небритая щетина, подчёркивая усталость. Но больше всего меняли его глаза. В них не осталось и следа от вчерашней яростной бури. Теперь это были глаза человека, который провёл долгие часы в битве с призраками и проиграл. Они были запавшими, с красноватой сеткой прожилок у внутренних уголков. Он остановился в дверном проёме, не решаясь войти сразу, словно боялся нарушить хрупкое равновесие, установившееся в комнате. Его взгляд скользнул по двум женским фигурам у кровати — замершим, бледным, неотрывно смотрящим на лежащего, — и на его лице пробежала судорога. Это было нечто среднее между глубокой грустью и горьким разочарованием. — Изменений нет? — Его голос прозвучал низко и хрипло, ободранный бессонницей. Вопрос повис в тяжёлом воздухе. Ни Нарцисса, ни Гермиона не ответили сразу. Их молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило о долгой, безнадёжной ночи, о часах тщетного ожидания чуда. Наконец, Нарцисса медленно повернула к нему голову. Её движение было механическим. Она смотрела на него, но казалось, видела сквозь него. — Он… — она с трудом сглотнула, её собственный голос был безжизненным, — он стабилен. — Она произнесла это почти шёпотом, как будто боялась, что громкие слова могут разрушить эту хлипкую иллюзию покоя. Только тогда Блейз сделал шаг вперёте. Его шаги были бесшумными по привычке, но в них не было прежней кошачьей грации, только усталая тяжесть. Он подошёл ближе, не к кровати, а к ним, остановившись в шаге позади. Его взгляд, серьёзный и задумчивый, перешёл с бледного профиля Драко на измождённое лицо Гермионы, на сломанную осанку Нарциссы.  — В таком случае, нам стоит убрать тебя отсюда, — Блейз обратился к Гермионе. В его голосе теперь звучала стальная уверенность командира, отдающего неприятный, но необходимый приказ. — Пока он в таком состоянии и уязвим, ты становишься мишенью и обузой. — Нет! — Голос Гермионы вырвался не криком, а сдавленным рёвом, идущим из самой глубины груди. Она вскочила, словно её ударили током. — Я не сдвинусь с этого места! Ты слышишь? Никуда! — Оставаться здесь — чистейшее безумие, Грейнджер! — Блейз шагнул вперёд, его лицо, уставшее и небритое, исказила вспышка ярости от её упрямства. — Это не героизм, это самоубийство! Для тебя и для него! — Я была здесь, когда его и рядом не было! — парировала она, её щёки пылали гневом, а глаза метали молнии. — Я выжила, я справилась! Мне не нужна твоя опека, Забини! Блейз с силой выдохнул воздух, закатил глаза и скрестил руки на груди, пытаясь сдержаться. Его пальцы впились в собственные предплечья до белизны костяшек. — Да, была, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, наклоняясь к ней так близко, что она почувствовала запах виски и усталости. — Но ты упускаешь одну маленькую, но критическую деталь, Грейнджер. Тогда он был здоров. Тогда он был ценным игроком на поле боя, выполняющим важное задание. — Он сделал паузу, дав этим словам осесть, и отступил на шаг, его взгляд стал ледяным. — А теперь? Теперь он сломанное орудие. И Тёмный Лорд, — он произнёс титул с особой, леденящей душу чёткостью, — не терпит брака. Он не будет жалеть даже своих генералов за промахи. Особенно — за такие дорогостоящие. Нарцисса всё это время сидела молча, её взгляд переходил с одного спорщика на другого. В её усталых глазах боролись материнское желание оставить Гермиону рядом с сыном и холодный, политический расчёт, подсказывавший, что Блейз прав. Она не вмешивалась, лишь незаметным движением палочки наложила на дверь дополнительные, усиленные заглушающие чары.  — Воландеморт, — голос Блейза был уставшим, но уверенным, — может решить, что раз Драко не справился… его трофей должен перейти к более достойному. Или он может вернуться к первоначальному плану. Просто убить тебе на глазах Ордена. Послать им сигнал. Нарцисса подняла глаза на Гермиону, и в них не было утешения, только суровая правда. — Да, дорогая. Здесь тебе будет опасно. Белла… — её губы искривились в подобии гримасы, — она обожает Драко. Узнав, что он ранен, она, я почти уверена, захочет поселиться здесь на время. И Гринграссы уже на грани. Мы едва сдерживаем их. И другие тоже захотят оторвать кусочек, воспользоваться слабостью. Например, Макнейр. Блейз кивнул, снова обращаясь к Гермионе, но уже с меньшей злостью, с деловитой озабоченностью. — Значит, нужно вывезти тебя. К Нотту. Или ко мне в Испанию. Но нужно придумать, как это провернуть без лишних глаз. — Нет, — отрезала Гермиона. Это слово прозвучало тихо, но с такой абсолютной, несгибаемой силой, что Блейз отступил в изумлении. — Тогда мы сделаем так, чтобы никто не узнал, что он ранен, что он вернулся. — Она повернулась к Нарциссе. — Миссис Малфой, кому вы уже успели сообщить? Кто знает, кроме нас? Нарцисса на мгновение задумалась, её пальцы с аристократической грацией прикоснулись к подбородку. — Только тебе и Блейзу. Даже Люциус пока в неведении. Я не хотела слать такие новости письмом. И лекарю, но это не будет проблемой. — Просто великолепно ты всё продумала, мисс гениальность, — съязвил Блейз, но в его сарказме теперь звучала тень уважения к её напору. — Но, Гермиона, мы не боги. Мы не сможем скрывать это вечно. Сейчас он якобы на задании. Но через неделю, через две… появятся вопросы. Начнутся поиски. — Нам хватит этого времени! — страстно воскликнула Гермиона, снова хватая безвольную руку Драко, как будто черпая из неё силу для своей веры. — Ему хватит этого времени. Он сильный. Он вернётся к нам. Я в этом уверена. В комнате повисла тяжёлая пауза. Блейз смотрел на её сжатые пальцы, на её лицо, полное слепой, отчаянной надежды. И задал тот единственный вопрос, который висел в воздухе, давя на всех своей невысказанностью. Он произнёс его тихо, почти шёпотом, но он прозвучал громче любого крика, обрушившись на них ледяным ведром реальности: — А если нет? Даже он сам, задавший вопрос, слегка отпрянул от собственных слов. Нарцисса зажмурилась, будто получила пощёчину. Гермиона вздрогнула, как от удара, и её пальцы судорожно сжали руку Драко. — Чёрт, — тихо выругался Блейз, ловя на себе мгновенный, осуждающий взгляд Нарциссы. — Простите. Я… я обещал ему. Поклялся, что если с ним что-то случится… ты будешь в безопасности, как и его семья. И я намерен сдержать слово. Даже если для этого придётся вытащить тебя отсюда силой. — Мне плевать на твои обещания! — её голос сорвался на крик, сдавленный рыданиями и яростью. Слёзы, наконец, хлынули по её лицу. — Он не умер, ты слышишь?! Он дышит! Ему просто нужно время! Блейз смотрел на неё — на эту хрупкую, но несгибаемую девушку, рыдающую над телом его лучшего друга. Он видел в её глазах ту же безумную решимость, что когда-то заставляла Драко идти на немыслимые риски. И он понял, что не сломит её. Не сейчас. — Неделя, — резко выпалил он, сдаваясь. — У тебя есть только неделя. На то, чтобы он очнулся. Или на то, чтобы придумать что-то гениальное. А потом — всё. Я вернусь, и мы будем действовать по-моему. Понятно? Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и вышел, нарочито громко хлопнув тяжёлой дубовой дверью. Звонкий щелчок заглушающего заклинания Нарциссы погас, и в комнату ворвались звуки замершего в ожидании дома. Гермиона стояла, дрожа, всё ещё сжимая руку Драко, её слёзы капали на простыню. Нарцисса медленно поднялась и подошла к ней, не решаясь обнять, но положив руку ей на плечо. — Неделя, — прошептала Гермиона, не обращаясь ни к кому, глядя на его лицо. — У нас есть неделя. Этого хватит. Должно хватить. *** Гермиона не отводила взгляда от Драко. Её пальцы, всё ещё лежавшие на его руке, теперь не сжимали её в панике, а слегка поглаживали холодные костяшки, будто пытаясь натереть до тепла. В этот момент пальцы Драко под её ладонью дрогнули. Сначала это было едва уловимое подёргивание. Затем — слабый, почти незаметный поворот кисти, будто он пытался схватить что-то во сне. Гермиона замерла, затаив дыхание. — Драко? Его веки, такие тяжёлые и неподвижные всю ночь, задрожали. Долгий, мучительный миг ничего… и затем правый глаз приоткрылся — всего на щель, затуманенную болью, жаром и мороком. Взгляд, лишённый всякого понимания, блуждал по потолку, не фокусируясь. — Мама… — хриплый шёпот, больше похожий на стон, вырвался из его пересохших губ. Голос был чужим, изувеченным. Но это было слово. Первое слово. Нарцисса резко присела на край кровати, её рука дрожащей ладонью коснулась его щеки. — Я здесь, сынок. Я здесь. Его глаз медленно, с неимоверным усилием повёл в её сторону. Казалось, сознание пробивалось к нему через толщу боли и яда. — Где… — он попытался сглотнуть, и это вызвало новый приступ хриплого кашля. — Ты дома. Ты в безопасности, — сказала Гермиона, её собственный голос сорвался от нахлынувших эмоций. Его глаз медленно, с неимоверным усилием повёл в её сторону. Он смотрел на мать, и в его мутном взгляде читалась лишь смутная, инстинктивная узнаваемость. Потом его зрачок, шатаясь, сместился в сторону. На Гермиону. Он смотрел на неё долгие секунды, и в его взгляде не было ни ярости, ни привычной холодной маски, ни того сокровенного огня, что они так тщательно скрывали. Там было абсолютное, пустое непонимание. Чужая. Его губы, потрескавшиеся и бледные, шевельнулись. Он собрал всё своё ничтожное количество сил, чтобы прошептать не матери, а ей. Голос был поломанным, едва слышным, но слова упали в тишину комнаты с грохотом обвала. — Ты… что ты здесь делаешь, Грейнджер…? Он не назвал её по имени. Он назвал её по фамилии. Той самой, что звучала как обвинение, как насмешка, как пропасть между мирами, в школьных коридорах. И в этом вопросе не было злобы. Была лишь полная, обескураживающая отстранённость. Как будто её присутствие в его спальне, у его постели, держащей его руку, было самой необъяснимой и нелепой вещью в его искалеченном мире. Гермиону будто ударили в грудь. Вся её кровь отхлынула к ногам, оставив ледяную пустоту. Она видела, как побледнела даже Нарцисса, как её пальцы судорожно сжали край одеяла. Этот простой вопрос, заданный родным, больным голосом, ранил больнее любого проклятия. Она попыталась сглотнуть ком, вставший в горле, но не смогла. Её губы дрогнули, пытаясь сложиться в успокаивающую улыбку, но получилась лишь жалкая гримаса. Его глаз снова затуманился, сознание, сделавшее этот мучительный рывок к поверхности, снова потонуло в тёмных водах забытья. Веки сомкнулись. Его рука в её руке снова обмякла, но теперь в этой расслабленности был новый, страшный оттенок — отчуждения. Тишина, которая воцарилась после его шёпота, была оглушительной, опасной, разбивающей ее сердце.