Там, где тьма становится светом

Холодный воздух резал кожу, пробиваясь сквозь согревающие чары, которые, казалось, теряли свою силу с каждым шагом, который они делали вверх по каменистой тропе. Ветер выл в ушах, заглушая даже собственное дыхание, и где-то вдалеке, за грядами скал, уже чувствовалось то самое присутствие, которое заставляло кровь стыть в жилах.  Тео ныл, как обычно — о том, как он устал забираться в горы, о том, что его ноги уже не слушаются, о том, что он не для этого создан. Но Драко не слышал его, его мысли были далеко, там, где Гермиона готовилась к битве, где она, возможно, уже стояла на линии у Хогвартса, сжимая палочку в руке и не зная, что ждёт её за следующим поворотом. Как он мог согласиться разделиться? Этот вопрос сверлил его сознание, не давая сосредоточиться ни на чём другом. Он должен был быть рядом с ней, должен был видеть её, чувствовать её дыхание, знать, что она в безопасности. Но вместо этого он стоял здесь, на ветру, готовясь уничтожить крестраж, который мог бы спасти их всех — или уничтожить его самого.  Его беспокоило, что он может не успеть присоединиться к ней до того момента, когда Волан-де-Морт явится на поле боя. А он точно явится. Как только ему доложат, что Поттер там, он не сможет удержаться, потому что этот старый дурак до сих пор грезил о смерти Поттера от его собственной руки, хоть и в Поттере уже не было его крестража, они не были больше связаны, Тёмный Лорд верил, что пока они оба живы, пророчество всё ещё действует, и эта вера была его слабостью, его навязчивой идеей, которая могла стать их спасением. Мысли о Гермионе сменялись другими — о Касси. Его маленькой, голубоглазой малышке, которая сейчас была в безопасности с Нарциссой, но тонкие иглы страха вбивались в его сознание, когда он представлял её будущее, если они с Гермионой не вернутся. Он сжимал челюсти, пытаясь прогнать эти мысли, но они возвращались снова и снова, мешая сосредоточиться на задании, на своей тьме, на шуме ветра и собственном сердцебиении. — Эй! С кем я разговариваю?— возмутился Нотт, перекрывая ему дорогу и размахивая руками перед его лицом. — Малфой! На связи земля! Ты вообще меня слышишь? Драко резко остановился, его глаза, холодные и напряженные, встретились с глазами Тео. — Я думаю, — отрезал он, обходя его. Тео закатил глаза и хмыкнул, но не отставал, идя рядом. — Твоя тёмная батарейка заряжена, или мы все подохнем сегодня? — спросил он с нервной насмешкой, скрываясь ужас, скребущий его душу. — Тео, — сказал Блейз, пиная камень под ногами и глядя на тёмные скалы, которые поднимались перед ними, — если мы не умрём сегодня здесь, то какова вероятность, что мы не умрём у стен нашей любимой школы? Ответ: нулевая. Так что, может, перестанешь ныть и выполнишь это ебаное задание? Они оба посмотрели на Драко, который не слышал их, он смотрел вперёд, на вершину, где их ждала тьма, и где он должен был сделать то, что требовалось, чтобы спасти всех, кого он любил. И в этом взгляде было столько боли, столько решимости, что на мгновение даже Тео, который привык шутить над всем, замолчал, чувствуя, как воздух становится плотнее, а шаги тяжелее. — Хватит болтать, пора спать мир, — буркнул Малфой, и наложив скрывающие чары пошел дальше. Они продолжили подниматься вверх молча, с каждым шагом воздух становился всё холоднее, всё плотнее, будто сама гора сжималась вокруг них, выталкивая тепло из их тел и заменяя его пустотой, которая предшествует появлению дементоров. Драко чувствовал это — знакомый холод, который проникал под кожу, пробирался в кости, заставлял сердце биться медленнее, а мысли становиться вязкими, как патока. Но он не позволял себе остановиться, он не позволял себе думать о том, что ждало их впереди. Он просто шёл, и каждый его шаг был шагом к той цели, ради которой они все оказались здесь. — Малфой, — тихо сказал Тео, — ты слышишь это? Драко остановился, и в тишине, которая нарушалась только шумом ветра, он услышал то, что заставило его кровь похолодеть — тишина. Не просто отсутствие звуков, а мёртвая тишина, которая появляется там, где нет жизни, где даже ветер перестаёт дуть, где время застывает, ожидая, пока тьма сделает свой ход.  Дементоры были близко и он чувствовал их присутствие — тягучее, холодное, голодное, — как чувствуют приближение бури, когда воздух становится тяжелым, а небо — тёмным. Он остановился ровно перед линией, где начиналась голая земля — ни цветов, ни деревьев, ни даже травы, только серая, выжженная пустота, покрытая острыми камнями, которые, казалось, вросли в эту мёртвую почву навсегда. Воздух здесь был ещё хуже — тяжёлым, холодным, пропитанным пустотой, которую оставляют после себя дементоры, и Драко чувствовал, как его собственное дыхание становится прерывистым, когда он делал шаг вперёд, пересекая невидимую границу. — Полагаю, мы на месте, — сказал он хриплым голосом, отгоняя безисходность, витающую в воздухе. Драко поднял руку, и в его пальцах блеснул компас, который Гермиона сделала для него. Стрелка дрожала, указывая в сторону скал, за которыми скрывалась смерть, и он чувствовал, как его собственная тьма, которую он так долго прятал, начинает откликаться на её зов, как будто она ждала этого момента, чтобы наконец вырваться наружу. — Может, обговорим план? — нервно протараторил Нотт, крепче сжимая палочку. — Дополним его? Когда мы были здесь в прошлый раз, граница начиналась дальше. Возможно, их стало больше, а нас только трое. Наши дезиллюминационные чары бесполезны против дементоров — эти твари почуют нас раньше, чем мы подойдём. — Слишком поздно для раздумий, Тео, — сказал Драко, постукивая пальцем по компасу, — мы уже здесь, и мы сделаем то, что должны. А потом мы вернёмся. Он поднял голову и встретился взглядом с Блейзом, который стоял в нескольких шагах от него, сжимая в руках мешочки, приготовленные Гермионой. — Готов? — спросил Драко, поглядывая по сторонам, словно ожидая нападения. — Да, — ответил Забини и оглянулся, оценивая местность, и его темные, внимательные глаза скользнули по пустынной земле, по камням, по границе, за которой начиналась тьма. — Мне нужно минут десять. — Десять? — воскликнул Нотт, его голос сорвался на высокий, почти истеричный звук. — Ты хочешь, чтобы я десять минут был прикормом для дементоров? Почему мне всегда достаются самые дебильные задания? — Тео, хватит ныть, — сказал Блейз с легкой усталостью в тоне, — ты отвлекаешь их, а мы раскидываем бомбы. Всё оговорено. — Да, как же, — Нотт закатил глаза, и его голос стал резче, почти обвиняющим, — вот только я не уверен, что моя прекрасная лиса выдержит десять минут голодную стаю дементоров. Они же не будут просто стоять и смотреть, как она размахивает хвостом перед ними. — Может, они уже перекусили, — усмехнулся Блейз. — Эй, парень, — сказал Тео, и его голос стал твёрже, почти командным, — я шучу, когда мы в заднице. Это мой способ не сойти с ума, так что не порть мне настроение. — Так и шути, — ответил Блейз, — а не ной. Не думал, что скажу это, но твои тупые шутки меня устраивают больше, чем твоё нытьё. Не хочу, чтобы перед смертью последнее, что я увидел, была твоя угрюмая рожа. — Идиот, — прыснул Нотт. — Вы оба идиоты, — безразлично сказал Драко, — у нас мало времени на ваши перепалки. По местам. Он шагнул вперёд, и его тень, длинная и тёмная, скользнула по мёртвой земле, он знал, что назад дороги нет. Только вперёд. Только к той цели, ради которой они все оказались здесь. *** Джинни, Гарри и Рон уже стояли у выхода, готовые аппарировать в любой момент, — их лица были сосредоточенными, а пальцы сжимали палочки. А вот Гермиона не могла отойти от дочери, она стояла над колыбелью, её руки касались крошечного лица Касси, её пальцы, такие нежные и такие дрожащие, гладили светлые волосы, которые ещё не успели отрасти, и её сердце, такое наполненное, сжималось от боли, которую она не могла выразить словами. Патронус Кингсли ещё пятнадцать минут назад доложил, что все силы в сборе, что первый отряд уже готов начать нападение на школу, и что времени осталось всего ничего. Но она не могла уйти, не могла оставить это маленькое, тёплое существо, которое спало, не зная, что её мать уходит, возможно, навсегда. — Милая, — тихо, почти шепотом сказала Нарцисса, когда она подошла к Гермионе и положила руки на её плечи, — ты можешь не идти, если не хочешь. Твои друзья тебя поймут… и Драко будет спокоен, если ты останешься. — Нарцисса, — ответила Гермиона, и её голос дрогнул, когда она повернулась к ней, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, — не разрывайте мне сердце. Я бы так хотела остаться с ней…  — Но ты не можешь, — опередила её Нарцисса, — я понимаю. Ты же Гриффиндорка, и ты не можешь сидеть сложа руки, когда твои друзья сражаются за свободу, так что иди. Иди и оставь меня с моей внучкой. Я позабочусь о ней и Джеймсе, пока вы не вернётесь. Гермиона почувствовала, как её сердце сжимается, когда она обняла Нарциссу, и мать Драко чмокнула её в макушку так по-родственному, что она почувствовала себя маленькой девочкой, которая жалуется маме на сложный мир.  Она провела пальцами по крошечному телу Касси, чувствуя, как её дочь дышит, как её маленькая грудь поднимается и опускается, и закусив губу, чтобы не заплакать, она оторвалась от колыбели и направилась к выходу, чувствуя, как каждый шаг становится тяжелее предыдущего. — И, Гермиона, — сказала Нарцисса, и её голос стал холодным, почти стальным. Грейнджер повернула голову на миссис Малфой через плечо, в её взгляде была сосредоточенность и отрешенность, такие глаза бывали у Драко, когда он прятал свои чувства и эмоции за окклюменцией, — вернись, пожалуйста. Гермиона сглотнула, чувствуя, как горло сдавливает тугой, болезненный ком, и коротко кивнула — слова застряли где-то внутри, не в силах пробиться наружу. Она знала: если промедлит ещё хоть мгновение, если позволит себе оглянуться, то останется. Прироснет к этому порогу, к этому дому, к этой тишине, где спала её дочь. Но она не имела права уступить, она должна была идти. В коридоре ей навстречу выбежал Живоглот — рыжий комок шерсти с жёлтыми глазами, который жалобно мяукнул, спрыгнул с подоконника и заметался у её ног, будто чувствуя, что она уходит надолго. — Глотик, — она наклонилась и подхватила кота на руки, прижимая к груди, он заурчал, уткнувшись носом в её шею, и она прошептала ему в ухо: — Береги их, слышишь? Береги. Кот, будто поняв её просьбу, громко и довольно мурлыкнул, выскользнул из её рук и юркнул в щель приоткрытой двери — туда, где оставались те, кого она доверяла ему охранять. Она вышла за дверь, и холодный воздух, смешанный с запахом сырой земли и приближающейся бури, ударил в лицо, заставляя дышать глубже, чувствовать каждую клетку своего тела, которая ещё не знала, что её ждёт. Гермиона остановилась на мгновение, прислушиваясь к тишине, которая царила за её спиной, — там, где осталась Касси и Джеймс, где Нарцисса уже склонилась над колыбелью, поправляя одеяльце, которое она всё ещё чувствовала под пальцами. Гарри, Рон и Джинни ждали её у старого дуба, их лица были напряжёнными, но в глазах горел Гриффиндорский огонь, который зажигается перед боем — смесь страха и решимости, которая делала их бесстрашными. — Ты как? — аккуратно спросила Джинни, нервно теребя край мантии и подошла к подруге, чувствуя, что слова здесь не нужны, но она не могла не спросить. — Я в порядке, — ответила Гермиона, жуя губу. Рон подошёл к ней и мягко сжал её плечо, в этом жесте было столько тепла, столько поддержки, что она почувствовала, как её грудь, такая тяжёлая, на мгновение становится легче. — Они будут в безопасности, — твердо сказал он, — Нарцисса не позволит ничему случиться с ними, у них есть портключ и домовики. Ты же знаешь. Гермиона кивнула, чувствуя, как его слова оседают в ней, как они становятся частью её решимости, и она сделала шаг вперёд, к ним, к тому месту, где их ждала битва, где их ждала война, которая должна была закончиться сегодня. — Мы готовы, — уверенно сказал Гарри, — нас ждут. Гермиона сделала глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух наполняет её лёгкие, и когда она выдохнула, в её глазах не было ни страха, ни сомнения. Только решимость. Только надежда. Только любовь, которая вела её вперёд, даже когда казалось, что всё потеряно. — Тогда идём, — сказала она стальным голосом, позволяя себе спрятать всю боль за стены. Они взялись за руки, и мир вокруг них начал сжиматься, унося их туда, где их ждала судьба. И где они должны были победить, или умереть, пытаясь. *** Компас Драко сходил с ума. Стрелка металась по кругу, дрожала, дергалась, словно пыталась указать на всех дементоров сразу, но не могла остановиться ни на одном. Гермиона, его Грейнджер, с её гениальным умом и железной волей, — она ошиблась. Эта проклятая штуковина, их главная надежда, их единственный шанс найти крестраж в этой тёмной, бесконечной стае, оказалась бесполезной. Драко сжимал её так сильно, что металл впивался в ладонь, но компас продолжал своё безумное вращение, не давая ответа, не давая направления. Он поднял глаза, и в этот момент мир рухнул окончательно. Тео тяжело дышал, его лицо было серым, мокрым от пота, а в глазах плескалось отчаяние, которое он уже не пытался скрыть. Его патронус — серебристая лиса — мерцала всё слабее, её контуры расплывались, словно она сама уставала бороться с этой бесконечной, наступающей тьмой. — Твою мать, Малфой! — выкрикнул он, его голос сорвался на хрип, когда он отбивал очередную волну. — Ищи скорее! У нас нет времени! Я… я не могу. Но искать было некого. Блейз рухнул на колени. Его палочка дрожала в ослабевшей руке, и вместо серебристого кота из её кончика вырывались лишь жалкие, беспомощные искры — они вспыхивали и тут же гасли, поглощённые ледяным дыханием, которое с каждой секундой становилось всё плотнее, всё тяжелее. Его лицо, всегда такое невозмутимое, теперь было бледным, почти прозрачным, а глаза, обычно тёмные и цепкие, смотрели в пустоту с выражением человека, который видит свой проигрыш и не в силах его изменить. — Драко, их слишком много, — выдохнул он, и его голос был почти беззвучным, когда он опустился на землю, а палочка выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на мёртвую землю, — я больше не могу… не могу их сдерживать. Ловушки Гермионы сработали лучше, чем она предполагала, они были словно магнитами для этих тварей, засасывая их в себя, не давая им вырваться. Но даже у магии был предел: как только ловушка заманивала шестую тварь, другая освобождалась и рвалась вперёд, чтобы сожрать душу того, кто стоял на её пути. Десятки чёрных фигур кружили над ними, их голодные, безликие лица были обращены вниз, и воздух вокруг становился всё холоднее, всё плотнее, всё безнадёжнее. Драко смотрел на них, и впервые за долгие годы его ментальные стены, которые он строил так долго, начали рушиться. Паника, такая несвойственная ему, такая дикая и липкая, проникла в его сознание, заполняя каждую щель, каждую трещину. Он смотрел, как его друзья, его братья по оружию, его семья, которую он выбрал сам, умирают у него на глазах, и он ничего не мог сделать. А потом он увидел Блейза, который уже не пытался подняться, его глаза закрылись, а палочка так и лежала на земле, серебристого кота не было, он оставил его беззащитным перед надвигающейся тьмой. Драко закрыл глаза, всё исчезло —всё, кроме одного — её взгляда. Глаз Гермионы, тех глаз, которыми она посмотрела на него впервые, когда он увидел в них не ненависть, не осуждение, а что-то другое — вопрос, который она так и не задала вслух, но который изменил всё. И когда он открыл глаза, его Дракон вырвался из его палочки, огромный, ослепительно-серебристый, отбрасывая дементоров назад, прочь от Блейза, который уже начал холодать, уже начал исчезать. — План «А» не состоялся, — сказал Драко, помогая Забини подняться, его голос был хриплым, почти сломленным, — переходим к плану «ПП». — ПП? — едва слышно проговорил Забини, его глаза всё ещё были мутными, но он уже пытался встать, пытался держаться. — Полный пиздец, — ответил Драко, таща друга ближе к Нотту, который едва держался на ногах, но всё ещё пытался вызывать свою лису. Дементоры кружили над их головами, чёрные тени, сгустки тьмы, которые были голодны. Они знали, что добыча ослабела, что патронусы уже не такие сильные, что тьма начинает одерживать победу и они ждали, готовясь нанести последний удар. — Сконцентрируйтесь на своей тьме, — командным тоном сказал Драко. — Вспомните её вкус, жажду крови, все свои убийства, каждую Аваду, выпущенную из вашей палочки и превратите это в сгусток энергии. — Да ты спятил! — выпалил Нотт, и его голос сорвался на высокий, почти истеричный звук, когда он понял, что Драко предлагает им сделать, — их десятки, Малфой! Нас трое! Мы не можем убить их всех! — А сколько тьмы в нас? — поднял брови Драко, — сколько каждый из нас использовал непростительные? Сколько раз мы ныряли в эту тьму и выныривали из неё живыми? Нам не нужно убить их всех, нам достаточно одного. Того, который носит крестраж. И если мы ударим всей нашей тьмой, есть вероятность, что мы попадём и в него. — Другого плана всё равно нет? — спросил Тео, прикрывая глаза без надежды в голосе. — Нет, — твердо ответил Драко, — подкрепите сгусток злостью, но нужно действовать быстро, я почти уверен, что как только мы начнём, патронусы исчезнут. Это светлая магия, тьма отпугнёт их. — Салазар, — выругался Тео, закрывая глаза, пробуждая в себе то, что сейчас им было так нужно, то, что они так долго прятали, то, что они ненавидели, но что могло спасти их. — Драко, — простонал Блейз и покачал головой, — я не смогу. Это хуёвый план. — Это единственный план, — ответил Малфой, закрыл глаза и начал концентрироваться на своей собственной тьме, на той боли, которую он носил в себе все эти годы, на тех убийствах, которые он совершил, на той ненависти, которая когда-то была его единственным другом, на той боли, что он причинял Гермионе. И когда он открыл глаза, в них не было ни страха, ни сомнения, только та самая тьма, которая должна была стать их последним оружием, их последней надеждой в этом безнадёжном бою. Патронусы, как и предполагал Драко, развеялись в тот же миг — серебристый Дракон исчез, растворяясь в воздухе, будто его никогда и не было, оставляя лишь холодный след, который тут же поглотила тьма. Лиса Нотта, которая ещё мгновение назад сверкала своим серебряным полупрозрачным светом, отгоняя дементоров, растаяла, оставляя Тео одного перед надвигающейся стаей. Дементоры, почувствовав, что светлая магия больше не защищает их жертв, рванулись вперёд, их чёрные, бесформенные тела закружились быстрее, приближаясь с каждым мгновением, и холод, который они несли с собой, становился всё плотнее, всё тяжелее, проникая под кожу и сжимая сердца в ледяные тиски. Казалось, что сейчас они набросятся на троих мужчин, которые стояли на этой мёртвой земле, и разорвут их на части, выпивая их души до последней капли. Но вместо того, чтобы почувствовать страх, Драко почувствовал, как внутри него что-то пробуждается: что-то тёмное, древнее, что-то, что он носил в себе все эти годы, прятал за маской холодности, за маской генерала, за маской человека, который научился не чувствовать. И сейчас, когда он отпустил это, когда он позволил этой тьме вырваться наружу, она стала его оружием, его щитом, его единственным спасением. Первым материализовался его сгусток — чёрный шар, размером с бладжер, который светился черными искрами, пульсировал, как живое сердце, и от него исходила такая сила, что даже дементоры, эти бездушные твари, на мгновение замерли, не решаясь приблизиться.  Вторая сфера вырвалась из груди Нотта — чуть меньше, чем у Драко, но не менее яркая в своей тьме. Она дрожала, словно живое существо, и Тео, который обычно прятал свои чувства за насмешками, смотрел на неё с таким выражением, которое Драко никогда не видел на его лице.  Блейз сжимал кулаки, его лицо становилось всё бледнее, и на мгновение Драко показалось, что он не сможет, что тьма не подчинится ему, что он упадёт, как упал минуту назад. Но он смог. Когда Драко посмотрел на лица своих друзей, он почувствовал, как внутри него всё сжимается: их глаза стали черными — не просто тёмными, а бездонными, в которых не было ни отражения, ни света. Вены на их руках окрасились в тёмно-синий цвет, пульсируя в такт с их сердцами. Они выглядели так, будто тьма уже начала поглощать их, превращая в то, что они так долго пытались сдерживать. А в следующий момент произошло невероятное, их сгустки начали приобретать телесную форму, и перед Драко возник Дракон — точная копия его патронуса, но вместо серебристого сияния он переливался чёрным, его глаза горели алым огнём, а крылья, расправленные во всю ширь, казались выкованными из самой тьмы.  Шары Тео и Блейза тоже преобразились: рядом с Тео парила Тёмная Лиса с величественным хвостом, который оставлял за собой шлейф из тёмных искр, а над плечом Блейза застыл грациозный кот с длинными когтями, готовый разорвать любого, кто приблизится. Это были не просто патронусы — это были отражения их душ, их тьмы, их силы. — Теперь нужно соединить их, — услышал Драко чужой голос, но слова были его. Они исходили из его собственного рта, но звучали так, будто принадлежали кому-то другому, кому-то, кто был старше его, кто жил в этой тьме дольше, чем он мог себе представить. Им не нужны были палочки — эта магия была всепоглощающей, и Драко чувствовал, что сейчас он способен на всё. Одна сила мысли заставила его Дракона взмыть в воздух, и тот, повинуясь его воле, подлетел к Лисе и Коту, которые уже ждали его. Три зверя переплелись друг с другом, и в этот момент Драко почувствовал, как его тело наполняется чем-то новым, чем-то, что было сильнее любой магии, которую он когда-либо знал. Когда три зверя слились воедино, пространство вокруг них содрогнулось. Вихрь, чёрный и пульсирующий, взметнулся к небу, и в этот момент Драко почувствовал, как его сознание начинает размываться, как тьма, которую он выпустил, начинает затягивать его в себя, как болото, в котором нет дна. Голос в его голове — тот самый, который шептал о могуществе, о силе, о бесконечной власти, — стал громче, настойчивее, и теперь он звучал не как соблазн, а как приказ. «Ты можешь быть сильнее. Ты можешь быть больше, чем просто человек. Отпусти себя. Отдайся тьме. Стань тем, кем ты всегда должен был быть». Драко почувствовал, как его пальцы начинают холодеть, как его кровь, такая тёплая, становится тягучей и чёрной, как его мысли, такие ясные, начинают путаться, уступая место чему-то другому, чему-то, что было старше его, что было сильнее его. Он видел перед собой свои убийства — каждое лицо, каждый погасший огонь в глазах. Он чувствовал запах крови, которую пролил, слышал крики, которые навсегда остались в его памяти. И в этот момент тьма почти победила. Но потом он услышал другой голос, не тот, что шептал о власти. Тихий, тёплый, знакомый. «Драко, я верю в тебя». Это была она, он видел её глаза, те самые, карие и живые, которые смотрели на него не как на врага, а как на человека. Он вспомнил её руки, которые держали его, когда он падал, её голос, который говорил, что он не один. И вдруг он понял, что это — его якорь, его свет, его единственная защита от той бездны, которая пыталась поглотить его. «Убей её. Ты должен убить ее — она твоя слабость». Он открыл глаза, и в них больше не было бездны. — Нет, — крикнул он стальным голосом. Он посмотрел на Тео и Блейза, которые стояли рядом с ним, их глаза всё ещё были чёрными, но в них уже появлялись проблески — серебряные искры, которые пробивались сквозь тьму, как свет сквозь тучи. — Вы слышите меня? — крикнул он, и его голос перекрыл шум вихря, — мы не становимся ими, мы используем их. Тео вздрогнул, и его чёрные глаза на мгновение стали зелеными, такими же, какими они были до того, как он отпустил свою тьму. — Малфой… — прошептал он, и его голос был хриплым, почти сломленным, — Я видел… я видел их. Всех, кого я убил. — Они не настоящие, — сказал Драко, его голос был твёрдым, почти командным, — это просто воспоминания, они не могут контролировать тебя, если ты не позволишь им. Блейз поднял голову, и его глаза, которые были чёрными, как уголь, начинали светлеть, становясь тёмно-карими, почти человеческими. В этот момент их тёмные звери, слившиеся воедино, начали пульсировать с новой силой, и Драко почувствовал, как их общая тьма, их великая сила, наконец становится их оружием, их щитом, их единственным спасением. Вихрь, который взметнулся к небу, начал менять форму, превращаясь в гигантского зверя, сотканного из их общей силы — чёрного дракона с кошачьей головой и лисьим хвостом, его глаза горели алым огнём, а крылья, расправленные во всю ширь, закрывали собой небо, отбрасывая тень на мёртвую землю, на которой они стояли. Дементоры, которые вновь начали приближаться, почувствовали эту силу и остановились. Теперь они не наступали, они замерли, их чёрные, бесформенные тела дрожали, и в этом дрожании было что-то, что Драко никогда не видел в этих тварях — страх. Они боялись, они чувствовали, что тьма, которую они несли, была ничем по сравнению с той тьмой, которую они создали. Парни вновь закрыли глаза, их дыхание стало глубоким, ровным, когда они начали контролировать общую силу, которая текла через них, как река, которая не знает преград. Огромный зверь, сотканный из их общей силы, взмыл над дементорами, и из его пасти вырвался чёрный огонь, такой горячий, такой всепоглощающий, что он не оставлял от этих тварей ничего, только пустоту там, где недавно парил дементор. Огонь был похож на адское пламя, и его жар, казалось, исходил из самой глубины их душ, из той тьмы, которую они приняли, но не позволили ей управлять собой. Один за другим дементоры падали, их безликие тела исчезали в чёрном пламени, превращаясь в ничто, в пустоту, которая наконец переставала существовать. И когда последний из них пал под огнём тёмного патронуса, в небо взмыла почти прозрачная фигура Волан-де-Морта — его лицо, искажённое болью, его руки, которые тянулись к чему-то, что он не мог удержать, его крик, который разнёсся по всей долине, пронзительный и полный агонии, который заставил воздух дрожать. А после он растворился в воздухе, исчезая вместе с их тёмной магией, оставляя после себя только тишину, которая была такой громкой, что, казалось, она заполняла всё вокруг. Парни рухнули на землю, их тела, такие уставшие и такие живые, упали и холодный, но такой живой воздух начал обдувать их, даря свободу от тьмы, которая так долго держала их в своих объятиях. Они лежали на спине, глядя в небо, которое начинало светлеть, и их дыхание, такое тяжёлое и такое прерывистое, постепенно становилось ровнее, глубже. — Твою ж мать, — выдохнул Тео хриплым голосом, — он заточил свой крестраж во всех них. Мы убили каждого дементора. Каждого. Без исключений. Он лежал на земле, раскинув руки в стороны, на его губах появилась кривая усмешка. Блейз лежал рядом, прикрыв глаза, его лицо, такое бледное, постепенно возвращало свой цвет. Он молчал, но его рука слегка коснулась плеча Тео, как будто проверяя, что он всё ещё здесь, что они всё ещё вместе. Драко лежал на спине, глядя в небо, и чувствовал, как его сердце начинает биться ровнее, спокойнее. Он знал, что это была только первая битва, но в этот момент, глядя на своих друзей, он позволил себе улыбнуться. — Вставайте, — сказал он, поднимаясь на ноги и стряхивая грязь с мантии, которая была покрыта пылью и пеплом, — пора аппарировать. Тео, который лежал на земле с видом человека, который только что пробежал марафон и не собирается вставать, лениво приподнял голову и подмигнул ему, и в его глазах мелькнула искра. — Может, оставим Ордену хоть какие-то лавры? — сказал он, потягиваясь. — А то получается, мы убили всех тварей, а они? Что они будут делать? Сидеть и ждать, пока мы решим все проблемы? Блейз, который уже поднялся на ноги, посмотрел на него с серьёзностью, которая появлялась у него, когда речь шла о Дафне. — Тео, — сказал он, и его голос был твёрдым, почти командным, — там Дафна и Гермиона. Тео вздохнул, и его напряженные плечи на мгновение расслабились, когда он поднялся на ноги, отряхиваясь от пыли, которая покрывала его одежду. — Знаю, — ответил он, — и только поэтому я иду. Если бы там была только куча Ординовцев, я бы, может, и остался здесь подышать свежим воздухом. *** Гермиона нервно сжимала палочку, прислушиваясь к звукам вылетающих заклинаний и крикам людей, которые доносились с поля боя, смешиваясь с гулом ветра и грохотом разрушающихся стен. Ей хотелось рвануться вперёд, присоединиться к Гарри и Рону, которые уже вступили в бой, сделать хоть что-нибудь, а не стоять в ожидании команды, чувствуя, как каждая секунда превращается в вечность, а её собственное дыхание становится тяжелее с каждым мгновением. Они с Джинни расставили по периметру магические столбы — ровно двадцать пять. Кингсли привёз их из Азии, и они сами создавали невидимый купол, который блокировал аппарацию, их сила была заколдована на темную магию, не давая её носителям покинуть периметр. Кингсли был прав, когда говорил, что Волан-де-Морт мог обойти обычную магию и скрыться, как только почувствовал бы уничтожение крестража и понял, что не Орден оказался в ловушке, а ловушка была приготовлена для него.  Но девушка не была готова к изменениям в плане, поэтому не была уверена, что созданные ей браслеты позволят скрыться её соратникам, если что-то пойдёт не так. А пока столбы не активированы, проверить это было невозможно. Столько тревожных мыслей крутилось в её голове, а теперь ещё и вариант не уйти в случае неудачи — эта мысль, как игла, впивалась в её сознание, не давая сосредоточиться.  Армия Пожирателей нарастала, по несколько новых масок появлялось каждые десять минут, Гермиона стояла под дезиллюминационными чарами, мечтая кинуть проклятиями им в спину, но тогда они раскрылись бы. Её успокаивало, что Пожиратели появлялись в малых количествах, — это значило, что план Драко действовал, что его блокировка меток работала, и когда остальная армия поймёт, что идёт битва, им придётся идти пешком от границы аппарации, где их будут ждать магловские бомбы и мины, расставленные заранее. Джинни и Дафна так же переживали и едва стояли на месте, чтобы не создавать шума, хотя Гермиона и не видела подруг, она чувствовала атмосферу напряжения, которое витало в воздухе, как электричество перед грозой, и которое заставляло её сердце биться быстрее, а пальцы сильнее сжимать палочку. А дальше произошло то, чего они ждали, и то, от чего сердце Гермионы забилось чаще.  Властный голос Волан-де-Морта пролился по окрестности, сопровождаясь громкими раскатами грома, которые, казалось, сотрясали саму землю. Он говорил с такой надменной уверенностью, его голос звучал так, будто он уже видел свою победу, будто он знал, что всё это — лишь спектакль, который скоро закончится. — Орден, — шипел он, и его голос, низкий и холодный, разносился по всей долине, проникая в каждое ухо, в каждую душу, — как же вы наивны в своей вере. Глупость — это не порог, это стена, которую вы сами построили вокруг себя.  Гермиона не желая, затаила дыхание, гул битвы на мгновение стих, только его голос лился в голове каждого. — Вы ещё можете уйти и сохранить свои жалкие жизни, если выдадите мне вашего трусливого героя. — Он сделал паузу, в его голосе послышалась насмешка.— Я предлагал вам это в прошлую нашу встречу здесь, и сколько ваших погибло из-за его храбрости? Сколько детей осталось сиротами? А сколько людей потеряли кого-то, сражаясь в уже заранее решённой битве?  Он сделал паузу, смакуя момент. — Сколько драгоценной крови волшебников пролилось напрасно? — он цокнул, и этот звук, такой холодный и такой безразличный, пронзил воздух, — Вы можете закончить это сейчас — отступите и будете жить, мои люди перестанут вас преследовать. Оставьте Англию и живите обычной жизнью. Это последнее предложение, которое вы получите. «Ага, как же», — ядовито подумала Гермиона, и в её голове промелькнула мысль, что он никогда не сдержит своего слова, что его обещания — это ложь, прикрытая красивыми словами, и что единственный способ победить — это идти до конца. Она подняла палочку вверх, и её пальцы активировали магические столбы, в тот же миг невидимый купол, который они создали, взметнулся вверх, блокируя аппарацию, отрезая всех, кто был внутри, от мира снаружи. Сразу после этого патронус Римуса, серебристый волк, облетел лес, наконец давая команду наступать. Его свет, такой холодный и такой живой, пронёсся над полем, освещая путь тем, кто ждал этого сигнала, и в этот момент Гермиона почувствовала, как её сердце начинает биться в унисон с битвой, которая начиналась вокруг неё. Отряд бывших мракоборцев рванул первой шеренгой, беря на себя лучи заклинаний, которые летели со стороны Пожирателей, их палочки, такие быстрые и такие точные, отбивали атаки, не давая врагу прорваться. Римус, Тонкс, Слизнорт и Кингсли шли в их рядах.  Одними из последних шли воспитанники Минервы, которым едва исполнилось восемнадцать, её Протего Максима защищала отряд, блокируя вспышки зелёного, красного, оранжевого света, которые летели со всех сторон. Грейнджер, Полумна, Джинни и Дафна шли в замыкающей колоне оборотней, которые перешли на сторону Ордена, поскольку большинство из них стало такими именно из-за Пожирателей. Перед ними шла группа иностранных волшебников, которые прибыли на помощь, их одежда, такая нарядная и такая необычная, казалась неуместной на фоне битвы, но их палочки были такими же быстрыми и точными, как и у всех остальных. Гермиона не видела лиц тех, в кого целилась, — только чёрные маски и мелькающие палочки. Где-то слева разорвалось проклятие, осыпав землю искрами и камнями, и она почувствовала, как горячий воздух коснулся щеки, в ушах звенело — то ли от взрывов, то ли от собственного напряжения. Пожиратели растерялись, их строй, который ещё минуту назад казался монолитным, дрогнул, когда с тыла ударила волна Ордена. Молодые, необстрелянные маски начали паниковать: заклинания летели в стороны, не достигая целей, а иногда и вовсе попадали в своих же. Крики смешались в единый гул, в котором уже нельзя было различить, кто зовёт на помощь, а кто проклинает. Орден теснил их к стенам замка, быстро, слаженно, без лишних движений. Гермиона шла в первой волне, выбившись из строя, и её палочка работала без остановки, как продолжение её руки. Она не щадила, не раздумывала, не ждала, пока враг поднимет палочку, светлые вспышки резали воздух — старые заклинания, которые она знала с Хогвартса, перемешались с теми, что она узнала уже здесь, в этой войне. Тёмные, быстрые, смертоносные. Она не чувствовала жалости, только холодную, выжженную необходимость. Глаза её метались по полю, она искала его — высокую фигуру в чёрном, бледное лицо, змеиный взгляд. Волан-де-Морта не было. Ни среди масок, ни за их спинами, нигде. «Нет... он не мог уйти. Столбы должны были удержать его». Она сжала палочку сильнее, чувствуя, как пальцы немеют от напряжения, он должен быть здесь, он не мог просто исчезнуть. Но в этот момент земля под ногами дрогнула, и Гермиона услышала оглушительный грохот, от которого заложило уши, её тело отбросило назад, она ударилась спиной о землю, в глазах потемнело. Воздух стал горячим и липким, в носу стоял запах гари, металла и чего-то ещё, что она не могла опознать. Руки по локоть были в чём-то тёплом и густом, она не сразу поняла, что это — кровь. В ушах звенело так, что она почти не слышала криков, которые разносились над полем, но они были — нечеловеческие, рвущие горло, смешанные с рёвом разрушающихся камней. В небе над замком клубился дым, чёрный и густой. Гермиона попыталась встать, но руки дрожали, она заставила себя открыть глаза и сфокусировать взгляд. Мост, соединяющий часть поля с замком, исчез, только обломки, пыль, огонь — и тела, некоторые из которых ещё двигались. Кто-то взорвал его. Гермиона попыталась понять — враг или свои. Солдаты в масках, которые бились на этом участке, почти все были мертвы или искалечены. Орденцы с этой стороны, где рухнул мост, отступали — или пытались отступить. Сражение раскололось на несколько фронтов: у леса преимущество было у Ордена, но возле замка, где Пожиратели успели перегруппироваться, они были в меньшинстве. Гермиона поднялась, пошатываясь, и вдохнула воздух, пропитанный пеплом и кровью, палочка всё ещё была в руке — она не помнила, когда успела её поднять, но чувствовала, как дерево отзывается теплом, как будто ждало её следующего движения. Голова кружилась, виски словно взяли в тугие тиски, и каждый удар сердца отдавался в них глухой, пульсирующей болью. Она зажмурилась на мгновение, пытаясь отогнать тошноту и вернуть себе способность мыслить ясно, но в этот момент мир вокруг неё сузился до одного звука — свистящего проклятия, которое летело прямо в неё. Чёрная маска, уже пришедшая в себя, стояла в нескольких метрах. Молодой парень, едва вышедший из казармы, где новобранцев учили не сомневаться и не чувствовать, уже гордился собой, он представлял, как будет рассказывать — негромко, с напускной скромностью, — что именно он убил грязнокровку Грейнджер, ту самую, которую искали все. Его распределили в отряд братьев Лестрейндж, и эти два месяца он словно провёл в аду, где каждая ошибка стоила жизни, а каждая победа стирала остатки совести. Сегодня, когда его призвал Тёмный Лорд, он хотел найти свою первую победу, чтобы потом вернуться домой, к матери, чистокровной волшебнице, которая когда-то связалась с магглорожденным и теперь расплачивалась за свой выбор. Сначала он не понимал, зачем они воюют, зачем убивать других волшебников, но спустя недели он научился ненавидеть их так же, как ненавидел Тёмного Лорда в самом начале. Он направил палочку и выпустил Аваду, отточенную на тренировках, где она проходила по заложникам десятки раз. Зелёная вспышка пронзила воздух, и Гермиона почувствовала, как кто-то толкнул её в сторону, прикрывая собой, она упала на землю, и её лицо оказалось прижатым к чьей-то груди — тёплой, знакомой, пахнущей печеньем и домашним уютом. Даже война не забрала этого у Рона. Гарри среагировал мгновенно, Экспульсо, выпущенное с яростью, отбросило Пожирателя в груду камней, и тот рухнул, не издав ни звука. Последнее, о чём он успел подумать перед тем, как его глаза закрылись навсегда, была его мама — её лицо, её голос, её руки, которые держали его, когда он был маленьким и не знал, что такое ненависть. Рон наложил Протего и, не теряя ни секунды, потащил Гермиону к другой груде камней, укрывая их от новых вспышек. — Гермиона! — тряс он её за плечи, его голос был хриплым, почти срывающимся. — Эй! Гермиона! Смотри на меня! — Рон… — простонала она, чувствуя, как головная боль накатывает новой волной, — голова... Он призвал из её сумочки укрепляющее зелье и, не спрашивая разрешения, влил ей в рот весь флакон, чувствуя, как её пальцы, холодные и дрожащие, сжимают его запястье. — Как ты? — спросил Гарри, подбегая к ним, его лицо было бледным, но глаза горели огнём, который она знала с детства. Он снял капюшон мантии-невидимки, и его голос, когда он заговорил, был твёрдым, почти безразличным, но в нём чувствовалась тревога. — Лучше, — ответила она, отбрасывая пустой флакон в сторону и чувствуя, как зелье начинает действовать, разгоняя туман в голове, — уже лучше. Где он? — Скрылся в замке, — сказал Гарри, — Гермиона, они сделали это. Я видел страх в его глазах, когда он почувствовал, что крестраж уничтожен, он пошатнулся. На мгновение он потерял контроль. — Тогда нам нужно в замок, — сказала она, выглядывая из-за камней и сканируя поле боя. Группа Пожирателей и несколько дементоров кружили у входа в Хогвартс, их чёрные фигуры сливались с тенями, которые падали от разрушенных стен.  — Нас трое, а их больше десяти, — воскликнул Рон, и его голос стал выше, почти паническим, — нужно дождаться, когда наши смогут перебраться на эту сторону. Мы не прорвёмся. — Нет! — сказала она, её голос был твёрдым, как сталь, которая не сгибается, — нельзя ждать, он может уйти. Если мы потеряем его сейчас, всё будет зря. Она повернулась к Рону, и её глаза, такие уставшие и такие живые, встретились с его. — Твои гранаты на месте? — спросила она, и он кивнул, похлопав по карманам, где лежали те самые устройства, из магловского мира. — Я использовал одну, — сказал Гарри, и в его голосе послышалась вина. — Этого достаточно, — ответила она, — нам нужно только подобраться ближе. Достаточно близко, чтобы не задеть своих. Она наложила на себя дезилюминационные чары и сделала шаг вперёд, мир вокруг неё снова стал реальным — гулким, горячим, пропитанным запахом пороха и крови. Камни под ногами хрустели, и каждый звук, казалось, отдавался в висках, напоминая о том, что времени почти не осталось. Гермиона пригнулась, перебегая к следующему укрытию, и услышала, как за её спиной Рон и Гарри двинулись следом, их дыхание было тяжелым, но ритмичным. — Они нас заметят, — прошептал Рон, когда они замерли за обломками статуи, которая когда-то изображала какого-то древнего мага, а теперь была лишь грудой камня. — Не заметят, если мы не будем стоять на месте, — ответила Гермиона, выглядывая из-за укрытия. Пожиратели, сгрудившиеся у входа, казались единым чёрным пятном, их палочки были направлены на поле, где всё ещё шёл бой. — Мы пойдём так, — нервно сказала она, просчитывая план в голове, — я создам отвлекающий маневр. Рон, когда я начну, ты бросаешь гранаты в центр — одну для Пожирателей, вторую для дементоров. Гарри, ты прикрываешь нас с фланга. Мы должны прорваться внутрь. Гарри создал щит, оберегая их от случайных проклятий, она поднялась, и в этот момент её палочка выпустила яркую вспышку света, которая ослепила Пожирателей на мгновение, Рон рванул вперёд, его рука швырнула гранаты в центр их группы. Взрыв, горячий и оглушительный, разнёсся по полю, и Гермиона увидела, как чёрные фигуры разлетаются в стороны, как их крики смешиваются с гулом разрушающихся камней. Она побежала, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие, как ноги несут её вперёд, к входу в замок, где её ждал враг, которого она должна была уничтожить. Гарри бежал следом, его палочка работала без остановки, отражая заклинания, которые летели с обеих сторон, а Рон уже был у входа, прикрывая их. Когда они ворвались внутрь, темнота окутала их, и Гермиона на мгновение остановилась, привыкая к тишине, которая сменила шум битвы. Внутри замка было тихо, но эта тишина была обманчивой, как затишье перед бурей. *** Парни подошли к куполу, у которого лежали десятки тел — одни в чёрных мантиях, другие в форме Ордена. Земля вокруг была усеяна обломками камней, осколками палочек и тёмными пятнами, которые уже начинали впитываться в землю. В нескольких метрах ещё сражался отряд Ордена, прикрывающий тыл, и шум битвы доносился до их ушей, перекрывая всё вокруг — крики, взрывы, звон заклинаний, которые разрывали воздух. — Мы пропустили всё самое интересное, — с горечью протянул Тео, оглядывая поле боя. — Интересное только впереди, — буркнул Драко, проходя под купол. Блейз шёл следом, и его внимательные глаза скользили по каждому мёртвому телу, которое попадалось на их пути. Он боялся увидеть её — Дафну, её лицо, её руки, которые он держал в своих, её глаза, которые он так любил. Он не мог позволить себе остановиться, но каждое мгновение, каждая секунда, когда он не видел её живой, была для него пыткой. Преодолев небольшое расстояние, к Драко побежал Пожиратель, его мантия была в крови, местами обожженная, его лицо, такое испуганное, было бледным, когда он склонился перед ним. — Генерал, — выдохнул он, его голос был хриплым, уставшим, — Орден загнал нас в ловушку, мы терпим поражение, часть наших отрядов не прибыла. — Мэйер, — спросил Драко ледяным тоном, — Тёмный Лорд здесь? — Он прибыл минут пятнадцать назад, — ответил Пожиратель, его голос дрожал, когда он смотрел на генерала, — последний раз я видел его на крыльце замка. Где он сейчас — я не знаю. — Хорошо, — протянул Драко, в его голосе не было ни злости, ни жалости, — Авада Кедавра. Тело Пожирателя рухнуло на землю, и его испуганные глаза закрылись навсегда, оставляя после себя только тишину, которая была громче любого крика. — Он здесь, — сказал Драко, — и что-то мне подсказывает, что святая троица там, где он. — Но Дафна не с ними, — сказал Блейз хриплым голосом, он оглянулся на поле боя, где всё ещё шла битва, — она сражается где-то там. — Тогда ищи её, — сказал Драко мягче, — ты будешь с ним — обратился он к Тео. — Вы оба должны выжить. — Ты не можешь пойти один, Драко, — прищурился Нотт, в его голосе послышалась тревога и злость. — Блейз не может пойти один, — твердо ответил Драко, — возможно, кто-то из Ордена захочет поквитаться за то, что мы сделали. Вы должны прикрывать друг друга. — И как ты собираешься попасть на ту сторону? — прыснул Нотт, в его голосе послышалась насмешка, — мост разрушен. Драко отодвинул рукав мантии, и на его руке блеснул браслет, который Гермиона сделала для него. — Я разберусь, — уверенно сказал он. Парни кивнули, и Драко исчез — браслеты Гермионы работали. Он исчез, оставляя за собой лишь лёгкое мерцание, которое тут же погасло, поглощённое дымом и пылью. На мгновение Тишина, которая воцарилась на том месте, где только что стоял Драко, стала почти осязаемой — плотной, тягучей, как вода, в которую погружаешься с головой. Блейз и Тео остались вдвоём. Они стояли у упавшего дерева, глядя на пустое пространство, где только что был их друг. Вокруг всё ещё гремела битва, но здесь, в этом маленьком кармане тишины, время словно замедлилось. Тео перевёл взгляд на Блейза, и в его глазах мелькнула искра. — Ну что, — весело сказал он, — идём искать твою Дафну? Блейз не ответил, он просто посмотрел в сторону поля, где всё ещё слышались крики и вспышки, и сделал шаг вперёд. Его движения были резкими, почти отчаянными, но в них читалась готовность. Тео вздохнул, и в его взгляде мелькнула тень понимания. — Возможно, она на той стороне, — предположил Нотт, вглядываясь в мешанину сражения. — Возможно, — процедил Забини, и его голос стал жёстче, — я проверю всё. Они оказались в самом сердце битвы, Пожирателей было немного — всего отряд Рудольфуса, — но те сражались с холодной яростью, быстро и безжалостно, не позволяя себе ни единой ошибки. Тео заметил тёмную макушку в белом халате, испачканном кровью, на спине красовался вышитый крест целительницы. Чжоу сидела на корточках над раненым — её руки дрожали, когда она пыталась остановить кровотечение. Тео узнал его почти сразу: Дин Томас, сокурсник, его ног не было — их оторвало взрывом, и он тихо стонал, теряя сознание. Рядом с Чжоу выросла фигура в маске, высокий Пожиратель занёс палочку над Кэтти Бэлл, Тео узнал её — ту самую Кэтти, что когда-то была зачарована проклятым ожерельем, она не успела даже поднять палочку. Он рванул вперёд, сокращая расстояние за считанные мгновения, и оказался между Пожирателем и целительницей, закрывая её собой. — Нотт? — выдохнул с недоверием мужчина. — Ты что, не знаешь о международной конвенции о неприкосновенности лекарей, утверждённой Высшим магическим сообществом в 1933 году? — насмешливо спросил Тео, хотя в руке уже пульсировала готовая к выстрелу палочка. Пожиратель замер на мгновение, пытаясь осмыслить сказанное, но Тео не дал ему времени, одно короткое, точное заклинание — и тело Пожирателя рухнуло на землю, не издав ни звука. — Ты снова меня спас, — повернувшись.с ужасом на глазах, прошептала Чжоу, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти благодарное, — спасибо. — Забирай его и аппарируй подальше отсюда, — бросил он, не оборачиваясь, и его взгляд уже метнулся в сторону, где он надеялся увидеть Блейза. — Быстро. Как только она исчезла, растворившись в воздухе вместе с раненым, Тео перевёл дыхание и без колебаний нырнул в самую гущу сражения. Вокруг мелькали вспышки заклинаний, воздух дрожал от криков и взрывов, но он двигался быстро, уверенно, прокладывая себе путь сквозь хаос. Палочка работала без остановки — каждое движение было выверенным, каждое заклинание точным. Он приближался к Блейзу, и в его груди нарастала тревога: он не видел друга уже несколько минут, а это в таком аду могло значить всё что угодно. Но когда он наконец заметил знакомый силуэт среди дыма и камней, в груди на мгновение потеплело. Блейз стоял у разрушенной стены, его мантия была изодрана, на лице застыла боевая гримаса, но он держался — живой, целый, ещё не сломленный.  *** Тем временем Драко аппарировал на разрушенную террасу Хогвартса, его появление было резким, почти грубым — браслет обжёг запястье, когда он коснулся земли, он почувствовал, как магия Гермионы проникает в его тело, как напоминание о том, что она всегда будет с ним. Он сделал шаг вперёд, его быстрые глаза скользнули по разрушенной арке, по стенам, которые когда-то были величественными, а теперь были покрыты трещинами и копотью. Ветер, пропитанный дымом и кровью, коснулся его лица, и он почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Вдруг он услышал звук, который заставил его замереть — голос Гарри, раздавшийся из глубины замка, громкий и полный ярости, перекрывающий гул битвы. — Ты не победишь! — кричал Поттер, и его голос разносился эхом по разрушенным залам, — это не твоя судьба! Ты проиграешь, как проигрывал всегда! И в ответ — холодный, шипящий голос, от которого у Драко похолодела кровь. — О, Поттер, — ровно, почти безразличено сказал Волан-де-Морт, — ты всё ещё веришь в эти детские сказки. В твою судьбу? В любовь? Ты глупец, как и твоя мать. Драко сжал палочку, его глаза метнулись к тому месту, откуда доносились голоса. Он знал, что они там, что он должен быть там, что он должен сделать то, что должен, чтобы спасти их всех. Битва уже подобралась вплотную к замку, вспышки проклятий разрывали сумрак, и воздух дрожал от заклинаний, которые, казалось, сливались в один непрерывный гул, заполняющий всё пространство вокруг. Камни стен, когда-то хранившие величие и магию, теперь осыпались под ударами, и в хаосе сражения Драко видел, как его тётушка — Беллатриса Лестрейндж — ловко кидается заклинаниями, не сводя с лица безумную улыбку, которая никогда не покидала её даже в самые опасные моменты. Каждый павший солдат Ордена сопровождался её смехом, пронзительным и холодным, который разносился по полю, как эхо, которое невозможно забыть. Драко уже развернулся, чтобы войти в замок, когда услышал женский голос — хриплый, почти сломленный, но всё ещё полный силы. — Суки, — простонала Нимфадора, и её голос, такой живой, заставил его остановиться. Он обернулся и увидел её. Нога Нимфадоры была прижата грудой камней, и она отбивалась от двух Пожирателей смерти, лежа на земле, её движения были резкими, почти отчаянными, но даже в этом положении она умудрялась не только защищаться, но и бросать ответные заклинания, как будто не собиралась сдаваться даже перед лицом смерти. Её лицо было в пыли, на лбу блестела кровь, но глаза, такие тёмные и такие живые, горели тем же огнём, который он помнил в ней. Драко устало вздохнул, чувствуя, как внутри него поднимается волна раздражения, смешанная с усталостью. — Дефиндо, — сказал он, и два коротких луча, таких точных и таких быстрых, ударили в обе маски со спины. Он подошёл к ней и палочкой убрал камни с её ноги, и его движения были резкими, почти грубыми. — Сестрёнка, — ухмыльнулся он, и в его голосе послышалась лёгкость. — Малфой, — зло прищурилась она, он даже решил, что сейчас она накинется на него. — Оставь благодарности на потом, — бросил он, уже уходя. Он развернулся и быстрыми шагами пошёл в замок, оставляя Нимфадору позади, зная, что она сможет справиться сама. Его ботинки глухо стучали по камням, и каждый шаг отдавался эхом в пустых коридорах, которые когда-то были полны жизни, а теперь были пустыми и тёмными, как могилы. В воздухе пахло пылью, кровью и чем-то горелым — запах, который смешивался с холодом, проникающим сквозь разрушенные стены. В большом зале у входа лежал Рон, его лицо было в крови, которая текла из носа, и он что-то невнятно стонал, пытаясь подняться, но его руки, такие слабые и такие дрожащие, не слушались его. Драко прошёл мимо него, не останавливаясь, его взгляд был устремлён вперёд, туда, где его ждала битва. Гарри и Гермиона сдерживали совместный щит, луч магии Волан-де-Морта, яркий и ослепительный, раскалывал его на трещины, которые разбегались по его поверхности, как паутина. Грейнджер и Поттер отлетели к стене, их тела с глухим стуком ударились о камни, оставляя на них тёмные пятна крови.  Тёмный Лорд, заметив Драко, сжал губы, и его голос, холодный и шипящий, разнёсся по залу, перекрывая шум битвы. — Где ты был, Малфой? — прошипел он, в его голосе чувствовались нотки ярости, — Почему не явился сразу, как только тебя призвал твой господин? Объясни мне, почему твой отряд не здесь? Гермиона затаила дыхание, вытирая кровь с затылка, её карие глаза встретились с глазами Драко всего на секунду. Драко ухмыльнулся: зло, едко. Так по-малфоевски. Он сжал палочку, и его пальцы отцепили от кабуры свою маску. Он отбросил её в сторону, звук, который она издала, ударяясь о каменный пол, был похож на звук разбивающейся надежды. — Он не здесь, — сказал он почти безразлично — потому что не сработала метка. И ты мне не господин, ТОМ РЕДДЛ. Драко впервые в жизни увидел в глазах Волан-де-Морта такую живую эмоцию: он был шокирован. В его взгляде, таком обычно пустом, мелькнул страх — самый настоящий, животный страх смерти, который он так долго пытался скрыть за маской величия. — Альта! — выкрикнул Драко, и луч березового света, быстрый и мощный, ударил в Тёмного Лорда, отбрасывая его в некогда учительский стол, который с грохотом разлетелся на части под его весом. Драко подбежал к Гермионе, помогая ей встать, её руки, тёплые и дрожащие, сжали его плечи, когда она поднялась на ноги. Она смотрела на него с такой гордостью, что его сердце начало биться быстрее, он почувствовал себя живым. — Глупец! — выплевывал Тёмный Лорд, вставая и стряхивая с себя обломки стола, — Ты мог стать великим волшебником! И ты променял это на грязнокровку?! Его смех, холодный и пронзительный, полился по залу, отскакивая от стен и смешиваясь с гулом битвы, который доносился снаружи. — Любовь — это слабость, Малфой, — презрительно сказал он, — Сегодня ты заплатишь за свою слабость, а потом заплатит Нарцисса, за глупость своего сына. Он взорвал северную стену, и в небе над головами сражавшихся засияла Тёмная метка — чёрная, пульсирующая, как больное сердце, которое билось в такт с криками и взрывами. Её холодный свет разлился по разрушенному небу, и Пожиратели, увидев её, ринулись в замок, их крики смешались с гулом разрушающихся стен и звоном разбитых стёкол. Воздух наполнился запахом дыма, крови и озона, и каждый вдох становился тяжелее, будто сама тьма проникала в лёгкие. Большой зал превратился в ещё одно поле для сражения. Камни, когда-то хранившие величие Хогвартса, теперь были покрыты трещинами и копотью, а на полу, среди обломков и пыли, лежали тела — и чёрные, и светлые, — которые уже не дышали. Тёмный Лорд скрывался за своими последователями, его голос, шипящий и холодный, разносился по залу, перекрывая шум битвы. Он приказывал убить Драко, называя его предателем, и каждое его слово было как удар кнута, заставляя Пожирателей бросаться вперёд с удвоенной яростью. Гарри и Рон прикрывали друг друга, их движения были быстрыми и слаженными, они уже давно отточили совместные бои, сражаясь бок о бок слишком долго, чтобы нуждаться в словах. Они приближались к тому месту, где недавно стоял Тёмный Лорд, но каждый шаг давался с трудом — Пожиратели, словно волны, накатывали снова и снова, не давая им прорваться. Драко сражался безжалостно, его палочка работала как продолжение его руки, и каждое заклинание было точным и смертоносным. Он не щадил никого, кто оказывался на его пути, его глаза метались по залу, выискивая следующую цель. Но когда он увидел, что Волан-де-Морт поднял палочку к небу и ударил магией в купол, его сердце замерло на мгновение. — Блять, Грейнджер, — крикнул он, и его голос перекрыл гул битвы, — он хочет сломать купол. Если он разрушит его, мы потеряем наш шанс. — Я справлюсь! — крикнула она в ответ, помогая Полумне добить Сивого, который уже был на коленях, но всё ещё цеплялся за жизнь. — Драко, ты нужен им! Ты нужен всем нам! Ну же! — с мольбой просила она, когда заметила его метания. Он замер на секунду, глядя на неё, боясь, что это последний раз, когда он видит свою Гермиону живой, боясь, что она не вернётся, что он не сможет её защитить. Но в её глазах он видел только силу, только решимость, которая была сильнее любого заклинания. Он рванул вперёд, и перед тем, как уйти в глубину зала, его быстрая палочка провела резкий разрез по ногам Сивого, который уже поднимался, готовясь нанести удар Полумне в спину, тот рухнул с глухим стоном, Драко не обернулся, чтобы увидеть, как Полумна добивает его. Людей в зале становилось всё больше — они вливались в проёмы разрушенных стен, как вода в трещины, и каждый новый голос, каждый новый крик делали битву всё громче, всё плотнее, всё безнадёжнее. Драко пробивался вперёд, но его движение было слишком медленным, слишком тягучим, будто воздух вокруг превратился в смолу, а ноги налились свинцом. Он слышал, как за его спиной взрываются проклятия, как падают тела, как кто-то кричит его имя, но не оборачивался. Он не мог. Он должен был добраться до Тёмного Лорда. Удар пришёлся в спину — резкий, горячий, сбивающий с ног. Драко упал навзничь, едва успев подставить руки, чтобы не разбить лицо о камни. Земля под ним дрожала, воздух выбило из лёгких, и на мгновение он потерял ориентацию. Но он поднялся мгновенно — почти нечеловеческим рывком, готовый превратить того, кто осмелился ударить его в спину, в пепел. А увидел он Джорджа и Фреда Уизли. Они стояли перед ним, слегка запыхавшиеся, с палочками наготове, и на их лицах сияли улыбки, которые не исчезали даже в аду. — Беги уже, герой, — кинул Фред. — Ох, братец, — подхватил Джордж, поигрывая бровями, — представь, какие байки мы будем рассказывать: братья Уизли спасли Малфоя. Драко на мгновение замер, чувствуя, как внутри него поднимается волна злости и облегчения.  «Салазар, — подумал он, — им нужно ближе познакомиться с Ноттом». Но он не успел ответить, за их спинами он увидел новых бойцов — отряд в форме хаки, с тяжёлыми бутсами и нашивками с перекрещёнными палочками. МАКУСА. И среди них… — Чёрт, — не сдержал Драко удивления, когда увидел его.  Люциус шёл в первых рядах, его мантия была изодрана, и на лице застыло выражение человека, который не мог поверить, что оказался здесь. Он был бледен, но в его руке была палочка, и он не прятался. Драко не мог позволить себе стоять дальше, он рванул вперёд, его палочка работала без остановки, и один за другим Пожиратели падали на его пути. Он оказался недалеко от Тёмного Лорда, который стоял у колонны, его палочка была направлена в небо, где купол уже начинал трещать под давлением его магии. В этот момент Драко понял, что Волан-де-Морт не смотрит на него, что его внимание полностью сосредоточено на уничтожении барьера. Он почти чувствовал победу. Вот только это был не настоящий Волан-де-Морт. Тёмный Лорд стоял рядом, скрытый чарами, его палочка была направлена прямо в грудь Драко. Он поднял руку, и луч зелёного света, такой яркий и такой быстрый, вырвался из его палочки, целясь прямо в сердце Драко. Малфой не успел среагировать, он понял, что это ловушка, что он попался, и в этот момент время замедлилось. Белла с криком закрыла его собой, схватив за плечи, её тело, такое хрупкое и такое сильное, приняло удар на себя. Её глаза — обычно безумные, горящие огнём ненависти — в этот момент были такими чистыми, такими человеческими, такими живыми. Драко не помнил, чтобы когда-либо видел их такими. — БЕЛЛА! — заорал он, когда она начала сползать по нему вниз, и его голос сорвался на хрип, — Тётя! Белла, посмотри на меня! Нет! Она посмотрела на него, её губы шевельнулись, когда она попыталась улыбнуться. Её руки, такие слабые и такие дрожащие, сжали его плечи, и она прошептала: — Се… семья… — её голос был тихим, почти неслышным, — …важнее всего. Она закрыла глаза и её тело обмякло в его руках. Он держал её, чувствуя, как её дыхание прекратилось, как её сердце, замерло навсегда. Внутри Малфоя была только ярость, холодная, ледяная, которая заполняла каждую клетку его тела. Он положил её на землю, и его руки сжали палочку. Он поднял голову, и его глаза встретились с глазами Волан-де-Морта, который смотрел на него с насмешкой. — Ты заплатишь за это, — прорычал Драко, внутри него бушевала ярость, которую он не мог сдержать, в этот момент он перестал быть генералом, перестал быть стратегом — он стал просто человеком, который потерял близкого.  Он поднял палочку, и зелёный свет, такой быстрый и такой ослепительный, вырвался из неё, направленный прямо в грудь Волан-де-Морта, но тот, словно предвидев это движение, легко ушёл в сторону, его смех, холодный и насмешливый, разнёсся по залу. Между ними начался бой, который, казалось, длился вечность. Волан-де-Морт, не смотря на слабость, был быстр и неуловим, его заклинания, тёмные и смертоносные, летели одно за другим, заставляя Драко отступать. Малфой защищался, но почти не нападал, каждый раз, когда он поднимал палочку, чтобы ударить, он чувствовал, как его руки дрожат, как усталость и скорбь накрывают его. Он уклонялся от лучей, которые проносились мимо него, обжигая воздух, и чувствовал, как его силы начинают иссякать, когда в бой вмешались двое. Рон вынырнул из-за обломков, и его рука метко швырнула маленькую серебристую сферу прямо под ноги Тёмному Лорду. Сфера взорвалась, и в тот же миг тело Волан-де-Морта пронзила судорога, такая сильная, что он выронил палочку, и его лицо, обычно такое бесстрастное, исказилось от боли, он упал на колени, и в этот момент Гарри, который ждал этой секунды, нанёс последний удар, его заклинание, яркое и ослепительное, пронзило грудь Тёмного Лорда, его тело упало на пол, рядом с телом Белатрисы. Тишина не пришла мгновенно, она рождалась медленно, как рассвет после самой долгой ночи. Сначала замерли те, кто был ближе всего к центру зала, их палочки дрогнули, и заклинания, которые ещё секунду назад срывались с губ, застыли в воздухе, не найдя цели. Кто-то опустил руку, не веря своим глазам, кто-то сделал шаг назад, врезаясь в плечо соседа, но не отводя взгляда от тела, которое лежало на каменном полу, рядом с телом Беллатрисы. Тело, которое перестало двигаться, перестало дышать, перестало внушать страх. Затем тишина начала растекаться дальше — как круги на воде от упавшего камня. У северной стены, где ещё минуту назад шёл ожесточённый бой, затихли крики. Молодой волшебник в изодранной мантии, который сжимал в руке палочку, опустил её, и его плечи обмякли, когда он понял, что больше не нужно защищаться. Рядом с ним Пожиратель, чья маска была треснута, упал на колени, не веря, что его господин мёртв, его руки безвольно повисли вдоль тела. Гул битвы затихал медленно, как эхо, которое уходит в горы. Камни, которые ещё дрожали от заклинаний, перестали осыпаться, и пыль, которая висела в воздухе, начала медленно оседать на пол, покрывая его серым, молчаливым слоем. Кто-то в дальнем конце зала выронил палочку, и звук её падения на камень разнёсся по залу так громко, будто это был удар грома. Драко стоял на коленях рядом с телом Беллатрисы, его дрожащие руки сжимали её холодные пальцы, его голова была полна мыслей, которые он не мог выразить словами. *** Спустя несколько месяцев. Сегодня должен был состояться суд над Драко. Кингсли, как и планировал, занял место министра магии, и Гермиона не переставала надеяться, что он сдержит своё слово, данное ей в ту ночь, когда она требовала непреложного обета. Он уже выполнил обещание в отношении остальных — и теперь очередь была за Драко. Первое обвинение, которое выдвинули против Нарциссы Малфой, звучало тяжело: способствование и спонсирование терроризма, сокрытие преступлений и удержание заложников. Однако адвокаты, которых наняла Гермиона, и негласное влияние Кингсли, который не мог позволить себе открыто вмешиваться, но делал всё возможное за кулисами, сумели доказать, что большинство её действий были совершены под давлением, в условиях, когда любой отказ мог стоить жизни её семье. Обвинения переквалифицировали в «оказание невольного содействия преступной организации» — формулировка, которая звучала куда мягче и не несла за собой пожизненного заключения.  Нарцисса получила условный срок, штраф в несколько сотен тысяч галеонов и обязательство сотрудничать с восстановительной комиссией, которая занималась реабилитацией семей, пострадавших от войны. Теодор Нотт и Блейз Забини, чьи имена также фигурировали в списке обвиняемых, избежали серьёзных последствий благодаря показаниям Гермионы, Гарри и даже Рона, который, хоть и с трудом, но признал их вклад в победу. Их участие в уничтожении крестражей, спасении членов Ордена и личном риске, на который они шли, было признано смягчающими обстоятельствами. Оба получили условные сроки с испытательным сроком в четыре года, обязательные работы по восстановлению разрушенной войной Англии и штрафы, которые, впрочем, были не столь велики, как могли бы быть. Дафна Гринграсс, чьё имя было упомянуто в показаниях как жертва обстоятельств, а не активная участница, была полностью оправдана. Ей даже предложили место в восстановительной комиссии по делам семей, пострадавших от войны, и после долгих раздумий, в которых её поддерживал Блейз, она согласилась. Теперь наступила очередь Драко. И несмотря на все обещания, Гермиона не могла избавиться от чувства, что его судьба всё ещё висит на волоске. Слишком много врагов у него было по ту сторону баррикад, слишком много тех, кто жаждал крови, и слишком много тех, кто не хотел видеть разницы между теми, кто выбирал, и теми, кто был вынужден. Малфоя хотели отправить в Азкабан на время следствия, но активная позиция героев войны на судебном заседании по избранию меры пресечения — Гарри, Рон, Джинни, сама Гермиона — способствовала тому, чтобы суд назначил ему домашний арест. Он был строгим: без права покидать пределы Малфой-мэнора, без связи с внешним миром, без использования магии вне специально оговорённых случаев, с постоянным магическим наблюдением. Но он был лучше, чем камера в Азкабане. Каждый день к Драко приходили Авроры на допросы. Каждый день он позволял им проникать в его голову, несмотря на то, что с самого начала добровольно отдал все свои воспоминания о войне, о своих действиях, о приказах, которые он выполнял. Он не сопротивлялся, он не пытался скрыть что-то, Драко просто сидел напротив них, с пустым взглядом, и позволял им копаться в его сознании, зная, что они ищут то, чего там уже не было. Но проблема заключалась не только в британском правосудии. МАКУСА — международная магическая организация, объединяющая несколько десятков волшебных стран, — настаивала на том, чтобы генерал армии Волан-де-Морта заплатил своей жизнью за свои преступления, совершённые не только в Англии, но и за её пределами.  Кингсли уже несколько раз получал официальные письма с требованием выдать Драко для проведения международного суда. Каждый раз они ссылались на множество конвенций и идею справедливости в правосудии, утверждая, что преступления такого масштаба не могут быть рассмотрены только на национальном уровне. Кингсли вежливо, но твёрдо отказывал им. Сейчас Англия не могла потерять такого партнёра, как МАКУСА, но Кингсли каждый раз изрядно покрывал их нелестными словами в закрытых письмах, напоминая, как долго Орден просил их помощи в этой войне, и как долго они оставались в стороне, наблюдая, как гибнут волшебники. — Они не помогали нам, когда мы умирали, — говорил он Гермионе в одном из разговоров, — и теперь они не будут диктовать нам, как жить. Но Гермиона знала, что это лишь временная победа, МАКУСА не отступится. И вопрос о том, сколько ещё Кингсли сможет удерживать их на расстоянии, оставался открытым. Первые несколько недель Гермиона даже не могла увидеть его. Сразу после падения Тёмного Лорда всех Пожирателей смерти заковали в магические наручники, подавляющие магию. Те, кто сопротивлялся или пытался скрыться, были либо убиты на месте, либо также закованы и отправлены во временные камеры.  К Драко подбежали несколько авроров из МАКУСЫ, когда он стоял на коленях рядом с телом Беллатрисы, не в силах отвести от неё взгляд, им было плевать на его чувства — он был слишком разбит, чтобы сопротивляться, слишком опустошён, чтобы даже поднять голову. Авроры собирались отвести его в тюрьму временного содержания в Штатах, но в последний момент вмешалась Дора. Она ссылалась на внутригосударственное расследование и необходимый запрос на выдачу преступников Англии, её голос, твёрдый и решительный, заставил их на мгновение замешкаться — этого хватило, чтобы Драко остался в Англии. Поместье Малфоев накрыли рейды с проверками, почти все счета были арестованы, а магические предметы, которые авроры смогли найти, немедленно изъяли как орудия преступления. Дом, который когда-то был символом величия и власти, теперь казался пустым и холодным, как музей, в котором не осталось ни одного живого экспоната. Гермиону у входа встретили три Аврора, их лица были непроницаемы, а палочки — наготове. — Мисс Грейнджер, — сказал один из них, пожилой мужчина с усталыми глазами, — вам не положено здесь быть. Малфой находится под арестом, посещения разрешены только по специальному распоряжению. — Миссис Малфой, — со сталью в голосе бросила Гермиона. — Я миссис Малфой. И согласно постановлению, близкие родственники имеют право говорить с ним. К тому же я живу здесь. — Ваш брак не зарегистрирован в отделе семейных связей Министерства, — ответил аврор, и его голос был ровным, почти безразличным, — женой Драко Малфоя по документам является Астория Малфой. Гермиона стиснула зубы, но не стала больше спорить, она знала, что слова здесь не помогут. Вместо этого она провела долгие дни, собирая необходимые документы. Сначала она оформила развод Драко с Асторией — та не стала возражать, согласившись подписать все бумаги, чтобы вернуться в родной дом после того, как ей дали условное наказание, а отца посадили в Азкабан. Затем Гермиона доказывала, что они с Драко венчались и что их брак скреплён магией. Только после оформления всех бумаг в Министерстве, где в те дни царил полный хаос, с помощью Кингсли, ей дали разрешение вернуться в Малфой-мэнор. Касси за эти недели чаще видела семью Поттеров, чем родную мать. Джинни забирала её к себе, и Гермиона знала, что дочь в безопасности, что её кормят, купают, укладывают спать с колыбельными, но всё равно каждый день ей хотелось плакать от того, что она не может быть рядом чаще. Когда свидетельство о браке наконец оказалось у неё в руках, она взяла малышку и аппарировала в поместье, не оглядываясь. Драко же все эти несколько недель, в перерывах между допросами, не выходил из спортивного зала, он проводил там часы, ударами об грушу выбивая из себя желание вцепиться голыми руками в авроров, которые приходили к нему каждый день. Он не говорил ни слова — только бил, снова и снова, пока мышцы не начинали гореть, а дыхание не становилось прерывистым. Гермиона увидела его из коридора, когда впервые вернулась в поместье, и сердце её сжалось: он выглядел так, будто война ещё не закончилась для него, будто он всё ещё сражался с тем, что нельзя победить. Нарцисса тяжело пережила утрату сестры, адвокаты советовали ей не устраивать похорон, чтобы не привлекать лишнего внимания, но она не стала их слушать. Она похоронила Беллу в семейном склепе, никого не приглашая на прощание. Только она стояла у могилы, её плечи дрожали, когда она смотрела на холодный камень, который навсегда закрыл лицо той, кого она когда-то любила и ненавидела одновременно. — Нарцисса, — раздался робкий, такой знакомый голос из-за её спины. Тёплая ладонь легла на плечо, и Нарцисса обернулась. Андромеда стояла перед ней в чёрном платье до пола, и в её глазах плескалось горе, которое не могло пройти даже через столько лет. Недалеко от неё стояла Дора — её волосы были темнее угля, а лицо — бледным, как полотно. Гермиона вмешиваться в их отношения и не собиралась звать сестру Нарциссы на похороны, но Андромеда вызвалась сама, она хотела попрощаться с Беллой, несмотря на всё, что было между ними. Нимфадора поддержала идею матери, и теперь они обе стояли здесь, в этом холодном склепе, где время казалось застывшим. — Андромеда, — всхлипнула Нарцисса, и её голос сорвался, когда она обвила руками плечи сестры, прижимаясь к ней, как когда-то в детстве, — спасибо… спасибо, что ты пришла. — Я не могла не прийти, — ответила Андромеда, её голос был тихим, но твёрдым, — вы моя семья, даже если я была отвергнута… даже если вы не хотели меня знать. Нарцисса закрыла глаза, и слёзы, которые она сдерживала так долго, наконец хлынули по её щекам. — Прости меня… — прошептала она, и её голос дрожал, — прости меня за всё. Я не хочу снова потерять ещё одну сестру. Андромеда обняла её крепче, и в этом объятии было столько лет, столько боли, столько невысказанных слов, что даже воздух вокруг них стал теплее. — Я здесь, — сказала она тихо, — я буду здесь, если ты сама того хочешь.  — Нарцисса кивнула, уткнувшись лицом в плечо сестры. Драко не дали разрешения даже проститься с Беллатрисой. Это было жестоким ударом, который разбил его сильнее, чем любой допрос. Его апатия, которая окутала его после её смерти, стала ещё глубже, и лишь когда Гермиона вернулась домой с дочерью, он начал понемногу возвращаться к жизни. Касси, её маленькие ручки, её улыбка, её дыхание — всё это напоминало ему, что он ещё жив, что он ещё может бороться. Но сегодняшний день веял тревогой.  Драко уже смирился с мыслью, что до конца своих дней будет находиться в Азкабане, что его судьба решена, что ничего нельзя изменить, но Гермиона не хотела даже слушать его сомнения. Каждый раз, когда он начинал говорить «если меня посадят», она перебивала его, её голос становился твёрже, а взгляд — решительнее. Она была готова сражаться за их будущее до последнего, и никакие доводы не могли заставить её отступить. — Драко, — сказала она, взяв его за руки в коридоре Министерства, перед дверьми зала судебного заседания, — ты будешь оправдан и никак иначе, я не позволю им забрать тебя у меня. — Гермиона, — ответил он, прислоняясь лбом к её лбу, его голос был тихим, — послушай меня хотя бы сейчас, если не пройдёт… ты должна жить дальше. Она хотела возразить, но он приложил палец к её губам, не давая ей говорить. — Мы должны быть готовы ко всему, — сказал он, и в его голосе не было надежды, только тихое принятие того, что могло случиться. Гарри нервно шагал рядом, его шаги отдавались эхом в пустом коридоре, он вызвался быть конвоиром Малфоя и не жалел об этом. Поттеру предложили весьма неплохую должность в Аврорате, и он не стал отказываться — ещё до начала войны это было его мечтой, и сегодня он пользовался своим положением, чтобы поддержать того, кто когда-то был его врагом, а теперь стал союзником. — Я хочу знать, — нежно сказал Драко, — что ты будешь счастлива даже без меня. Что ты будешь воспитывать нашу дочь в гармонии, а не в ожидании встречи с мужем раз в несколько месяцев в Азкабане. — Я не могу тебе этого обещать, Драко, — ответила Гермиона, и её голос сорвался, когда она почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Двери зала раскрылись, приглашая ожидавших войти. Свет, яркий и холодный, хлынул из зала, и шум голосов, который доносился изнутри, стал громче. Зал был наполнен репортёрами, чьи колдокамеры ослепляли вспышками, их голоса смешивались в единый гул, который сбивал с толку. На трибуне судей сидели представители разных сторон, больше половины из них были судьями Англии, привыкшими к порядку и строгости; десять процентов составляли общественные деятели, которые должны были представлять голос народа; оставшуюся часть занимали представители МАКУСЫ, их лица были холодными и непроницаемыми, и их взгляды, устремлённые на Драко, не сулили ничего хорошего. В первом ряду, взявшись за руки, сидели Блейз и Дафна, их пальцы были переплетены, и в этом жесте чувствовалась поддержка, которая была сильнее любых слов. Рядом с ними сидел Нотт, его лицо было напряжённым, но в глазах горела искра надежды. Нарцисса заняла место с краю, рядом с сестрой. Андромеда сжимала её руку, и в этом прикосновении было столько тепла, столько обещаний, что Нарцисса чувствовала, как её сердце начинает биться ровнее. Гермиона сжала руку Драко, чувствуя, как его холодные и напряженные пальцы отвечают на её прикосновение. — Мы справимся, — прошептала она, — я обещаю тебе, мы справимся. Драко посмотрел на неё, в его усталых глазах мелькнула тень сожаления — не за себя, а за неё, за то, что она вынуждена проходить через это, за то, что она выбрала его, зная, что это будет стоить ей так дорого. Кингсли, как председатель, зачитал немаленький список обвинений, которые были выдвинуты против Драко. Каждое слово падало в тишину зала, как камень в воду, и сердце Гермионы сжималось всё сильнее. Только несколько статей не было озвучено — те, что были выгрызены с большим усилием опытных адвокатов, которые работали день и ночь, чтобы смягчить его приговор. Но даже без них список был пугающим. Суд длился несколько дней, поскольку со стороны защиты набрался огромный список свидетелей, которые были готовы дать показания в сторону оправдания Драко. Гермиону пригласили к трибуне для дачи показаний в последний день, она поднялась, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются, а сердце пульсирует где-то в горле, готовое вырваться наружу. Она сделала глубокий вдох и подошла к трибуне, её пальцы сжимали край деревянной панели, чтобы не дрожать. — Миссис Малфой, — начал председательствующий, — как вы можете охарактеризовать Драко Малфоя? Гермиона подняла голову, её глаза встретились с глазами судей, она видела их лица — холодные, непроницаемые, но среди них были и те, кто смотрел на неё с надеждой, кто ждал её слов, как ждут света в конце тоннеля. Она знала, что от того, что она скажет, зависит многое. — Драко совершил много ошибок в своей жизни, — уверенно начала она, — но я прошу вас посмотреть на них в контексте того, с чем ему пришлось столкнуться. Когда ему было всего семнадцать лет, он стал пешкой в игре, которую не выбирал, его семья была заложницей Тёмного Лорда, и каждый его шаг был продиктован страхом за жизнь его семьи, за его собственную жизнь, за всё, что он знал и любил. Она сделала паузу, чувствуя, как её голос становится твёрже, а мысли — яснее. — Я была его пленницей, — сказала она, и в зале повисла тишина, такая плотная, что было слышно, как бьётся её сердце, — Когда я попыталась сбежать в первый раз, и меня поймали, он мог позволить Тёмному Лорду расправиться со мной, вместо этого он рискнул своей жизнью, чтобы спасти мою. Я видела его в самые тёмные моменты его жизни. Я видела, как он боролся с тем, кем его заставляли быть. Я видела, как он рисковал своей жизнью, чтобы спасти меня, и как он продолжал рисковать, чтобы помочь Ордену, даже когда это могло стоить ему всего. Да, вы думаете, что я защищаю его как жена, но его женой я стала, чтобы спастись, его родовая магия оберегала меня, как и он оберегал. Гермиона сделала паузу, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но она не позволила им пролиться. — Он не только спас меня, — продолжила она, — он спас Фреда Уизли, он рискнул всем, чтобы вытащить его из тюрьмы, где его пытали, где он умирал. Он сделал это не потому, что ему это было выгодно, а потому что я попросила его. Потому что он не мог оставить человека умирать в той же тьме, из которой он сам пытался выбраться. Она перевела взгляд на Тео и Блейза, которые сидели в первом ряду, и её голос стал мягче. — Он не только спасал — он защищал. Он прикрывал Тео Нотта и Блейза Забини, когда они рисковали, передавая информацию Ордену, он создал сеть безопасности, которая позволила им работать в тени, не боясь, что их раскроют. Он жертвовал своей репутацией, своим положением, чтобы его друзья могли жить. Он не сдал Тео, когда понял, что он является шпионом Ордена, он освободил Дафну от оков брака с садистом. Разве так бы поступил плохой человек? Она снова повернулась к судьям, и её голос стал громче, перекрывая шум в зале. — И когда настал момент, когда нужно было уничтожить крестражи, он не испугался, он пошёл на смертельно опасное задание, зная, что может не вернуться, чтобы спасти всех нас. Он использовал свою тьму — ту самую тьму, в которой его обвиняют, — чтобы уничтожить дементоров, которые охраняли частицу души Волан-де-Морта. Он спас магический мир. Она перевела взгляд на Драко, который сидел на скамье подсудимых, и её голос стал нежным. — Он не тот человек, которым его хочет сделать обвинение. Да, он совершал ошибки, да, он делал то, что нельзя оправдать. Но он также делал то, что не может сделать каждый: он выбирал свет, когда вокруг была только тьма. Он выбирал любовь, когда ему предлагали только ненависть. Он выбирал семью, когда ему предлагали только власть. Она повернулась обратно к судьям, и её голос стал громче, твёрже. — Я не говорю, что он невиновен, я говорю, что он заслуживает быть услышанным. Заслуживает шанса, который он дал другим. Заслуживает права жить. Потому что если мы не простим тех, кто искренне раскаивается, мы никогда не сможем построить мир, за который боролись. Она замолчала, и в зале воцарилась тишина, судьи переглянулись, и в их взглядах мелькнуло что-то, что она не могла прочитать. Гермиона чувствовала, как её сердце бьётся быстрее, когда она ждала их решения, зная, что она сделала всё, что могла, чтобы защитить того, кого любила. — Что ж, — сказал председательствующий, и его голос разнёсся по залу, перекрывая шум, который начал стихать, когда все присутствующие затаили дыхание, — раз у стороны защиты больше нет ходатайств, суд удаляется в совещательную комнату. Судьи поднялись, их шаги, такие медленные и такие торжественные, отдавались эхом в тишине, двери за ними закрылись с глухим стуком, и зал погрузился в напряжённое ожидание. Тишина стала такой плотной, что каждый вздох казался громким, каждое движение — слишком быстрым. Гермиона не отходила от Драко ни на шаг, она сидела рядом с ним, её рука сжимала его ладонь, и она чувствовала, как его пальцы отвечают на её прикосновение. Она боялась, что если отпустит его, даже на мгновение, он исчезнет, и она больше никогда не сможет его вернуть. Но она твердила себе, что он будет оправдан, что они не могут забрать его у неё, что их любовь сильнее любого приговора. Шесть часов.  Шесть долгих, бесконечных часов судьи не выходили из совещательной комнаты. Каждая минута тянулась как вечность, и Гермиона чувствовала, как её нервы натягиваются до предела, как её сердце бьётся быстрее с каждым тиканьем часов на стене. Нарцисса несколько раз подходила к ней, её лицо было бледным, но она старалась держаться. — Гермиона, — аккуратно обратилась она к девушке, — тебе нужно поесть. Ты с утра ничего не ела. — Я не голодна, — ответила Гермиона, не отрывая взгляда от дверей, за которыми скрылись судьи, — я не могу есть, когда его судьба решается там, за этими дверями. Нарцисса вздохнула, но не стала настаивать, вместо этого она сама сходила за едой, принесла горячий кофе и бутерброды, и поставила их перед Гермионой и Драко, не говоря ни слова. Она понимала это чувство — после суда над Люциусом, где судьи не выходили из зала четыре часа, она знала, что с Драко будет дольше. Намного дольше. Когда Кингсли зачитал приговор в отношении старшего Малфоя, Нарцисса не смогла устоять, она пошатнулась, её слабые руки опустились, когда она услышала слова, которые навсегда изменили их жизнь. — Восемь лет в Азкабане с правом на досрочное освобождение через четыре года, — ровным голосом объявил Кингсли. Блейз, стоявший рядом, мгновенно подхватил Нарциссу за плечи, не давая ей упасть, он мягко усадил её на скамью, чувствуя, как её тело дрожит от сдерживаемых рыданий. Для неё это была вечность — четыре года до досрочного освобождения, если он сможет доказать своё раскаяние. Но даже это казалось ей слишком долгим, слишком невыносимым. Гермиона смотрела на Нарциссу, и её сердце сжималось от боли за неё. Она знала, что это только начало, что решение по Драко может быть ещё более жестоким, но она не позволяла себе думать об этом. Она держала его руку и ждала, зная, что их судьба всё ещё висит на волоске. Шесть часов превратились в семь. Гермиона потеряла счёт времени, она сидела, сжимая руку Драко. Она не знала, сколько ещё они будут ждать — минуту, час, вечность, но она знала, что не уйдёт, что будет сидеть здесь, пока двери не откроются, пока она не услышит их судьбу. Рядом с ней сидел Гарри, он не говорил ни слова, но его присутствие, его плечо, которое касалось её плеча, было для неё опорой. Он тоже ждал, он смотрел на двери так же пристально, как и она. Джинни сидела рядом с ним, её рука лежала на его колене, и она чувствовала его напряжение, его готовность защищать, даже если это означало бросить вызов всей системе. Блейз и Дафна сидели в первом ряду, девушка время от времени сжимала пальцы Забини, когда он начинал слишком сильно нервничать. Тео сидел рядом, его нога нервно подрагивала, но он сдерживал себя, не позволяя себе сорваться. Он тоже ждал — и это ожидание было хуже любого сражения. Двери наконец открылись, и в зале воцарилась мёртвая тишина. Кингсли шёл первым, и его лицо было непроницаемым, как маска, которая не выдавала ни эмоций, ни мыслей, за ним шли остальные судьи. Гермиона сжала руку Драко сильнее, чувствуя, как её сердце бьётся быстрее. Она смотрела на Кингсли, и в её глазах был вопрос, который она боялась задать. Кингсли поднял голову, и его голос, когда он заговорил, разнёсся по залу, перекрывая шум, который начал стихать. — Суд вынес решение и готов огласить его, — произнёс Кингсли, и его голос, лишённый всякого выражения, разнёсся по залу, заставляя всех присутствующих затаить дыхание. Он выдержал паузу, и в этой тишине напряжение достигло своего предела, — Драко Люциус Малфой признан виновным по статьям… Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног, как мир сжимается до одной-единственной точки, когда она услышала эти слова. Её пальцы вцепились в руку Драко, она не чувствовала, как сильно сжимает его, — только пустоту, которая разверзлась внутри неё. — …Назначить наказание в виде двадцати лет лишения свободы. Она едва устояла на ногах. Колени подгибались, перед глазами поплыло, а воздух, казалось, стал слишком тяжёлым, чтобы дышать.  Двадцать лет.  Целая жизнь, которую он проведёт за стенами, вдали от неё, от Касси, от всего, что они успели построить. Но Кингсли ещё не закончил. — С учётом смягчающих обстоятельств, — продолжил он, и его голос стал чуть мягче, — признания вины, раскаяния, сотрудничества со следствием и добровольной выдачи всех тёмных артефактов, суд постановил заменить реальное наказание на условное. Гермиона замерла, она не верила своим ушам. Ей казалось, что она ослышалась, что это просто игра воображения, которая сейчас развеется, и она снова услышит приговор, который разрушит всё. — С ограничением выезда из страны, — продолжал Кингсли, — пожизненной трудовой деятельностью на благо государства, лишением права занимать руководящие должности в государственных органах, штрафом в один миллион галеонов и полной компенсацией ущерба семьям пострадавших. Драко сидел замерев, когда Кингсли зачитывал приговор. Он не смотрел на судей, не смотрел на неё. Он смотрел прямо перед собой, в пустоту, и его лицо было непроницаемым, как каменная маска. А потом слова «заменить реальное наказание на условное» достигли его сознания. Он медленно, очень медленно выдохнул — так, будто всё это время не дышал. Его плечи, которые были напряжены до предела, опустились, в этом движении было столько усталости, столько облегчения, что у девушки защемило сердце. Драко закрыл глаза на мгновение, и когда открыл их, в них было что-то новое — не надежда, нет, он ещё не позволял себе надеяться. Что-то похожее на тихое, почти неслышное принятие того, что у них есть шанс. Что он может начать всё сначала. Тишина, воцарившаяся в зале, была почти осязаемой, Гермиона смотрела на Кингсли, и слёзы, которые она сдерживала так долго, наконец хлынули по её щекам. Гермиона повернула голову и посмотрела на Нарциссу, та стояла в первом ряду, поддерживаемая Андромедой, её глаза были влажными, но на губах появлялась слабая, робкая улыбка. Она смотрела на сына, и в этом взгляде было столько любви, столько боли и столько надежды, что Гермиона почувствовала, как её собственное сердце наполняется теплом. Нарцисса не плакала — она улыбалась, едва заметно, но это была искренняя улыбка. Драко наконец повернул голову и посмотрел на мать, их взгляды встретились, и на мгновение зал перестал существовать. Гермиона видела, как его губы дрогнули, как он попытался улыбнуться в ответ, и как эта попытка, такая неловкая и такая искренняя, стала для Нарциссы самым дорогим подарком. Она сжала руку сестры, и в её глазах мелькнула благодарность — за то, что он жив, что он свободен, что он здесь. Гермиона снова посмотрела на Драко, он перевёл взгляд на неё, и в его глазах не было больше пустоты — только она. Только они. Только то, что они смогли сохранить, несмотря на всё, что пыталось их разрушить. Зал медленно пустел, люди поднимались с мест, их голоса смешивались в приглушённый гул, но Гермиона не слышала их. Она слышала только его дыхание, чувствовала только его тепло, видела только его глаза, которые смотрели на неё так, будто она была единственным светом в этом мире. — Мы сделали это, — прошептала она, — мы победили. Драко медленно поднял её руку и прикоснулся губами к её пальцам — так нежно, так осторожно, будто она была хрупкой, как стекло. Его усталые глаза встретились с её, и в них мелькнула искра, которую она так любила. — Нет, — нежно сказал он, — это ты победила. Ты всегда верила в меня, даже когда я сам в себя не верил. Ты — моя победа, Гермиона. Она обняла его, прижимаясь к нему так крепко, как только могла, и чувствуя, как его сильные руки обнимают её в ответ. — Идём домой, — слабо прошептала. Она взяла его за руку, и они вышли из зала, оставляя позади судей, репортёров, шум и холод. Двери закрылись за ними, отрезая прошлое, и в коридоре, где их уже ждали близкие, они сделали первый шаг в своё будущее. Впереди было много работы: восстановление репутации, долги, обязательства перед государством, компенсации семьям пострадавших. И ограничение выезда, которое на несколько лет привязывало его к Англии. Но эти трудности казались мелочами по сравнению с тем, что они уже пережили. Их ждала новая жизнь — и в этой жизни было место для ошибок, для надежды и для любви, которая оказалась сильнее любой тьмы.