Подготовка к финалу

Со спины, из глубокой тени, где ещё не угас сумрак, вырвалась оранжевая вспышка, прошившая воздух с резким, шипящим свистом; она ударила по кисти Маркуса, и палочка, выскользнув из ослабевших пальцев, с глухим стуком покатилась по полу, теряясь в пыли и мусоре, покрывавшем старый деревянный настил. Вторая искра, более острая и холодная, врезалась в голень Флинта, и он, не сдержав сдавленного, гортанного стона, рухнул на колени, прижимая руку к раненой ноге, из которой уже сочилась тонкая струйка тёмной крови, впитывающейся в ткань его брюк. — Ты же не думал, что я приеду один? — в голосе Драко скользнула усмешка, холодная и острая, как лезвие; он уже освободился от оков, которые мгновение назад сжимали его руки, и теперь медленно поднимал свою палочку, чувствуя, как дерево отзывается на его прикосновение привычным, почти родным теплом. У входа, залитого бледным светом, стояли две фигуры — Блейз и Тео.  Нотт, прислонившись плечом к дверному косяку, ухмылялся, и в его глазах плясали искры довольства, словно он только что выиграл старую бутылку огневиски. Блейз же, напротив, смотрел на Флинта с такой ледяной, почти животной ненавистью, что, казалось, о его взгляд можно было обжечься, как о прикосновение к раскалённому металлу. — Прихватил дружков, — прошипел Маркус, и в его голосе, дрожащем от боли и ярости, послышалась злоба, которая уже не могла найти выхода, кроме как в словах; он резко, почти отчаянно, рванулся в сторону, где лежала его палочка, всего в метре от него, и его пальцы уже почти коснулись дерева, когда он выкрикнул, обернувшись к Драко: — Зря ты отказался от моего предложения, Малфой. Мы ещё встретимся. Он ухмыльнулся — криво, зло, с уверенностью, думая, что у него есть выход, — и попытался аппарировать, чувствуя, как магия уже подхватывает его, готовая унести прочь из этого полуразрушенного кафе, подальше от врагов и боли.  Но ничего не произошло.  Пространство вокруг него осталось неподвижным, плотным, как стена, и на его лице, мгновение назад так уверенном, пробежала целая буря — гнев, отчаяние, неверие в то, что его план, такой продуманный, такой идеальный, рухнул в одно мгновение. — Куда-то собрался, друг? — раздался голос Тео, лёгкий, почти игривый, как у кота, который только что поймал мышь и теперь решает, что с ней делать; Нотт неторопливо вошёл внутрь, и его шаги, почти бесшумные, отдавались в тишине кафе, как отсчёт времени, которого у Флинта больше не было. — Парни, не разнесите мне остатки моего кафе, — встряла женщина у стойки, и её голос, обычно такой уверенный, дрогнул, выдавая страх, который она пыталась скрыть за показной грубостью. Она стояла, опершись руками о прилавок, и её пальцы, сжимавшие край стойки, побелели от напряжения. — Мне не нужны проблемы, разбирайтесь где-нибудь в другом месте, ясно? Драко коротко кивнул Блейзу, и тот, мгновенно поняв без слов, подхватил Флинта под руку, вытягивая его из кафе, за пределы антиаппарационных чар, которые так эффективно держали Маркуса в ловушке. Секунда — и их уже не было, только лёгкий хлопок воздуха, сжимающегося на месте их исчезновения, напомнил о том, что они только что были здесь. Тео отправился следом, бросив на прощание короткий, почти насмешливый взгляд на Драко, который дал ему понять — дальше он справится сам. Малфой медленно повернулся к женщине, которая всё ещё стояла за стойкой, сжимая в руках тряпку, в её глазах читался ужас. Она ждала расплаты — за то, что видела, за то, что слышала, за то, что позволила этому случиться в её кафе. Драко подошёл к стойке, и его шаги были медленными, почти ленивыми, как у человека, который никуда не спешит, но в его движениях чувствовалась холодная уверенность. Он протянул ей купюру — сто галеонов, больше, чем она зарабатывала за месяц, а то и за два, — и его голос, когда он заговорил, был ровным, почти безразличным. — Бутылку огневиски, — сказал он, — самую лучшую, которая у тебя есть. Женщина уставилась на деньги, и её глаза расширились от удивления, смешанного с растерянностью. — У меня… у меня нет такого дорогого пойла, — пробормотала она, и её голос дрогнул, потому что она не знала, чего ожидать от этого человека, который только что связал и увел её посетителя. — Давай то, что есть, — ответил Драко. — Сдачи не нужно. Она протянула ему дешёвую бутылку с мутной янтарной жидкостью, и её руки слегка дрожали, когда она ставила её на стойку. Драко взял бутылку, и на мгновение его взгляд встретился с её взглядом — и в этот самый момент он мягко, почти незаметно, заглянул в её сознание, аккуратно стирая последний час, убирая из её памяти всё, что могло бы стать проблемой. Лишние свидетели ему были ни к чему, особенно те, кто мог случайно сказать не то, где не надо. Женщина моргнула, и в её глазах мелькнула лёгкая растерянность, словно она только что проснулась, а напротив никого уже не было. *** Драко аппарировал в особняк, и холодный каменный зал встретил его тишиной, которая казалась почти осязаемой, — она давила на плечи, заставляла дышать глубже. Парни уже привели Флинта в подвал мэнора, в камеры, где держали пленников, и теперь Маркус сидел на деревянном стуле, его руки были связаны за спиной, а лицо, искажённое гневом и страхом, которое он пытался скрыть за маской презрения, было бледным, как полотно.  Тео, прислонившись плечом к стене, лениво крутил палочку Флинта в пальцах, словно это была просто игрушка, не представляющая никакой ценности, а Блейз не сводил с пленника тяжёлого, немигающего взгляда, в котором читалась такая глухая ненависть, что, казалось, воздух вокруг него начинал искриться от напряжения. — Вы можете убить меня, — произнёс Маркус, и его голос, хриплый и надломленный, звучал почти спокойно, будто он уже всё обдумал и принял, — но это ничего не изменит. Я снова возрожусь, и вы никогда не узнаете, где мой крестраж. — Ты ещё тупее, чем я считал, — ответил Драко, — если действительно веришь, что мы оставим тебе хоть один шанс на это. Он закрыл за собой дверь, и его пальцы, едва коснувшись металлической ручки, оставили на ней след магии, которая запечатала проход, отрезая их от внешнего мира, от звуков, от времени, оставляя только их и пленника в этой каменной клетке. — О, а мы уже заждались, — Тео оторвался от палочки и усмехнулся, в его голосе была привычная циничная насмешка. — Представляешь, он совсем нас не боится. — Зачем мне вас бояться? — Маркус поднял голову, и в его глазах мелькнула ядовитая искра, которую Драко уже видел раньше, — у тех, кто знал, что даже в самой безнадёжной ситуации у них есть козырь. — Смерть — это не особо приятно, но поправимо. И я забыл сказать: если вы убьёте меня, то с моей смертью развеются чары, и птичка вылетит из гнезда. Он улыбнулся — криво, зло, с уверенностью. Парни переглянулись, и в их взглядах мелькнула тень сомнения, которую они не пытались скрыть. — Драко, залезь уже ему в голову, — выдохнул Блейз, его голос был глухим, почти безразличным, но в нём чувствовалась нервная усталость, — и давай закончим это. —Он наклонился впритык к Маркусу, заставляя смотреть на него — Я жду момента, когда я смогу убить тебя. — Думаете, найдёте там крестраж? — Маркус сглотнул и покачал головой, и его голос стал тише. — Я сам не знаю, где он. Это знал лишь один человек, и он мёртв, — он сделал паузу, и его глаза сверкнули злостью, — по вашей вине. — Твоя тётка? — Драко склонил голову, и его голос был ровным, почти безразличным, однако в нём чувствовался холодный расчёт. — Или, может быть, лучше сказать — мать? Флинт тяжело задышал, его лицо покраснело от гнева, и в его глазах мелькнула раскаленная ярость, которую он так долго сдерживал, и которая наконец прорвалась наружу. — Ублюдок, — прошипел он, и его голос дрожал от ненависти, — не лезь в дела моей семьи. Ты не имеешь права. — Что, боишься, что все узнают, что у тебя разбавленная кровь? — усмехнулся Тео. — Так кто твой папочка, магл? Или, может быть, кто-то ещё хуже? Тролль? — Пошли нахер! — рявкнул Флинт, и его голос сорвался на крик, в котором слышалась вся его злость и бессилие. — Делайте, что хотите, я ничего не скажу. Вы все мертвецы, живы мертвецы. И вы идиоты, что не пошли на сделку со мной! — А это и не нужно, — сказал Драко, подходя вплотную к нему. Он наклонился, поставив руки на ручки стула, и его лицо оказалось так близко к лицу Маркуса, что тот мог видеть отражение собственного страха в его глазах, — я сам найду. Он вошёл в сознание Флинта и сразу же наткнулся на стену — не на дверь, не на коридор, а на глухую, непроницаемую стену, которую тот выстроил месяцами тренировок и страха. Она была твёрдой, холодной, и Драко воспринял это как вызов, как возможность проверить себя, потому что он знал, что если он сможет пробить её, то сможет найти то, что пряталось за ней. Он собрал всю свою силу, всю свою волю, всю свою злость и ментально ударил о стену — и по её середине пробежала тонкая царапина, а на краю сознания он услышал, как Маркус издал жалобный, сдавленный писк, который был похож на звук ломающейся кости. «Ему больно, — подумал Драко, и в этой мысли не было жалости, только холодное, расчётливое удовлетворение. — Это хорошо». Он нанёс ещё один удар, и ещё один, и каждый из них сопровождался писком Флинта, который с каждым разом превращался во всё более громкий крик — в звук, в котором смешивались боль, страх и отчаяние, которые тот так долго прятал. Стена покрылась тысячей трещин, и с последним ударом она рассыпалась в пыль, открывая перед Драко то, что скрывалось за ней — лабиринт воспоминаний, страхов, тайн, которые Флинт так отчаянно пытался защитить. Он шагнул в этот лабиринт, и перед ним, как вспышки света в кромешной тьме, начали проступать картины его прошлого: детство, в котором было больше холода, чем тепла, лицо женщины, которую он называл тётей, но которая смотрела на него с такой болью, с такой любовью, которую невозможно скрыть, его ярость, когда «мать» выкинула ему правду в глаза, сказав, что разочарована в нем и лучше бы не брала его на воспитание. Но крестража там не было, никаких следов куда Маркус мог его спрятать. Вместо этого Драко нашёл только одно — то, что Флинт отдал что-то своей матери, настоящей матери, той единственной, кому он доверял. И ещё он нашёл клетку: маленькую, серебряную клетку, в которой сидела птица, к её лапе было привязано письмо. Она была заколдована так, что стоило Маркусу умереть, и она бы сорвалась с места и полетела к Тёмному Лорду, неся ему всё, что Флинт знал о Драко — о его планах, о его семье, о Гермионе, о друзьях, о том, что он больше неверен. Вот только место, где она находилась он не мог определить. — Птица, — выдохнул Драко, возвращаясь в своё тело, и его голос звучал глухо, будто он говорил сквозь толщу воды, обращаясь не к Флинту, а к той тишине, что сгущалась в углах подвала. — Она улетит к Тёмному Лорду, если ты умрёшь. Маркус усмехнулся — криво, с привкусом крови на губах, — и в глубине его глаз вспыхнула ядовитая искра, которую Драко уже научился распознавать: не надежда, не вызов, а лишь отчаянная попытка ухватиться за ту самую нить, что ещё связывала его с жизнью. — Так попробуй теперь убить меня, Малфой или может ты, Забини? Что же тогда будет с Дафной? — бросил он, и его слова, словно лезвие, разрезали сырой воздух подвала, повиснув между ними насмешкой, за которой угадывался холодный, животный страх. Блейз сорвался с места раньше, чем кто-либо успел его остановить, его кулак, сжатый до побелевших костяшек, с хрустом врезался в лицо Маркуса, разрывая кожу на скуле и окрашивая губы в алый. Кровь смешалась со слюной, потекла по подбородку, оставляя тёмные, маслянистые пятна на мятой рубашке. Он ударил снова — и снова, и с каждым ударом в его движениях чувствовалась глухая, животная ярость, которую он копил неделями, ожидая этого мгновения, когда сможет выплеснуть её на того, кто заслужил это больше всех. — Не смей говорить о ней! Ты мерзкая грязь, — прошипел Блейз, и его голос дрожал от ненависти, которая просачивалась сквозь зубы, смешиваясь с дыханием. — От тебя нужно избавить этот мир. Маркус сплюнул — красное месиво на серый бетон — и на его губах расцвела кровавая, почти безумная улыбка, в ней не было покорности, только оскал загнанного в угол зверя, который ещё не понял, что его клетка уже захлопнулась. — Это лозунг для грязнокровок, — произнёс он, и голос его остался ровным, будто удары были не больнее москитных укусов, будто он всё ещё мог контролировать то, что происходило. — Теперь — для тебя, — отрезал Блейз, и в его глазах застыло что-то ледяное, но кулаки его сжались лишь крепче, и в этом жесте было столько бессильной ярости, что воздух вокруг, казалось, начал густеть, тяжелеть, обволакивая их всех плотным, душным покрывалом. — Знаешь, трахать её было приятнее, чем многих, я бы повторил. Драко едва заметно покачал головой, останавливая Забини коротким, почти незаметным жестом, и его голос, когда он заговорил, был обманчиво спокоен — в нём звенела железная нота. — Флинт, закрой свою пасть или я вырву твой язык. — Вам ничего не остаётся, кроме как принять мои условия, — сказал Маркус, и его глаза, мутные от крови и боли, вновь зажглись той же ядовитой искрой, которая была его единственным оружием. — Ты предлагаешь мир, — сказал Драко, и его голос запел холодной яростью, которая заставляла воздух вокруг него дрожать, — после того, как играл Дафной? После того, как хотел подставить нас? После того, как грозился сдать нас Тёмному Лорду? Ты думаешь, что можешь просто так взять и забыть всё, что ты сделал? — Именно, — ответил Маркус, и его голос был ровным, почти спокойным, будто он действительно верил в то, что говорил, — иначе всем вам придёт конец. Я единственный, кто может спасти вас от того, что вас ждёт. — Ты, Флинт, — сказал Драко, и его голос стал твёрже, чем он сам ожидал, — сейчас угрожаешь не просто мне. Ты угрожаешь моей семье, моим друзьям и моей жене. Ты думаешь, что я позволю тебе это сделать? Маркус поднял голову, услышав последнее слово, и в его глазах мелькнула сумасшедшая насмешка. — Ты женился на грязнокровке? — спросил он, и его голос был почти заботливым, почти участливым, но в нём слышался неприкрытый сарказм. — Неужели она так хороша в постели, или тебе просто нравится трахать отродье? Драко взмахнул палочкой, и быстрое, холодное Круцио заставило Маркуса замолчать, согнуло его пополам, вырвало из его груди крик, который он так долго сдерживал, который был похож на раскат грома. — А теперь слушай меня, — сказал Драко, — Я не убью тебя, потому что это было бы слишком милосердно для такого, как ты. Ты будешь гнить в бетоне, поддерживаемый моей магией, и твоя жизнеспособность будет сохраняться до тех пор, пока я не передумаю.  — Вот это я понимаю план, — сказал Тео, и в его глазах сверкнул огонь. Казалось, вся кровь отхлынула от лица Флинта, его глаза расширились, и в них появился дикий страх, который он пытался скрыть за маской жестокости и высокомерия. — Нет, — сказал он, и его голос был хриплым, почти молящим, — ты не можешь. Ты не можешь сделать этого. Я нужен тебе! — Могу, — ответил Драко, и его голос был ровным, почти безразличным, — и ещё как могу. И вся твоя история с крестражем — это полный фарс. Твоя мать мертва, так кто же тогда оживит тебя, если я решу закончить это? — Малфой, — сказал Маркус, и его голос был хриплым, почти молящим, — не смей. Давай договоримся. Мы можем найти выход. Мы можем найти способ, который устроит нас всех. — Как я уже и говорил, — ответил Драко, и в его голосе не было ни злости, ни жалости, только холодная, выверенная уверенность, — не интересует. Ты думал, что сможешь манипулировать мной? Мной, Маркус? Ты, который даже не знает, кто он на самом деле. Ты гнилое отродье, которое не стоит даже минуты моего внимания, ничтожество, что хочет доказать своё право быть в этом мире, но ты именно тот, кем считаешь себя подсознательно — ты никто. Ты не заслуживаешь ничего, кроме того, что я собираюсь тебе дать. Лицо Маркуса перекосило от злости и страха. — Когда ты умрёшь, — сказал Флинт, и его голос дрогнул, когда он произнёс имя, которое он так боялся, — когда Волан-де-Морт уничтожит тебя, и всех, кто тебе дорог, я выберусь и убью тех, кто останется. Даже если ты спрячешь свою грязнокровку, даже если ты спрячешь её в самой глубокой норе, я найду её. Я найду её и сделаю с ней всё, о чём ты так боишься думать. Драко смотрел на него несколько долгих мгновений, и в его глазах не было ни жалости, ни злости — только холодная, бесконечная усталость. Затем он громко рассмеялся, и в его смехе не было веселья — только горькая, холодная ирония. — Всё? — спросил он ровным голосом, почти безразличным. — Ты закончил? Тогда удачно тебе гнить в бетоне, Маркус. Я надеюсь, ты найдёшь там то, что искал.  *** Девушка разлепила тяжёлые веки, и сон, глубокий, бархатный, как ночное небо, медленно отпустил её, оставляя после себя приятную, почти забытую лёгкость, которая появляется, когда внутри наконец становится тихо, когда груз, что ты несла так долго, перестаёт давить на плечи. Она лежала неподвижно, чувствуя, как лучи света просачиваются сквозь щели в шторах, ложатся тёплыми полосами на одеяло, как воздух, пахнущий лавандой и покоем, обволакивает её, и впервые за долгое время ей не хотелось вставать, не хотелось бежать, не хотелось думать о том, что ждёт её за пределами этой комнаты. Она просто лежала, растворяясь в этом ощущении, и слушала, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, без привычной тревоги. Когда она вернулась, Драко уже спал, его волосы, обычно уложенные с такой безупречной небрежностью, которая была его визитной карточкой, хаотично разметались по подушке, падая на лоб и почти закрывая глаза, делая его лицо моложе, беззащитнее, — таким, каким она видела его только в редкие, украденные у войны мгновения. Гермиона не смогла устоять: она осторожно, почти невесомо, поправила прядь, убирая её с его лица, и почувствовала, как под её пальцами его кожа чуть теплее, чем должна быть, как его дыхание становится глубже, когда она касается его.  Он, даже во сне, почувствовал её, и его рука, словно живущая собственной жизнью, обвилась вокруг неё, притягивая ближе, в тепло, в уют, в то самое место, где ей хотелось остаться навсегда. Утром она знала, что должна рассказать ему всё. Знала, что сначала он разозлится — его реакция будет острой, как вспышка молнии, потому что она скрыла от него то, что касалось его семьи, его матери, его прошлого. Но она почти была уверена, что когда он услышит о Нарциссе, о том, что она разорвала проклятую нить, которая связывала её с Тёмным Лордом, его гнев утонет в облегчении, в благодарности, в чувстве, которое не требует слов. И она готовилась к этому разговору, собирала слова, как собирают драгоценные камни, чтобы подарить ему то, что он заслужил, пока сон не накрыл её с головой. Она повернула голову к большим настенным часам — чёрным, с золотым выступом, с маятником, который качался медленно, завораживающе, словно отсчитывая время в другом, более спокойном мире. Её брови поползли вверх, когда она увидела, что часовая стрелка подходила к двенадцати часам, — она проспала почти до полудня, и это было так не похоже на неё, что на мгновение она почувствовала себя дезориентированной, потерянной во времени.  Грейнджер резко села, и её взгляд сразу же упал на колыбель — пустую, холодную, без той маленькой тёплой кучки, которая всегда была там. Паника, глухая, животная, схватила её за горло, впилась острыми когтями в грудь, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание становиться прерывистым.  Она знала, знала подсознательно, что Драко или Джинни могли забрать Касси, чтобы дать ей выспаться, но страх, который сидел в ней с момента её заточения, был как дикий зверь, что бежит на тебя из темноты, не оставляя шансов, — он впивался в тебя острыми, гнилыми зубами, хватал кожу, рвал её, не давая дышать. Она подскочила с кровати, даже не заметив, как её руки уже собирали волосы в небрежный пучок, и выбежала из комнаты, чувствуя, как пол под ногами становится холодным, как воздух вокруг неё становится плотным, почти осязаемым. На кухне было тихо — слишком тихо, как и во всём доме, который, казалось, затаил дыхание, ожидая её.  «Всё хорошо, — повторяла она себе, шагая по коридору, — мой страх иррационален. Это просто страх».  Но её ноги не слушались её, они несли её вперёд, в комнату Джинни и Гарри, которая тоже была пуста, в гостиную, в библиотеку, в каждую комнату, где могла быть её дочь, — и везде было пусто. С последней надеждой она вышла на заднее крыльцо, и свет, яркий и тёплый, ударил ей в глаза, заставив на мгновение зажмуриться. Когда она открыла их, её сердце наконец успокоилось. Джинни сидела на краю старого фонтана, её рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, блестели на солнце, а рядом с ней, в маленьком надувном бассейне, плескался Джеймс, его смех, звонкий и беззаботный, разносился по всему саду, смешиваясь с журчанием воды и пением птиц. А рядом, в тени старого дуба, стояла коляска, где мирно спала Касси.  Джинни, заметив подругу, замахала ей рукой, подзывая к себе, и, обернувшись к Джеймсу, показала на Гермиону; малыш, увидев её, начал повторять за матерью, неуклюже размахивая маленькими ручками, и от этого зрелища, от этой простой, почти забытой радости, Гермиона улыбнулась самой искренней улыбкой. — Давно проснулась? — спросила Джинни, и её голос звучал легко, беззаботно, как будто они были просто двумя подругами, которые встретились в летний день, чтобы поговорить о пустяках. — Недавно, — призналась Гермиона, присаживаясь рядом, — и ужасно испугалась, что дома никого не было, я уже начала думать, что случилось что-то ужасное. А где все? Джинни пожала плечами, и её лицо стало чуть озлобленным. — Драко разбудил меня часов в шесть утра, — сказала она, и в её голосе послышалась лёгкая усталость, — за что получил несколько отборных ругательств от мамы в моём исполнении. Когда я спустилась, никого уже не было — даже домовиков, исчезли, как будто их никогда и не существовало. Малфой попросил последить за ней, — она кивнула в сторону коляски, — но куда он пошёл, не сказал, даже не спрашивай. — Он больше ничего не говорил? — спросила Гермиона, и её голос стал чуть настойчивее. — Нет, — ответила Джинни, с лёгкой обидой, — только оставил Кассечку и настоял, чтобы я не будила тебя. А то, что я тоже не выспалась, его не особо волновало, — добавила она с усмешкой. «Кассечкой?» — удивилась про себя Грейнджер. — Прости, — сказала Гермиона, чувствуя, как на её душе становится легче от этого простого, почти обыденного разговора. — Я не злюсь, — Джинни прищурилась, и в её глазах мелькнула искра, которая появлялась у неё, когда она готовилась сказать что-то важное, — точнее, злюсь, но не на тебя. И Драко очень повезло, что я была сонная.  — Иначе бы он прочувствовал на себе твои пакостные заклинания? — усмехнулась Гермиона с теплотой в голосе. — Не знаю, — ответила Джинни, и в её глазах мелькнула озорная вспышка, которая была у неё в школе, когда она замышляла очередную шалость, — для него бы я придумала что-то особенное. Что-то, что заставило бы его пожалеть, что он вообще решил разбудить меня в такую рань. — Не сомневаюсь, — сказала Гермиона, и она наклонилась к коляске, приоткрывая козырек, чтобы увидеть лицо дочери. Она провела пальцем по её тёплой щеке, чувствуя, как под кожей бьётся маленькое, живое сердце. — Она такая спокойная, — сказала Джинни, с лёгкой завистью. — Джеймс таким не был. Я думаю, нам ещё только предстоит с ним повеселиться. Он такой непоседливый, — добавила она, надувая губы, — от него невозможно оторваться ни на секунду, как будто он всегда в движении, всегда в поиске новых приключений. — Наверно, это у него от тебя, — засмеялась Гермиона, — или от близнецов. Я до сих пор помню истории, которые рассказывала Молли о том, как они с тобой чуть не разрушили всю Нору. Она замолчала, и её мысли перенеслись в то время, когда война была ещё далеко, а она была просто девочкой, которая приезжала в Нору на летние каникулы и слушала рассказы Молли о её детях — о том, как маленькая Джинни, едва научившись ровно ходить, уже успела вместе с близнецами выкрасить волосы отца в розовый, когда он мирно дремал на диване после работы, как они добавляли червей в торты, которые Молли готовила к приходу гостей, и как однажды они решили отомстить Чарли за то, что он отказался идти с ними в парк развлечений. Маленькая Джинни и близнецы намешали в ведре всё, что только смогли найти в папином гараже, добавили туда первое изобретение — несмывающийся порошок, который они придумали сами, — и вылили эту жижу с балкона, не заметив, что внизу стоят их родители с министром магии. Молли, рассказывая эту историю, всегда смеялась до слёз, но Гермиона видела, как в её глазах загорается огонь, который появляется у матери, когда она вспоминает, как её дети были маленькими и беззаботными. Она улыбнулась, чувствуя, как эти воспоминания, тёплые и светлые, окутывают её, как мягкое одеяло, и как они, словно тонкая нить, связывают её с тем временем, когда всё было проще, когда мир не казался таким хрупким, когда она могла просто сидеть на веранде и слушать, как смеются её друзья. И она поняла, что именно за это она борется — за то, чтобы когда-нибудь её дочь тоже могла услышать такие истории, чтобы она тоже могла смеяться и чувствовать, что мир — это не только война, но и любовь, и надежда, и тот самый свет, который не угасает, даже когда кажется, что всё потеряно. — Мне нравится здесь, — откинулась Джинни назад, подставляя лицо солнечному свету, в ее голосе плавали мечтательные нотки, словно она боялась спугнуть это мгновение, которое было таким хрупким, таким настоящим, что хотелось закрыть глаза и просто дышать, чувствуя, как тёплый воздух касается кожи, как ветер играет с волосами, как где-то вдалеке поют птицы, и мир кажется таким большим, таким светлым, таким обещающим. — На Гриммо нам редко удавалось вот так просто выйти и погулять на улице. Джеймс почти не видел птиц, природы — только бетонные стены, серые, холодные, и уставших родителей, которые старались улыбаться, даже когда внутри всё сжималось от страха. Гермиона взяла подругу за руку, чувствуя, как её пальцы, тёплые и живые, переплетаются с её, как этот жест, простой и естественный, становится обещанием, которое не требует слов. — Скоро всё это закончится, — сказала она, и её голос звучал тихо, но так уверенно. — И вы сможете гулять, где захотите, делать всё, что вы откладывали, и просто быть семьёй, без страха, без бегства, без постоянного оглядывания через плечо. Джинни грустно вдохнула, и в этом вдохе было столько всего — надежда, сожаление, мечты, которые она откладывала так долго, что они начали казаться недостижимыми. — Я мечтала объездить весь мир после окончания школы, — сказала она, с такой грустью, таким отчаянием. — Увидеть, как живут другие люди, почувствовать другие океаны, другие ветра, другие закаты. Я хотела узнать, что там, за горизонтом, за тем, что мы знаем. Гарри рассказывал мне про Париж и я представляла нас там, целующимися под Эйфелевой башней.  — Ты ещё сделаешь это, — ответила мягко Гермиона, передавая подруге уверенность. — И Джеймс, и Гарри будут сопровождать тебя, и вы будете смеяться, и путешествовать, и создавать свои собственные истории. — А что ты будешь делать после войны? — спросила Джинни, и этот вопрос повис в воздухе, лёгкий и в то же время тяжёлый, как утренний туман. «После войны» — они давно не говорили об этом так, словно война действительно скоро закончится. После битвы у стен Хогвартса надежда на скорую, спокойную жизнь утонула в море стратегических планов, выживания и спасения других. Они научились думать о следующем дне, о следующем шаге, о следующем бое, но не о том, что будет, когда всё это закончится. — Я не хочу загадывать, — ответила Гермиона задумчиво, словно сама ещё не могла найти ответ на этот вопрос. — Я просто хочу спокойствия и уверенности в завтрашнем дне. Хочу просыпаться без страха, без чувства, что мир может рухнуть в любой момент, а Драко не вернется или вернется сломанным внутри ещё больше. — А как же работа в Министерстве? — Джинни наклонила голову, и в её глазах мелькнул интерес. — Там будет полная неразбериха после всего. Ты бы могла быстро построить карьеру. Ты же всегда хотела что-то менять. Ну или заняться ликвидацией проклятий, после Долохова — скривила она губы — наверняка предстоит долгая работа по разработке антипроклятий. — Раньше я бы так и сделала, — ответила Гермиона нежным тоном, как будто она касалась чего-то очень хрупкого, — но теперь у меня маленькая дочь, которая нуждается во мне, в моём внимании, в моей любви, в моём присутствии. Я не хочу пропустить её первые шаги, её первые слова, её первые улыбки. Я хочу быть рядом. Джинни, я просто хочу выдохнуть, как бы это не звучало эгоистично. — У тебя есть домовики, — напомнила Джинни с легкой усмешкой. — И ты, Гермиона, не эгоистка. — Я не хочу оставлять её с ними, — покачала головой Гермиона. — Я не хочу, чтобы она росла, чувствуя, что мама всегда занята, что мама всегда уходит, что мама всегда выбирает что-то другое. Я хочу быть частью её жизни, каждой её секунды, каждой её минуты. И ещё где-то там мои родители, — она прикрыла глаза, и в её голосе послышалась тоска, — я хочу найти их, хочу снова увидеть их, хочу, чтобы они узнали свою внучку. И… я не хочу больше брать на себя ответственность за всех. Не хочу принимать решения, которые влияют на судьбы целой страны. Я устала, Джинни. — Так ты хочешь стать домохозяйкой? — Джинни улыбнулась, выпучив глаза. — Я просто хочу жить, — выдохнула Гермиона с облегчением. — Но возможно, когда Касси подрастёт, и весь этот кошмар уляжется, я вернусь к своим амбициям. Я не говорю, что я навсегда ухожу из мира, я говорю, что я хочу сначала побыть мамой, просто мамой. Без войн, без планов, без страха. Джинни кивнула и вновь подставила лицо солнцу. Ветер приятно щекотал волосы, играя с прядями, и в лучах солнца, которые пробивались сквозь листву старого дуба, так и хотелось просто раствориться, стать частью этого дня, этой тишины, этого покоя. Гермиона и Джинни просто сидели молча, наслаждаясь этим днём, как будто они могли остановить время, как будто война была где-то далеко, в другом мире, который не имел к ним отношения. И в этом молчании было столько уюта, столько тепла, столько жизни, за которую они боролись все эти годы, что казалось, что ничего больше не нужно. Драко стоял в дверях дома, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на них — на Джинни, которая сидела у фонтана, на Джеймса, который плескался в воде, на Касси, которая мирно спала в коляске, и на Гермиону, которая смотрела на этот мир с улыбкой, которую он полюбил. Он не хотел вырывать её из этого дня разговорами о войне, на создание планов, на то, что ждало их впереди. Он просто стоял и смотрел, чувствуя, как внутри него разливается тепло, которое он не мог объяснить словами, и как его сердце, которое так долго било тревогу, наконец забилось спокойно, ровно, как у человека, который знает, что он там, где должен быть. Она почувствовала его взгляд раньше, чем обернулась, — и когда их глаза встретились, на её лице расцвела широкая улыбка, которую он научился читать как обещание. Лёгкая, тёплая, она была похожа на первый лучик солнца после долгой ночи, и Драко, стоявший в дверях, на мгновение замер, позволяя себе просто смотреть на неё, не думая о войне, о планах, о том, что ждало их за порогом этого дома. Гермиона сглотнула и глубоко вздохнула, собираясь с силами, потому что знала: через мгновение всё изменится. Она повернулась к Джинни, и её голос, тихий и чуть дрожащий, прозвучал почти шёпотом: — Побудешь ещё немного с Касси? — Ты расскажешь ему? — так же тихо спросила Джинни, и в её взгляде мелькнула тревога, смешанная с пониманием. — Он должен знать, — ответила Гермиона, придавая голосу твердости. — И сейчас — лучшее время. Джинни кивнула, переведя взгляд на Драко, который всё ещё стоял у дверей, его тень падала на порог, отрезая свет, словно он сам был частью того мира, который ждал за стенами дома. — Может, я погорячилась с угрозами Малфою? — усмехнулась Джинни с самоиронией в голосе, прикусывая губу. — Он же не кинет в меня чем-нибудь противным за то, что я лгала ему и прикрывала тебя? Гермиона не ответила на шутку, она лишь поднялась, чувствуя, как земля под ногами становится твёрже, и направилась к Драко, не сводя с него глаз. — Уже соскучилась? — промурлыкал он, и в его голосе скользнула теплота, которую она так любила, но она уловила напряжение, которое он пытался скрыть: его поза была слишком прямой, его руки слегка дрожали, а костяшки, разбитые и покрасневшие, выдавали то, что он не хотел говорить. — Я всегда скучаю, когда тебя нет рядом, — ответила она, и её голос дрогнул, но она заставила себя улыбнуться, чувствуя, как внутри неё разливается холодный страх. — Где ты был? Ты в порядке? Он на мгновение замолчал, и в его глазах мелькнула тень того, что он не хотел показывать ей. — Избавлял нас от одной проблемы, — сказал он почти нежно. Гермиона обняла его за талию, чувствуя, как его тело напрягается под её прикосновениями, как его дыхание становится чуть глубже, и она подняла глаза, встречаясь с его взглядом, ожидая продолжения, чувствуя, как внутри неё разливается холодный страх. — Флинт больше не принесёт нам проблем, — Он провёл пальцами по её щеке, и его прикосновение было нежным, почти невесомым, как обещание, которое он не мог произнести вслух. Она замерла, чувствуя, как воздух становится плотнее, как слова, которые она боялась произнести, застревают в горле, и её голос, когда она наконец заговорила, был тихим, почти шёпотом. — Он… он мёртв? Она не желала смерти никому, даже Флинту, — этой фразой она могла бы начать свой ответ, если бы была способна сейчас на честность. Но правда, как и всегда, была сложнее, глубже, и в ней смешивались отвращение, страх и та холодная, выжженная войной логика, которая оставляла всё меньше места для сомнений. Когда она вспоминала всё, что рассказывала ей Дафна, — о том, как Флинт обращался с ней, с другими девушками, о его руках, которые не знали пощады, о его словах, которые были хуже ударов, — её жалость к нему исчезала, словно утренний туман под лучами солнца, оставляя лишь пустоту, в которой не было места для прощения.  Война прожгла в ней это осознание, как клеймо, которое невозможно смыть: есть люди, которые никогда не изменятся, и если оставить их в живых, их зло вернётся, как бумеранг, который всегда находит свою цель. Она видела это в Волан-де-Морте, который воскресал снова и снова, и в каждом его приспешнике, который верил, что тьма дарует им бесконечность. — Нет, как бы мне ни хотелось, — с отвращением ответил Драко, — сейчас он должен жить. — Он опустил руки на её плечи, и его пальцы, тёплые и сильные, начали массировать её напряжённые мышцы, чувствуя, как она зажата, как каждое движение её тела выдаёт тревогу, которую она пыталась скрыть. — Почему ты такая напряжённая? Флинт больше не является угрозой, даже если он жив, он не сможет ничего сделать. Я позаботился об этом. — Это не из-за него, — сказала она тихо. Она схватила его руки, останавливая, хотя ей так хотелось, чтобы он продолжил, чтобы его прикосновения, тёплые и успокаивающие, стёрли всё, что она собиралась сказать. — Можешь собрать всех? Но сначала я должна тебе кое-что рассказать. Драко поднял бровь, и его взгляд, острый и внимательный, впился в её глаза, ища там ответ, который она прятала. Но его не было. Он молча достал палочку, и письмо, которое он наколдовал, разорвалось на несколько копий, исчезая в воздухе, как дым от догоревшего костра, разнося призыв, который должен был собрать всех, кто был им нужен. — Я участвовала в собрании Ордена, — сказала она, тяжело выдохнул, сдерживая страх. — Но это не главное, об этом потом. Кингсли организовал мне встречу с…с Габриэлем Гриффиндором. — С кем? — переспросил он, и его голос стал жёстче. — Гриффиндором? Я не помню, чтобы из ныне живущих потомков кто-то носил это имя.  — Он не потомок, — ответила она, качая головой. — Он его брат. Ты знаешь его как Старца. Драко замер, и его глаза, которые мгновение назад были полны вопросов, стали холодными и острыми, как лезвие. Осознание медленно, словно тягучий мёд, проникало в его разум, и она видела, как его лицо меняется, как его руки, всё ещё лежащие на её плечах, слегка напрягаются, когда он осознаёт, что она скрывала от него то, что он так долго искал. — Прости, — сказала она виноватым тоном с нотками уверенности в том, что она поступила правильно. — Я не хотела скрывать это от тебя, но я также не хотела давать тебе ложных надежд. Если бы я сказала тебе раньше, ты бы зацепился за эту ниточку, а когда ничего бы не вышло, это бы тебя сломало. — Что не вышло? — спросил он, и его голос стал холодным, почти безжизненным, он отступил на шаг, и его руки, только что лежавшие на её плечах, опустились, будто он пытался создать между ними расстояние, которое позволило бы ему дышать. — Твоя мать свободна, — сказала она, и её голос дрогнул, но она заставила себя продолжать. — Нарцисса больше не связана с ним, ей ничего не угрожает. Он приоткрыл рот, и его взгляд, который мгновение назад был таким холодным, смягчился, уступая место чему-то тёплому, живому, настоящему. А потом он подошёл к ней и крепко обнял, прижимая к себе. — Чёрт, — выдохнул он, и его голос был мягким, почти убаюкивающим, но в нём чувствовалась такая сильная тревога. — Ты хоть понимаешь, как это было опасно? Тебя разыскивают по всему миру, тебя могли поймать, могли убить, и я бы даже не знал, где ты. Он прислонился лбом к её лбу, и его дыхание коснулось её губ, тёплое, прерывистое. — Спасибо, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Я… я боялся, что она… что я потеряю её, что не смогу её спасти, что я сделаю что-то не так, и она исчезнет навсегда. — Всё кончено, Драко, — перебила она, и её голос был мягким, но твёрдым, как обещание, которое она давала себе и ему. — Теперь она может жить и ты больше не должен бояться, что потеряешь её. — Но я всё равно злюсь на тебя, — сказал он, и его голос, несмотря на слова, был спокойным, почти ровным. — Ты обещала мне, что мы будем вместе во всём, что ты не будешь скрывать от меня ничего. А ты снова ушла, снова сделала что-то за моей спиной. — Драко… — начала она, но он перебил её, и его голос стал серьезнее, сейчас с ней говорил не Драко Малфой, а генерал. — Представь, если бы я нашёл способ вернуть твоим родителям память и не сказал тебе, пока не сделал бы это или если бы я скрывал, что их убили, чтобы уберечь тебя от боли. Ты бы простила меня за это? — Я бы рассказала тебе в любом случае, — ответила она, сорвавшимся голосом. — Я понимаю твои чувства, Драко, но я бы не стала ничего менять. — В этом и дело, Гермиона, — сказал он холодно смотря на неё. — Я хочу доверять тебе, но как я смогу, если ты постоянно что-то скрываешь от меня? Если я узнаю о том, что ты сделала, только после того, как всё уже случится? Она открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Доверие — вот то, что держит отношения долгие годы, и он был прав, если она будет продолжать скрывать что-то или умалчивать, он никогда не сможет ей доверять. Драко не подпускал людей к себе близко — в его мире любая слабость оборачивалась против него самого, но он открылся ей, он рискнул, и она не имела права разрушать это. — С этого момента я больше не буду ничего скрывать от тебя, — сказала она твердо, давая им обоим клятву. — Никаких тайн. — Никаких? — переспросил он, и в его глазах мелькнула молния, которая появлялась у него, когда он хотел убедиться, что она говорит правду. — Никаких, — ответила она с обещанием, смотря на него. *** Блейз и Тео, едва переступив порог кухни, уже потянулись к бутылке огневиски, и их пальцы, привычные к палочкам, ловко обхватили стаканы, наполняя их янтарной жидкостью, которая плескалась о стенки, словно предвкушая разговор, которому суждено было изменить всё. Они расположились друг напротив друга за массивным дубовым столом, и их позы, расслабленные и почти ленивые, не могли скрыть того напряжения, которое витало в воздухе, как электричество перед грозой.  Дафна появилась через несколько минут — бесшумно, словно тень, и заняла место рядом с Блейзом, положив голову ему на плечо, и этот жест, простой и интимный, был красноречивее любых слов. Он сжал её руку под столом, мягко поглаживая большим пальцем её костяшки, и в этом прикосновении было столько тепла, столько обещаний, что на мгновение нежность вокруг них стала почти осязаемой. Последними вошли Рон и Гарри — уставшие, с красными глазами и опущенными плечами, словно они не спали несколько суток. Рон что-то бубнил под нос про то, как мечтал вернуться в свою комнату и провалиться в сон до самого вечера, но его ворчание было скорее привычкой, чем жалобой.  Джинни осталась с детьми, и хотя она уже знала всё от Гермионы и согласилась не участвовать, в её взгляде, когда она провожала их, читались тревога и любопытство. Драко пытался выпытать у Гермионы все детали до того, как они войдут, но она лишь прищурилась, и на её губах заиграла хитрая улыбка, которую она приберегала для моментов, когда знала, что он не получит ответа. — Грейнджер, — сказал Тео, и его голос, лёгкий и насмешливый, разрезал тишину, как нож, — я собирался провести этот день в компании своего милого папочки и планировать свадьбу со своей любимой будущей женой, которая сейчас зажимается с другим. Так что давай к делу, пока я не передумал и не ушёл пить в одиночестве. Дафна закатила глаза, без злости, скорее устало, она уже успела привыкнуть к его шуточкам про их брак. — Раз уж все в сборе, — начала Гермиона, и её голос дрогнул, но она заставила себя продолжить, чувствуя, как все взгляды устремляются на неё, как тишина становится плотнее, — на днях я собирала собрание Ордена, чтобы обсудить один важный момент. — Она замолчала, собираясь с мыслями, и в этом молчании было столько напряжения, что, казалось, воздух вокруг них начинал дрожать. — Кингсли Брувстер метит на место министра магии и, как вы знаете, министр имеет полномочия амнистировать… преступников. Она запнулась, ища другое слово, но в голову ничего не приходило, и эта неловкость, эта неуверенность, которая редко появлялась у неё, делала её слова более живыми, более настоящими. — Преступники, — поднял бокал Тео, и в его голосе послышалась усмешка, которая была его визитной карточкой, — так вот кто мы. Так давайте выпьем за это! Блейз помотал головой, в этом жесте было столько дружеской фамильярности, что на мгновение напряжение в комнате стало чуть слабее. Драко не сводил с неё глаз, и его взгляд, холодный и пронзительный, пожирал её, заставляя чувствовать себя так, будто она стоит перед ним обнажённая, без защиты, без возможности скрыть правду. — Он дал мне непреложный обет, — сказала она уже уверенным тоном, когда она встретила его взгляд. Дафна подняла голову, и в её глазах зажглась надежда, которую она так долго искала, и которая теперь, наконец, получила право на существование. — Когда мы убьём Змея, — продолжила Гермиона с воодушевлением, — он сделает всё возможное, чтобы вас оправдали, — она посмотрела на Драко, его взгляд был ядовитым, пожирающим, — всех вас. — Ты рассказала ему наши имена? — спросил Драко, скрипя зубами. Гермиона сглотнула, чувствуя, как слова застревают в горле, она боялась этого вопроса, знала, что он прозвучит, но не могла подготовиться к его весу. — Да, — ответила она, дрогнувшим голосом, былая уверенность куда-то пропала, но она не отвела взгляда. — Блять, Грейнджер, — Драко провёл рукой по волосам, и его глаза вспыхнули гневом, который он с трудом сдерживал. — Ты понимаешь, что ты сделала? Ты отдала наши имена человеку, который метит на пост министра, человеку, который может использовать это против нас в любой момент. — Он не раскроет вас, — сказала она, и её голос стал твёрже, чем она сама ожидала. — Это тоже часть обета. Он не сможет предать нас. — А если кто-то влезет ему в голову? — спросил он, сжимая кулаки. — Ты сказала, что собрала собрание, кто ещё был там? Кому ты принесла эту информацию? Кто теперь знает наши имена? — Малфой, держи себя в руках, — встал на её защиту Гарри, командным голосом, ставя Драко на место. — Не надо, Поттер, — прошипел Малфой, и в его голосе послышалась угроза, которая появлялась у него, когда он чувствовал, что теряет контроль. — Не указывай мне, что делать. — Драко! — сказала Гермиона, и её голос стал громче, перекрывая его гнев. — Я всё продумала, никто не узнает о вас. Я заблокировала эти воспоминания, никто не сможет добраться до них и у них не будет шансов. Теперь у нас есть оружие, чтобы уничтожить Волан-де-Морта. Ты понял? Мы можем победить — это наш шанс. Тишина, повисшая после её слов, была плотной, как стена, и каждый в этой комнате чувствовал её вес, её тяжесть, её неизбежность. Блейз поставил стакан на стол с таким глухим, звенящим звуком, что, казалось, этот звук отозвался в каждой душе, заставляя сердца биться быстрее. — Что? — переспросил Забини, и его голос, обычно такой ровный, сейчас был полон изумления, смешанного с надеждой, которую он не решался выпустить на свободу. — Нарцисса дала мне очень интересную книгу, — продолжила Гермиона, поглядывая на Драко. — Из неё я узнала о существовании брата Годрика Гриффиндора. Он пропал из виду, как только его брат основал Хогвартс, он не был похоронен, и Годрик сделал всё так, словно у него никогда и не было брата. Но он жив, его зовут Габриэль, и он помог мне найти ответы. — Слишком много информации за один раз, — задумчиво произнёс Рон, и его брови нахмурились, когда он пытался осмыслить услышанное, — но почему Годрик скрыл его? Зачем вычёркивать брата из истории? — Габриэль практикует тёмную магию, — ответила Гермиона, с осторожностью в голосе, она решила не погружать их в его историю про Моргану — это была не её тайна. — Он учил меня в Болгарии, задолго до того, как я узнала, кем он был на самом деле. — Смешно, — хмыкнул Тео, с иронией в тоне, — у основателя самого правильного факультета есть грязная тайна. Как иронично… — Нотт, — строго цокнула Дафна, — ты можешь хоть иногда быть серьёзным? Ты понимаешь, что мы сейчас обсуждаем? — Так у нас теперь есть оружие? — спросил Блейз, напряженно хмуря брови, не обращая внимание на Тео. — Почти, — твердо ответила Гермиона, — есть план, как его создать. И как убить нужного дементора, не умерев при этом самим. — Ты уверена, что справишься? — спросил Драко и положил руки на стол, его пальцы, переплетённые в замок, стали белыми от напряжения. — Да, — ответила она, и её подбородок поднялся, когда она встретила его взгляд, — мы справимся.  Но её слова повисли в воздухе, не долетев до того, кто должен был их услышать. Драко сжал руки в кулак, и его зубы скрипнули так громко, что Гермиона услышала этот звук даже через всю комнату — он был похож на треск льда под ногами, на предупреждение, которое она не хотела замечать. — Драко, — сказал Тео, и его голос звучал растерянно, почти обиженно, — да что с тобой? У нас есть оружие и нам предлагают свободу. Настоящую свободу. Не нужно будет бегать всю оставшуюся жизнь от ищеек министерства, не нужно будет прятаться. — Это лучшее, что нам подкинула судьба, — добавил Блейз, и в его тоне послышалась улыбка, такая искренняя, он был похож на ребёнка, которому подарили все то, что он просил. Но Драко не ответил, он отодвинул стул, его движения были резкими, почти грубыми, когда он обошёл Гермиону, направляясь к двери. Она схватила его за край мантии, чувствуя, как ткань скользит под её пальцами, но он отдернул руку так резко, что она едва удержалась на ногах. — Грейнджер, — сказал он обжигающим голосом, — не трогай меня. — Почему ты так реагируешь? — спросила она, дрогнувшим голосом, но нашла силы продолжить. — Вы получите прощение. Посмотри, — она обвела рукой стол, где сидели их друзья, и в её жесте было столько уверенности, столько надежды, — все рады этой новости. Все, кроме тебя. — И что мы должны взамен? — спросил он, с оскалом смотря на неё. — Быть верными псами Кингсли? Или ты теперь что-то должна за нашу… свободу? — Малфой, — встрял Гарри, и его голос был твёрдым, почти командным, — Орден — это не Пожиратели смерти, мы не торгуем жизнями, мы не требуем платы за то, что должно быть справедливым по праву. Драко окинул его ледяным взглядом, и его губы скривились в презрительной усмешке, которая была острее любого заклинания. — Куда ты, Драко? — спросила Гермиона мягче, почти молящее — Я ещё не всё рассказала, нам нужно обсудить детали. План… — Так обсуждайте, — бросил он, и его слова ударили её, как пощёчина, — без меня. Он вышел, и дверь за ним закрылась с глухим, металлическим звуком, который отозвался эхом в тишине комнаты. Гермиона осталась стоять, глядя на закрытую дверь, чувствуя, как внутри неё разливается холод, как её руки, недавно сжимающие край его мантии, медленно опускаются. Дафна подошла к ней и мягко коснулась её плеча, и её голос, когда она заговорила, был тихим, почти успокаивающим. — Он успокоится, — сказала она, подбадривая её. — Драко не привык, что он чего-то не знает, тем более — настолько масштабного. Он чувствует, что всё вышло из-под его контроля, и это пугает его больше, чем любой враг. Она немного замялась, и в её глазах мелькнула тень той же тревоги, которую Гермиона чувствовала в себе. — И знаешь… — сказала она чуть тише, — раскрывать наши имена, не спросив нас, — это было не самым лучшим поступком. Но спасибо, что выторговала нам свободу, мы очень благодарны тебе. — Так что ты хотела ещё обсудить? — спросил он, стараясь увести разговор от тревожной темы, от того, как Драко вышел, оставив за собой лишь хлопок двери, который всё ещё звенел в ушах. Он смотрел на Гермиону с тем же вниманием, с которым изучал шахматную доску перед решающим ходом, а она не могла отвести взор от двери. — Я смогла найти брешь в антиаппарационном куполе, — сказала Гермиона, наконец повернувшись к столу. — Я сделала браслеты, они позволят нам аппарировать даже при самой сильной защите. — Тогда Пожиратели не смогут сбежать! — воскликнул Гарри с такой надеждой в голосе, он тоже начал верить в их план.— Когда Волан-де-Морт падёт, им ничего не останется, кроме как сдаться, они будут загнаны в угол. — Или, если мы не справимся, — добавила Гермиона почти шёпотом, словно она боялась произносить эти слова вслух, — мы сможем уйти, у нас будет выход, даже если всё пойдёт не так. — Не в этот раз, — сказал Рон, и его голос был твёрдым, уверенным, он не собирался проигрывать, — сейчас всё должно получиться, мы не можем позволить себе думать о поражении. Его слова, простые и уверенные, разлились по комнате, как тепло от камина, согревая тех, кто начинал сомневаться и на мгновение все поверили, что у них действительно есть шанс. *** Гермиона днями и ночами проводила в лаборатории, а оставшиеся время с дочерью, Тео достал для неё недостающие ингредиенты, после того, как она рассказала всем о разговоре с Габриэлем. Драко не приходил к ней, она знала, что он был, но никогда не заставала его, Грейнджер надеялась, что он осмыслит все и вернется, тогда они и поговорят, а сейчас она полностью отдавала себя работе. Но все это было бессмысленно без него, если он не вернется и не согласится стать палачем для дементора, то все эти бомбы и компас будут лишь тем, что сэкономит время. Гарри и Рон передали информацию Римусы, теперь Орден активно готовился к последней битве, надежда вновь смогла зажечься в их глазах, поэтому они отдавали себя без остатка на тренировках, а Джинни передавала им свои кулинарные экспереметы, что вдохновляло их идти на кухню в конце тяжелого дня. Рейды на склады и дома пожирателей стали ещё чаще, теперь в их план ещё и входило истощить армию Волен-де-Морта, отвлечь их, не дать напасть первыми, не дать понять, что они готовятся к удару. Гермиона стояла у стола, заваленного чертежами и флаконами, и смотрела на браслеты, которые лежали перед ней, готовые к тому, чтобы изменить ход войны. Они были тонкими, почти невесомыми, и в их серебристом свечении, которое отражало свет масляной лампы, было что-то древнее, что-то, что помнило магию до того, как она была разделена на светлую и тёмную. Она провела пальцем по одному из них, и металл, тёплый и живой, отозвался на её прикосновение лёгкой вибрацией, как будто он ждал того момента, когда его наденут и сделают шаг в неизвестность. Мысль о том, что они могут проиграть, не покидала её даже в самые светлые мгновения, когда её руки касались чертежей, когда она слышала смех Джеймса, доносившийся из сада, когда Джинни ставила перед ней тарелку с горячим супом и улыбалась той самой улыбкой, которая была её ответом на все вопросы. Но страх был не тем, что останавливало её — он был тем, что двигало её вперёд, тем, что не давало ей остановиться, когда усталость становилась невыносимой. Гермиона перевела взгляд на компас, который лежал рядом с браслетами. Он был почти готов — её прибор, её надежда, её ответ на вопрос, который мучил её все эти недели. Она вставила в него кусочек диадемы, и он отозвался на её магию лёгким, едва уловимым дрожанием, как будто он уже чувствовал ту частицу души, которую ей предстояло найти. Осталось только проверить его в деле, но для этого ей нужен был Драко. Ей нужен был его свет, его тьма, его готовность сделать то, что он боялся сделать, потому что без него всё это было просто игрой, в которой они не могли победить. — Ты под чарами этой милой безделушки? — усмехнулся Тео, прислонившись плечом к дверному косяку, и его голос, лёгкий и насмешливый, прозвучал в тишине лаборатории, как неожиданный аккорд. Он наблюдал за ней с той самой ленивой улыбкой, которую все так любили, и его глаза скользили по столу, заваленному чертежами, флаконами и странными приборами, которые она собирала последние недели. — Это не безделушка, — ответила Гермиона резче, чем она хотела, потому что она устала объяснять, что каждый из этих предметов был её надеждой, её ответом, её способом выжить. — Это компас, который спасёт нам жизни. — Ладно-ладно, — он поднял руки в примирительном жесте, и его улыбка стала мягче, почти извиняющейся. — Ты чего такая хмурая?  — Когда ты видел Драко? — спросила она и на этом вопросе вся уверенность иссякла. — Сегодня ночью, — ответил Тео, его голос потерял свою лёгкость, став серьёзным, почти осторожным. — Где? — её пальцы, всё ещё сжимающие компас, слегка дрогнули. — Это что, допрос? — он поднял бровь, и в его глазах мелькнула искорка, которая появлялась у него, когда он пытался уйти от ответа. — Ох, Грейнджер, этот разговор потом не обернётся мне ничем хорошим. — Теодор, — взмолилась она, смотря на него с надеждой, словно только он сейчас мог спасти её от смерти. — На твою радость, мне плевать, — сказал лёгким, почти игривым тоном, — и между нами, девочками, ты мне нравишься больше, чем Драко. — Он поиграл бровями, словно заигрывал с ней, однако она знала, что это тоже часть его натуры — только не подумай ничего такого, мне просто симпатизируют люди, которые подыгрывают мне. А ты подыгрываешь. — Я польщена, Тео, — улыбнулась она, и её улыбка стала теплее, потому что его слова, даже самые насмешливые, согревали её, напоминая, что она не одна. — Так где ты его видел? — Видишь это прекрасное лицо? — он указал на себя пальцем, и его голос стал театральным, почти пафосным, — да, любуйся, я не возражаю, но если присмотреться получше и добавить тот факт, что сегодня я осушил три бутылки антипохмельного зелья, то можно увидеть синяки под глазами и небольшую опухлость. Гермиона непонимающе подняла брови, и её взгляд стал вопросительным. — В магловском баре, — сказал он, и его голос стал более серьёзным, когда он отвёл взгляд, вспоминая название, — мы были там. Как же его… — он замолчал, и в его глазах мелькнула задумчивость. — А, точно — «Две вишенки». — Драко был… в магловском баре? — удивилась она, Гермиона не могла представить его в мире, который не знал магии, в мире, где он не был тем, кем был. — Ага, — мечтательно ответил Тео, — их коктейли — это нечто. Я даже не знаю, как они это делают, но они умеют смешивать вкусы так, что забываешь, что ты не в Косом переулке. Мы сидели там до утра, и он почти не говорил, просто смотрел в свой стакан, как будто мысленно болтал с ним, а я был так, надоедливой мухой. Но вот после шестого стакана стало проще. Драко делал то, что и всегда, когда злился и не мог с этим ничего сделать- пил, много и крепко. — Спасибо, что рассказал, — ответила она почти безжизненным тоном и снова повернулась к столу, к чертежам, к флаконам, к той работе, которая была её единственным спасением от мыслей, которые разъедали её изнутри. — Грейнджер, не дуйся, — улыбнулся парень, — он позлится, выпустит пар, потом снова выпустит — и придёт. Ты же знаешь его, он не умеет долго держать обиду на тебя. Она коротко кивнула, не поднимая глаз, и её пальцы, такие быстрые и такие уверенные, уже перебирали страницы манускрипта, который лежал перед ней, ища ответы, которые могли бы помочь ей забыть о том, что он ушёл, оставив её одну с этим холодом. — Ох уж эти ваши сложные отношения, — закатил он глаза, в попытке разрядить обстановку, — иногда мне кажется, что вы специально усложняете всё, что можно было бы решить парой слов. Гермиона подняла на него прищуренный взгляд, и в её глазах мелькнула искра, она отложила манускрипт в сторону, и её пальцы, всё ещё дрожащие от напряжения, сжались в кулак. — Тео, — сказала она почти шёпотом, — тебе кстати передавали привет… кое-кто из Ордена. — У меня и там появились фанаты? — он блеснул глазами, и в его голосе послышалась усмешка, но она видела, как его тело, такое расслабленное мгновение назад, стало напряжённым, как его пальцы, сжимающие край стола, побелели. — Можно и так сказать, — ответила она, не отводя от него взгляда, ища его реакцию, ту самую, которую он так тщательно скрывал, — Чжоу очень благодарна тебе за то, что ты спас её. — она сделала паузу, ожидая, — несколько раз спас. Кажется, Нотт побелел на несколько тонов, но его голос, когда он заговорил, был ровным, почти безразличным. — Эээ… ну да, бывало, — сказал он слегка напряжённым голосом, — она же лекарь, стратегически важна для Ордена, не мог же я позволить ей умереть. — Так ты поэтому спас её? — спросила она, в попытке расколоть его. — А почему ещё? — ответил он, и его голос стал резче, почти оборонительным. — Не знаю, — пожала она плечами, — тебе лучше знать. — Грейнджер, — сказал он, и его голос стал твёрже, почти предупреждающим, — не стоит никому об этом говорить, а то люди могут подумать не то. — Я и не собиралась, — ответила Гермиона, мягко улыбаясь, — просто передала тебе привет от той, кому ты так часто помогал не умереть. Нотт долго смотрел ей в глаза, и в его взгляде, таком глубоком и таком непроницаемом, мелькнула тень того, что он не мог выразить словами. Он ничего не сказал — просто развернулся и вышел, оставив её одну с размышлениями о его поступках, о том, что скрывалось за его маской, о том, что он пытался спрятать за шутками и насмешками. Гермиона работала до трёх часов ночи, пока усталость не стала невыносимой, пока её пальцы не перестали слушаться, а глаза не начали закрываться сами собой.  Касси спала в колыбельке рядом с ней, и её дыхание, такое ровное и такое спокойное, было единственным звуком, который нарушал тишину. Она покормила дочь, уложила её, чувствуя, как её тело, измотанное бессонными ночами и постоянным напряжением, наконец сдаётся, и она рухнула на кровать без сил, закрывая глаза, чтобы не видеть пустоту рядом с собой. Так было легче — не думать о том, где он, и почему он не приходит к ней, почему он оставил её одну, даже когда она так нуждалась в нём. *** Гермиона проснулась, но не разлепляла веки, она чувствовала его, чувствовала запах-вишни и чего-то горького, а ещё был запах табака, такого не свойственного ему. Ей так хотелось отрыть веки и посмотреть на него, но она так боялась что он исчезнет. Преодолев желание она распахнула глаза, Драко стоял у открытого окна и… курил. Её движения были медленными и аккуратными, словно она пыталась исчезнуть, стать невидимой, чтобы получилось подойти к нему. Она сделала несколько широких шагов и преодолела расстояние между ними, её руки легли ему на живот, обвивая его, а щека уткнулась в спину, чувствуя, как его тело, такое тёплое и живое, напрягается под её прикосновением, как его дыхание становится глубже, когда он чувствует её. — Драко, — прошептала она, и её голос сорвался, — не уходи, пожалуйста. Не уходи снова. Он не отвечал, просто стоял, глядя в окно, и докуривал сигарету, и в этом молчании было столько всего, что она не могла выразить словами. Дым поднимался вверх, тая в утреннем свете, и ей казалось, что он пытается сжечь что-то внутри себя, что-то, что он не мог вынести. — Давно ты куришь? — спросила она, не отпуская его, чувствуя, как её пальцы сжимают ткань его рубашки, как она боится, что он снова исчезнет. Малфой потушил сигарету, и она исчезла из его руки, оставив лишь лёгкий запах табака, который смешивался с его собственным ароматом. Он разомкнул её руки и наконец повернулся к ней, и в его глазах, таких усталых и таких глубоких, она увидела отражение своей собственной боли. — Давно, — сказал он, и его голос был тихим, почти безразличным, однако Гермиона уловила его тревогу, — курю, когда всё хреново, когда не могу найти других слов или других способов успокоиться. — Ты злишься на меня? — спросила она, и её голос дрогнул, потому что она боялась ответа, но не могла не спросить. — Я злюсь на себя, — ответил он, не смотря ей в глаза, — на этот мир и на судьбу, которая всегда подкидывает нам такие испытания, которые мы не можем вынести. — Он провёл пальцем по её щеке, стирая слезу, которую она не заметила, его прикосновение было нежным, почти невесомым. — Я не должен был так поступать, но я не мог иначе. Сначала отец, потом Флинт — и ты со своими новостями. Я чувствую, что всё выходит из-под контроля, и я не знаю, как это остановить. — Я хотела освободить тебя и Нарциссу, — сказала она твёрже, когда она встретила его взгляд, — я не желала причинить тебе боль, я хотела дать тебе свободу, которую ты заслуживаешь, и возможность жить без страха. Она снова прижалась к нему, впитывая его запах, и её руки обвили его, как будто она хотела стать частью его, чтобы защитить от всего, что могло причинить ему боль. — А что с Люциусом? — спросила она шепотом, боясь услышать ответ. — Ничего, — выплюнул он, и в его голосе послышалась ядовитая горечь. — Я поверил в то, что никогда не произойдёт, как глупый мальчишка, который думал, что его отец сможет принять нашу дочь. Я надеялся, что он изменится, что он увидит в ней не позор, а продолжение нашей семьи. Но я ошибся. Он горько улыбнулся, и в этой улыбке было столько боли, что она почувствовала, как её сердце сжимается. — Я не могу перестать искать в нём что-то, чего нет, — сказал он с разочарованием, — Раньше я так хотел быть похожим на него, потом я хотел, чтобы он был на моей стороне, а теперь я просто хочу, чтобы он исчез. Чтобы не было этой боли, этого разочарования, этого постоянного чувства, что я никогда не буду достаточно хорош для него. — Это не правда, — сказала она, поцеловав его шею, и её губы скользнули по его коже, поднимаясь к скулам, к губам, — и ты это знаешь. Ты хочешь, чтобы Люциус был в твоей жизни, даже если он ужасный отец, каким и является. Но он спас меня от Макнейра, он терпел моё присутствие в кругу семьи, и он даже пытался поговорить со мной — в своей манере, но теперь я понимаю, что он хотел понять, что ты нашёл во мне, почему я стала для тебя той, кого ты не хочешь отпускать. А ещё он сохранил нашу тайну, провёл обряд и перестал угрожать мне. Она улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла, столько света, что он почувствовал, как его грудь, такая тяжёлая, на мгновение стала легче. Он не идеален, — нежно сказала она, — но он пытается. По-своему, так же, как и ты, так же, как и все мы. Он не умеет по-другому, Драко, он не знает, как быть тем, кем ты хочешь его видеть, но он делает шаги, даже если они кажутся тебе ничтожными. — Гермиона, — его голос был глухим, почти сломленным, — я разговаривал с ним, я предлагал ему мир, я предлагал ему познакомиться с Касси, увидеть её, почувствовать, что она — часть нашей семьи. Но его блятские идеалы не могут уступить. Он не изменится, и я не могу больше ждать, пока он поймёт, что мир не вертится вокруг его принципов. — Может, ему нужно больше времени? — спросила она, видя, как эта боль разъедает его изнутри, и хотела найти способ остановить это. — Мне плевать, что ему нужно, — ответил он твёрже, — я дал ему возможность — он отказался от неё, на этом всё. Я не буду больше бегать за ним, пытаясь заставить его увидеть то, что он не хочет видеть. Гермиона не стала переубеждать его, она видела, что сейчас это не поможет, что его боль слишком глубока, чтобы её можно было залечить словами, и вместо этого она сделала то, что могла. Она жадно поцеловала его в губы, и в этом поцелуе было столько всего — желание, отчаяние, надежда, — что она почувствовал, как его тело, такое напряжённое, на мгновение расслабляется, уступая её теплу.  Её руки скользнули под его футболку, и её пальцы, такие прохладные и такие живые, коснулись его горячей кожи, которая мгновенно откликнулась на её прикосновение. Его мышцы затвердели, предвкушая продолжение, и его дыхание стало глубже, когда он почувствовал, как её ладони скользят по его спине, оставляя за собой дорожку из мурашек. Малфой сжал её ягодицы и приподнял её, усаживая на подоконник, и она почувствовала, как холодный ветер касается её спины, контрастируя с его теплом, с его прикосновениями, с его дыханием, которое смешивалось с её. Он обтянул её губу зубами, и от этого движения по её коже пробежала волна возбуждения, такая острая, такая живая, что она на мгновение забыла, где она, и кто она, и что ей нужно делать дальше.  Его губы нашли чувствительное место на её шее, в том углублении, где бился пульс, и стон, который вырвался из её губ, был тихим, почти неслышным, но в нём было столько всего, что он почувствовал, как его собственное тело отвечает ей, как его руки, такие сильные и такие нежные, обнимают её, притягивая к себе, словно она была его единственным спасением, его единственным светом в этом мире, который так хотел их разлучить. Его губы, всё ещё влажные после поцелуя, скользнули по её ключицам, и она почувствовала, как его дыхание, горячее и прерывистое, касается её кожи, оставляя за собой мокрую дорожку. Он не спешил, и в этой медленности было больше страсти, чем в любом быстром движении, — он словно изучал её, запоминая каждый звук, каждое прикосновение, каждое движение, которое заставляло её дыхание становиться глубже, а сердце биться быстрее. Её пальцы запутались в его волосах, и она потянула его ближе, чувствуя, как его язык скользит по её коже, оставляя за собой след, который заставляла её тело дрожать от предвкушения. Его зубы слегка коснулись её соска, и это прикосновение, такое лёгкое, почти невесомое, было похоже на искру, которая разжигает пламя, заставляя её выдохнуть его имя — хрипло, отчаянно, словно это слово было единственным, что она могла произнести в этом мире, где остались только он и она. Этот звук, такой искренний, такой живой, был как признание, которое не требовало ответа, как прикосновение к чему-то самому сокровенному, что она прятала внутри себя. Малфой отстранился на мгновение, и его глаза, тёмные и желающие, встретились с её. Она обхватила его лицо ладонями, чувствуя, как его кожа, такая горячая и такая живая, отзывается на её прикосновение, и притянула его к себе, её поцелуй был таким же жадным, как и его, но в нём было что-то большее — обещание, которое не требовало слов, которое было сильнее любых клятв. Его руки скользнули по её талии, и его пальцы коснулись её живота, заставляя её мышцы напрячься, а дыхание стать прерывистым. Он провёл ладонями вверх, по её рёбрам, к груди, и его движения вызывали в ней маленькие фейерверки. Он подхватил её на руки, и она почувствовала, как его тело, такое сильное, прижимается к ней, когда он перенёс её на кровать, укладывая на мягкое одеяло, его дыхание, смешанное с её, стало таким же быстрым, как и её сердце. Он вошёл в неё медленно, и это движение было наполнено такой нежностью, такой осторожностью, что у неё перехватило дыхание, и она почувствовала, как её тело раскрывается ему навстречу, как будто оно всегда ждало этого момента. Гермиона обвила его ногами, притягивая к себе, и она чувствовала его, заполняющего её, делающего её целой, и их движения стали одним целым, единым ритмом, в котором каждый вздох, каждый стон, каждое прикосновение было обещанием. Она чувствовала, как его губы касаются её губ, как его пальцы переплетаются с её, как его тело, напряжённое и горячее, двигается в такт с её телом, создавая ту самую гармонию, которую она так долго искала. Он кончил, смотря прямо ей в глаза, и его рука, такая уверенная и такая нежная, скользнула вниз, нажимая на то самое чувствительное место, которое заставляло её тело дрожать от каждого прикосновения. Она чувствовала, как его пальцы двигаются в такт с его дыханием, как они ускоряют её кульминацию, и когда она кончила вслед за ним, её тело выгнулось навстречу ему, а её губы произнесли его имя, которое было похоже на молитву, на обещание, на единственное слово, которое имело значение.  Он накрыл её губы своими, смакуя момент, когда они отстранились, она почувствовала, как её сердце бьётся в унисон с его. Она лежала в его руках, чувствуя, как его дыхание, всё ещё неровное, касается её волос, как его пальцы нежно скользят по её спине, оставляя за собой дорожку тепла, которая согревала её изнутри. В комнате было тихо — только их дыхание, только его сердце, которое билось в унисон с её, только тот самый покой, который она так долго искала и который наконец нашла в его объятиях. Она повернулась к нему, и её пальцы, коснулись его щеки, чувствуя, как его кожа, такая тёплая и такая живая, отзывается на её прикосновение. — Драко, — почти шёпотом позвала она, готовясь сказать что-то важное, — мне нужно рассказать тебе кое-что. Он открыл глаза, и в его взгляде, всё ещё тёплом и расслабленном, мелькнула лёгкая настороженность. — Гермиона, ты умеешь испортить момент. Она села, притягивая одеяло к груди, и её движения были медленными, почти неохотными, потому что она не хотела разрушать этот момент, но знала, что должна. — Габриэль рассказал мне, как убить дементора, — она встретила его взгляд, — и как уничтожить крестраж, но для этого мне нужен ты. Ты всем нам нужен. Он замер, и его глаза, которые мгновение назад были такими тёплыми, стали холодными, почти острыми. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, не понимая. — Дементор — это тварь, которая питается светом, — повторила она рассказ, — но если перенасытить его тьмой, он не выдержит и погибнет, он сгорит изнутри, как свеча, которая слишком долго горела. Ты должен будешь направить всю свою магию на него, не сдерживаясь, не оглядываясь. Всю ту тьму, которую ты носил в себе все эти годы. И если ты сделаешь это правильно, он умрёт. Он усмехнулся, горько, так горько, что Гермиона почувствовала желчь во рту. Она видела, как его лицо меняется, как его руки, всё ещё лежащие на её спине напрягаются, как он борется с тем, что она сказала, как он пытается найти способ избежать того, что должно было произойти. — Почему я? — спросил он ядовито. — Разве Поттер не должен геройствовать? Уничтожать крестражи — это его работа. Это его судьба. Зачем тебе я? Он прищурился, и в его взгляде мелькнула подозрительность. — Или ты хочешь отмыть меня и мою репутацию перед Орденом? — спросил он резче, почти обвиняюще. — Сделать из меня героя, чтобы они забыли, кем я был? Гермиона сжала его руку, чувствуя, как её пальцы переплетаются с его, как она пытается передать ему ту уверенность, которую сама не всегда ощущала. — Гарри использовал непростительные заклинания пару раз, — сказала она, поджав губы, — и то я думаю, что мне привиделось. Он не носит в себе ту тьму, которая нужна для этого, он не знает, что значит быть там, где ты был. Драко, ты нужен нам. Не как жертва, не как символ, а как тот, кто может сделать то, что никто другой не может. Она сделала паузу, чувствуя, как её слова оседают в тишине, как они становятся частью того, что она хотела сказать. — Конечно, я думала о том, как этот поступок повлияет на твоё будущее, — честно продолжила она мягче, почти нежно, — но я уже взяла с Кингсли непреложный обет. Он смотрел на неё, и в его глазах, таких серых и таких глубоких, мелькнула тень того, что она не могла прочитать. — А ты не думаешь, что твой старец просто решил избавиться от меня? — спросил он, с не присущей ему неуверенностью. — Что он дал тебе этот план, чтобы я уничтожил себя, а он избавился от ещё одного Пожирателя, который ищет его? — Драко, — она встретила его взгляд, грустно улыбаясь, — он бы не стал. Габриэль не из тех, кто играет в такие игры. Он тоже хочет убить Волан-де-Морта и он знает, что без тебя у нас нет шанса. Пожалуйста, — она сжала его руку, чувствуя, как её пальцы дрожат, — без тебя всё это не имеет смысла. Без тебя я не смогу. Мы не сможем. Он молчал, и в этом молчании было столько всего, что она чувствовала, как её сердце бьётся быстрее, когда он наконец поднимает на неё глаза. — Как мне это сделать? — спросил он почти сломленным голосом, но в нём чувствовалась решимость. — Расскажи мне. Всё. *** От мантии Гарри на полу образовалась небольшая лужа, и Гермиона, не в силах больше наблюдать за тем, как вода медленно растекается по деревянным доскам, коротко взмахнула палочкой. Одежда Поттера мгновенно высохла, а лужа исчезла, не оставив и следа, словно её никогда и не было. — Эээ… спасибо, — пробормотал Гарри, и его щёки, покрытые лёгким румянцем, стали ещё более заметными на фоне бледной кожи. — Итак, продолжим, — сказала Гермиона, и её деловой тон, вернул всех в реальность. Она подошла к столу, на котором были разложены браслеты, и её пальцы коснулись одного из них. — Эти браслеты должны быть на каждом, я заколдовала их так, что никто не сможет снять их, кроме их носителя. Это не просто украшение, это ваша страховка, ваш выход, если всё пойдёт не так. Драко крутил один из них в руках, словно ища там что-то. — Гарри, Рон, вы отнесли их в Орден? — спросила она, переведя взгляд на друзей, и в её голосе послышалась требовательная нота. — Да, — ответил Рон, и его голос был слегка запыхавшимся, будто он только что вернулся с долгой пробежки, — ты сделала их даже с запасом, никто не остался без защиты. — Ну, Грейнджер, — раздался голос Тео, лёгкий и насмешливый, который разорвал тишину, как нож, — неужели у тебя нет никакого вкуса? Почему они светятся светом Гриффиндора? Что, зелёный уже не в моде? Он крутил в руках красный браслет, и его глаза, блестящие и насмешливые, были устремлены на неё, ожидая ответа. — Потому что я так захотела, Нотт, — ответила она, ухмыляясь, — если не нравится, можешь не надевать. Я уверена, что зелёный тебе бы очень пошёл, но, к сожалению, у меня не было времени на индивидуальные заказы. — Злюка, — ответил он, закатывая глаза, но в его голосе не было злости, только лёгкость, которая была его способом справляться с напряжением, которое витало в воздухе, как электричество перед грозой. Тео сегодня был в ударе, из него так и лились шутки, и не все они были уместны, но ребята закрывали на это глаза, понимая, что каждый справляется со стрессом по-своему. Кто-то становился молчаливым, кто-то — раздражительным, а кто-то, как Тео, пытался залить страх смехом. И в этом было что-то почти успокаивающее — в том, что они всё ещё могли шутить, даже когда знали, что их ждёт завтра. Блейз пришёл уже после Дафны, и его глаза, такие тёмные и настороженные, запечатлелись на ней с той же одержимостью, с которой он обычно изучал карты перед битвой. Он пытался отговорить её — сначала мягко, потом настойчиво, потом почти умоляюще, но она даже не слушала его. Сначала Дафна хотела переубедить его, доказать, что её место там, рядом с ними, а не в безопасном убежище, но, видя, что его беспокойство не утихает, просто отмахнулась, оставляя его вопросы без ответа. Он не переставал спрашивать её про амулет, который она носила на шее, проверяя, на месте ли он, надёжно ли он закреплён, и она только закатывала глаза, чувствуя его страх, который он не мог скрыть. У Драко и Гермионы тоже был долгий разговор о её участии в битве — он перебирал все возможные аргументы, все причины, почему она должна остаться, но Драко знал её слишком хорошо, чтобы не понять: все его слова не имели смысла. Она уже всё решила, и её решение было твёрже камня. Их разговор скорее был о её безопасности, о мерах предосторожности, о том, что она должна обещать ему, что вернётся, и она обещала, хотя они оба знали, что обещания в этой войне ничего не стоят. Джинни и Гарри сильно поссорились, когда она сказала, что не будет сидеть здесь, пока её друзья воюют за их свободу. Её голос звенел от гнева, когда она говорила, что не позволит им идти одним, что она тоже хочет сражаться, и Гарри, который всегда старался защитить её, не мог найти слов, чтобы возразить. Через полчаса они помирились — их голоса стихли, а руки снова переплелись, и все знали, что сейчас точно не время для перепалок, что каждый из них может не вернуться, и последние слова, которые они скажут друг другу, должны быть словами любви, а не гнева. — Малфой, что с отрядом? — спросил Гарри, рассматривая схему предстоящего боя, разложенную на столе. Они решили, что самым правильным будет напасть на Хогвартс, Волан-де-Морт не сразу поймёт, чего они добиваются, примет это за попытку вернуть школу, которая была для всех так дорога. По плану сначала небольшая группа начнёт наступление, остальные будут ждать в лесу, готовые к тому моменту, когда враг раскроет свои карты. — Сегодня я на время заблокировал их метки, — ответил Драко, потирая переносицу, — они не почувствуют призыва. То же самое с отрядом Беллатрисы и бывшим отрядом Макнейра — временно они под моим контролем. Драко предложил решение, которое должно было стать их козырем, их единственным шансом переломить ход войны, который так долго клонился в сторону тьмы, — парализовать часть армии Волан-де-Морта, лишив их возможности почувствовать призыв. Ещё часть Пожирателей находилась в нескольких странах, где вспыхивали протесты, где требовалась дополнительная охрана, куда Драко направил вчера ещё несколько десятков человек, и это давало им преимущество, которое нельзя было упустить. — Хорошо, — кивнул Гарри, и его пальцы пробежали по карте, — это даст нам время. Кингсли должен привести несколько десятков человек из тех, что разбежались по разным странам. Возможно, нам окажет помощь Швеция, если они придут, у нас будет больше шансов. — Ещё раз, — сказал Драко, окидывая взглядом каждого, кто был в комнате, и его пальцы, такие уверенные, сжали компас, который должен был стать их путеводной звездой в этом хаосе, — я, Тео и Блейз нападаем на дементоров. В это время часть Ордена врывается на территорию Хогвартса, создавая отвлекающий манёвр, который заставит Волан-де-Морта думать, что вы пытаетесь вернуть школу. Как только я передам Гермионе сигнал об уничтожении крестража, остальная часть Ордена нападёт следом. Именно в этот момент Волан-де-Морт поймёт, что происходит на самом деле, но будет уже поздно. — Тогда через два часа начинаем, — сказал Гарри, готовясь к битве. — И запомните: все должны вернуться. Без исключения. Его слова повисли в воздухе, как обещание, которое они давали друг другу, как клятва, которая была сильнее любых заклинаний. Все вышли из кухни, и Малфой сел на стул, сканируя компас, его пальцы, привыкшие к палочке, теперь сжимали хрупкий прибор, который должен был стать их спасением или их гибелью. — Драко, ты как? — спросила Гермиона, садясь рядом и ставя перед ним кружку с кофе. — Неужели этот день настал, — сказал он, и его голос был глухим, почти сломленным, с нотками решимости. — Мы справимся, — улыбнулась она, и её улыбка была тёплой, почти невесомой, как обещание, которое она давала ему. Она немного заерзала на стуле, чувствуя, как напряжение, которое витало в воздухе, начинает давить на неё, и спросила: — Ты не думал о Люциусе? Что если он будет там? Будет сражаться за него? — Не будет, — ответил Драко холодно, — он сказал матери, что у него возникла внезапная командировка в Штаты. Отличная причина, чтобы смыться из страны, когда пекло близко. — Ты думаешь, что он сбежит, когда мы победим? — Подняла она брови. — Скорее всего, — усмехнулся он, — мне плевать. Давай не о нём. — Ладно, — сказала она, и на её губах появилась хитрая улыбка, которую он так любил, — тогда у нас есть ещё целый час. Пойдём наверх. — Даже не дашь допить мне кофе? — поднял он бровь, и в его голосе послышалась игривость. — К чёрту его! — сказала она, прикусив губу, — ты идёшь или мне справиться самой? — Я бы посмотрел, — ответил он, и в его голосе послышалась похотливая усмешка. — Извращенец, — ответила она и взяла его за руку, чувствуя, как его пальцы сжимают её, когда он поднимается и следует за ней, оставляя кофе на столе, остывать, как и все их планы, которые ждали своего часа.