Крестраж из плоти (сверхспособности)

      Гермиона проснулась от собственного крика.              Простыни под ней были мокрыми от пота. Луна висела за окном еще недавно безопасного дома, почти полная и тяжелая, как гнойный нарыв на черном небе. Три дня. У нее оставалось три дня.              Она провела ладонью по горлу — кожа под пальцами была гладкой, без следов. Но в памяти еще пульсировало ощущение чужих рук, сжимающих трахею. Его рук. Воспоминания с каждого полнолуния становились все ярче, будто кто-то добавлял резкости на размытой фотографии.              Гермиона задержала ладонь на сонной артерии, отсчитывая удары пульса. Раз. Два. Три. Это была ее старая привычка — считать сердцебиение, когда паника подступала слишком близко. В Хогвартсе помогало перед экзаменами. Во время войны — перед вылазками. Сейчас она просто пыталась доказать себе, что все еще жива. Что это все еще ее тело, ее кровь, ее сердце.              Но пульс под пальцами казался чужим. Чересчур медленным. Равнодушным.              — Все нормально, — прошептала она в темноту. — Это был сон.              Но голос, ответивший из глубины черепа, был не ее:              «Ложь. Ты помнишь, как это произошло. Как мы убили того аврора».              Гермиона зажмурилась. Нет. Не «мы». Это был он. Волдеморт. Тот, кто жил под ее кожей, свернувшись в темном углу сознания, точно змея в норе. Тот, кто каждое полнолуние прорастал через ее плоть, как плесень сквозь древесину.              Она встала, пошатываясь, добрела до зеркала. В отражении — бледное лицо, синяки под глазами, спутанные волосы. Обычная Гермиона Грейнджер. Но если присмотреться… там, в зрачках, пряталось что-то чужое. Холодное.              «Ты красива, когда боишься», — прошелестело в голове.              — Замолчи, — Гермиона ударила кулаком по зеркалу. Трещина побежала по стеклу, расколов ее отражение надвое.              Осколок сорвался, но завис в воздухе в сантиметре от раковины. Просто замер, нарушая все законы физики, которые Гермиона знала с детства. Она смотрела на него, не дыша. Не двигаясь. Не думая ни о каких заклинаниях.              Осколок медленно развернулся в воздухе — гранью к ней, ловя лунный свет. Красиво. Невозможно.              Осколок упал. Гермиона отшатнулась от зеркала, прижимая ладони к вискам. Магия требовала фокуса, контроля, палочки. Сейчас кусок стекла подчинился ей быстрее, чем собственные мысли.              Интересно, с ее душой произошло что-то похожее, когда Волдеморт вонзил в нее ритуальный нож?              Кровь стекала по костяшкам пальцев. Она смотрела, как капли падают на раковину — темные, почти черные в лунном свете. И чувствовала, как что-то внутри радуется этой боли. Не принадлежащее ей.              «Еще три дня», — подумала Гермиона, заматывая руку старым полотенцем. Три дня, чтобы найти решение. Три дня до того, как она снова станет зрителем в собственном теле, запертым в клетке из ребер, пока Том Реддл будет пользоваться ее руками, ее голосом, ее…              Взгляд упал на полотенце, обмотанное вокруг кисти — белое, быстро краснеющее. Тошнота подкатила к горлу. Как тогда, в первый раз. Когда она пришла в себя в лондонском переулке, по локти в крови. Рядом лежало тело — молодой парень, должно быть, маггл. Лицо его было искажено ужасом. А на ее губах еще оставался вкус силы, восхитительной и отвратительной одновременно.              Гарри нашел ее там. Он смотрел на нее, будто видел впервые. Может, так и было.              Тогда, в переулке, она пыталась объяснить. Слова выходили обрывками, бессвязно — она сама не понимала, что произошло. Помнила только ощущение: словно кто-то другой дергал за нити, а она была марионеткой, беспомощно наблюдающей, как ее руки делают это.              «Это была не я», — повторяла она. Гарри кивал, обнимал, говорил, что знает. Но в его глазах читалась правда, от которой Гермиона хотела спрятаться: он боялся ее. Свою лучшую подругу. Девочку, которая всегда знала ответы.              А она боялась самой себя еще сильнее.              — Мы найдем способ, — сказал он тогда. — Обещаю.              Прошло семь месяцев. Почти восемь полнолуний. Способа не было.              Гермиона села на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Дом был пуст — Гарри и Рон настаивали, чтобы она не оставалась одна, но она заставила их уйти. Она отчаянно боялась того, что они окажутся рядом, когда ее телом владеет другой разум. Мысль, что ее собственные руки навредят им, была для Тома слаще меда, однако для Гермионы вставала в горле битым стеклом.              — Уходите, — повторяла она в третий раз, но Гарри упрямо мотал головой.              — Не оставим тебя одну перед полнолунием.              — Я не прошу, — Гермиона встала. — Я требую.              Рон потянулся к палочке — инстинктивный жест, защитный. Она увидела это движение раньше, чем он его завершил. Увидела намерение прежде действия, как если бы время замедлилось.              Воздух между ними уплотнился.              Палочка Рона взметнулась, но до того как он произнес заклинание, невидимая сила выбила ее из руки. Гермиона не двигалась. Даже не взяла собственную палочку, лежащую на столе в трех метрах от нее.              — Гермиона, — Гарри шагнул вперед, но споткнулся, будто наткнулся на невидимую стену.              — Уходите, — повторила она, и ее голос прозвучал эхом, точно слова исходили не только из горла, но и из самого воздуха. — Сейчас.              Она не хотела этого. Но магия текла из нее сама, как дыхание. Беспалочковая. Безмолвная. Абсолютная.              Гарри попытался наложить путы, но заклинание рассеялось, не успев оформиться. Гермиона наблюдала за своими лучшими друзьями, и в груди разрывалось от боли. Магия изливалась из нее волнами, невидимая сила толкала их к выходу.              — Простите, — прошептала она, и дверь распахнулась сама собой, выталкивая обоих наружу.              Когда замок щелкнул, Гермиона рухнула на колени, ударившись ими об пол. Но боль не затронула ее сознания. Руки дрожали.              «Видишь? — прошелестел Том в глубине. — Ты становишься сильнее. Мы становимся сильнее».              Гарри и Рон любили ее. Но любовь не отменяла инстинкта самосохранения.              Она не винила их за то, что бежали. Сама бы поступила так же.              Нет — она бы уже нашла решение. Старая Гермиона нашла бы. Та, что существовала до манора, до него. Но та Гермиона умерла на холодном каменном полу, истекая кровью и душой одновременно.              «Ты думаешь, я — паразит, — голос Тома был мягким, почти нежным. — Но мы больше не разделены, дорогая. Мы — одно целое».              — Мы — ничто, — прошипела она. — Я — жертва твоего проклятия.              «Ты — мой крестраж. Единственный, в который я вложил не просто часть души, а ее суть. Помнишь ритуал?»              Как она могла забыть? Зал Малфоев. Тьма, пропахшая кровью и страхом. Его лицо над ней — с алыми глазами и узкими прорезями ноздрей. Его руки на ее запястьях. Нож.              — Ты изнасиловал мою душу, — Гермиона обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь.              «Я дал тебе бессмертие. Силу. Разве ты не чувствуешь? Каждый раз, когда я проявляюсь, ты становишься сильнее».              Это было правдой. После каждой трансформации ее магия росла. Заклинания, которые раньше требовали усилий, теперь выходили легко, как дыхание. Она могла чувствовать энергию в воздухе, как тепло солнца на коже. Могла пробовать ее на вкус.              И это пугало больше, чем сами превращения.              — Ты меня убиваешь, — прошептала Гермиона.              «Нет. Я делаю тебя совершенной».             

***

             Полнолуние вошло тихо, как вор.              Гермиона сидела в центре комнаты, на полу, расчерченном защитными рунами. Бесполезными, как она уже знала, но ритуал успокаивал. Волшебная палочка лежала в метре от нее — достаточно далеко, чтобы он не мог до нее дотянуться сразу.              Первый спазм пронзил ее, когда луна поднялась над горизонтом.              Это было не похоже на физическую боль. Скорее, будто кто-то просовывал руку в ее грудную клетку и раздвигал ребра изнутри. Гермиона закусила губу до крови, пытаясь не кричать. Не давать ему видеть эту слабость.              «Перестань сопротивляться, — голос обволакивал ее сознание, как дым. — Это всегда больнее, когда ты борешься».              — Пошел… к черту…              Второй спазм. Ее спина выгнулась дугой. Мир поплыл. Она чувствовала, как границы ее «я» растворяются, точно прилив смывает линии на песке. Гермиона попыталась закричать — позвать на помощь, предупредить кого-то, что угодно. Но горло свело судорогой, и вышел только хрип. Воздуха не хватало. Легкие сжимались, как будто кто-то вытеснял ее изнутри, отвоевывая место для себя. Каждый вдох давался с болью. Каждый выдох уносил частицу ее самой.              «Пожалуйста», — взмолилась она в пустоту собственного сознания. Кому она молилась — богам, которых никогда не было, или хотя бы судьбе — не имело значения.              Никто не ответил. Никто не пришел.              Ее мысли — его мысли. Ее тело — его тело.              Нет. Их тело.              Гермиона ощутила, как он поднимается из глубины, точно темная вода из колодца. Его сознание накрывало ее, слой за слоем, пока она не начала тонуть.              А потом — тишина.              Она открыла глаза. Встала. Но движения были не ее. Руки поднялись, пальцы сжались и разжались — проверка контроля. Гермиона кричала внутри, билась о стены собственного черепа, но звука не было. Она осталась призраком в своем теле.              — Свобода, — выдохнул Том ее голосом, но с другой интонацией. Ниже. Острее. — Как же я скучал.              Он подошел к зеркалу, изучая отражение. Провел пальцами по ее лицу, шее, ключицам. Движения были медленными, почти нежными.              — Интересный сосуд, — пробормотал он. — Столько силы в таком хрупком теле.              «Убирайся из меня!» — Гермиона пыталась оттолкнуть его, но ее сознание обладало не большей силой, чем туман.              Том усмехнулся — ее губы изогнулись в улыбке, которую она никогда бы не воспроизвела.              — Ты здесь, — сказал он тихо, глядя в зеркало. — Я чувствую тебя. Каждую твою мысль. Каждый страх.              Он знал, что она слышит.              — Знаешь, что самое забавное? — Том сел на кровать, скрестив ноги. — С каждым разом граница между нами стирается. Скоро ты не будешь знать, где заканчиваешься ты и начинаюсь я. А я… я уже не помню, каково это — не чувствовать твоих эмоций.              «Врешь».              — Проверим? — Он положил ее ладонь на грудь, туда, где билось сердце. — Это учащенное сердцебиение — твое или мое? Этот гнев — твой или мой? А вот это…              Он сжал рукой полукружье груди, затем скользнул ниже, к животу.              — Это желание… чье оно?              Гермиона почувствовала волну тепла, которая не была гневом. Это было что-то другое. Что-то темное и постыдное. Она хотела отрицать это, но не могла лгать самой себе и ему в этой близости сознаний.              Том рассмеялся — низкий, довольный звук.              — Вот видишь, — прошептал он. — Ты начинаешь понимать.              Следующие три дня были кошмаром.              Гермиона наблюдала, запертая внутри, как Том использовал ее тело. Стук в дверь. Два маггловских полицейских — молодые, настороженные. Том улыбнулся ее губами, и Гермиона закричала изнутри, пытаясь предупредить их. Но ее голос произнес: «Все в порядке. Проходите». Палочка взметнулась прежде, чем они успели среагировать. Зеленый свет. Удары падающих тел. И тишина.              Гермиона чувствовала каждое движение, каждое касание. Когда он ел, она ощущала вкус пищи. Когда он пил, жидкость стекала по ее горлу. Когда он прикасался…              «Хватит», — взмолилась она.              — Хватит? — Том лежал на кровати, глядя в потолок. Его — ее — их пальцы лениво рисовали узоры на животе. — Но мы только начали, дорогая.              Он повернул голову, будто смотрел на нее, хотя зеркала рядом не было.              — Ты чувствуешь, правда? Как твое тело реагирует на мои прикосновения. Я здесь, внутри тебя, глубже, чем мог бы быть любой любовник. Я знаю каждый твой порыв, каждую фантазию. И ты знаешь мои.              «Ты монстр».              — Я — часть тебя, — парировал он. — А ты, моя умная девочка, начинаешь наслаждаться этим.              На третью ночь случилось то, чего Гермиона боялась больше всего.              Граница между ними дрогнула.              Том лежал в постели, дрейфуя между сном и явью, когда она почувствовала… щель. Крошечную трещину в его контроле. Гермиона рванулась к ней, отчаянно цепляясь за любую возможность.              И тогда они столкнулись.              Это было не похоже ни на что, что она испытывала раньше. Они оба были здесь, осознавали себя, оба контролировали тело одновременно. Их сознания переплелись, как корни деревьев, неразделимые.              — Гермиона, — ее голос был наполовину его, наполовину ее.              Рука поднялась — она не знала, кто из них это сделал. Коснулась лица. Пальцы дрожали.              — Я… мы…              «Отпусти меня», — прошептала она, но голос прозвучал вслух, смешанный с его.              — Не могу, — в его тоне была почти нежность. — Не хочу.              Их рука опустилась на горло, нащупала пульс. Удары сердца. Их сердца.              В этой близости Гермиона ощущала все. Его воспоминания хлынули в нее потоком: одиночество приюта, холод отвержения, первое убийство, восторг власти. Но и он чувствовал ее: тепло дружбы, боль предательства, ужас от пыток Беллатрисы, любовь к тем, кого потеряла.              — Боже, — выдохнули они вместе.              Это было слишком интимно. Слишком обнаженно. Не было лжи, за которой можно спрятаться. Не было масок.              — Ты… одинок, — прошептала Гермиона, и это прозвучало не как насмешка.              — А ты… сломлена, — ответил Том. — Войной. Мной.              Их пальцы сплелись. Непонятно, кто к кому тянулся.              — Я ненавижу тебя, — сказала она.              — Я знаю, — ответил он. — Но ты хочешь меня.              И это была правда. В этом состоянии невозможно было лгать. Гермиона ненавидела его всей душой. И хотела. Хотела этой силы, этого ужасающего единства.              — Что с нами происходит? — прошептала она.              Том повел их к зеркалу. Шаги дались с трудом — ноги не слушались, будто забыли, кому принадлежат. Пол казался зыбким, реальность — размытой. Гермиона чувствовала, как их — ее? — его? — тело движется, но не могла сказать, кто отдает команды мышцам.              Когда-то она читала о фантомных конечностях: как люди, потерявшие руку или ногу, продолжают чувствовать ее, ощущать зуд в пальцах, которых больше нет. Сейчас все было наоборот. У нее была рука — вот она, перед глазами. Но воспринималась она как чужая. Как фантом, принадлежащий кому-то другому.              В отражении — лицо, которое было и ее, и его одновременно. Глаза переливались: карие становились алыми, алые — карими.              — Мы становимся одним, — сказал он тихо. — Я же говорил. Крестраж из плоти — это не просто хранилище. Это… слияние.              — Нет, — Гермиона попыталась оттолкнуться, но не знала, от чего отталкиваться. Они были переплетены так тесно, что разделение означало бы разрыв напополам.              — Еще немного, — Том провел их рукой по зеркалу, — и Гермионы Грейнджер больше не будет. Тома Реддла тоже. Останется только… мы.              Страх, острый и холодный, пронзил ее. Но вместе с ним — любопытство. Что это будет? Кем они станут?              «Нет, — прошептала она. — Я должна остановить это».              Но даже думая об этом, она чувствовала его ответную улыбку где-то внутри.             

***

             Когда луна пошла на убыль, Том отступил.              Гермиона рухнула на пол, задыхаясь, снова полностью в своем теле. Одна. Но это одиночество ощущалось… неправильным. Пустым.              «Уже скучаешь?» — прошелестел его голос из глубины сознания.              — Заткнись, — простонала она, но это прозвучало неубедительно.              Последние три дня изменили что-то фундаментальное. Гермиона больше не могла притворяться, что они разделены. Она носила его под кожей не как паразита, а как… часть себя. Темную. Опасную. Пьянящую.              Она встала, качаясь, прошла к разбитому зеркалу в ванной. Отражение смотрело на нее — бледное, измученное. Но в глазах мелькало что-то новое. Что-то его.              — Нужно придумать, — прошептала Гермиона. — Придумать, как уничтожить крестраж.              «Единственный способ уничтожить меня — убить себя. Ты это знаешь».              Да. Она знала. Гарри пересмотрел все книги. Крестраж из живой плоти невозможно уничтожить, не убив носителя. И даже тогда… часть Тома уже так переплелась с ее душой, что смерть могла не разделить их.              Нож лежал на полке — серебряный, пропитанный ядом василиска. Она взяла его, положила на ладонь. Было бы так просто. Один удар. Конец.              «Трусость», — прошептал Том.              — Самопожертвование, — поправила она.              «Бегство. Ты боишься не меня, Гермиона. Ты боишься того, что я пробуждаю в тебе».              Нож дрогнул в ее руке.              — Ты пробуждаешь монстра.              «Я пробуждаю правду. Ты всегда была готова на все ради своих целей. Убивать. Лгать. Предавать. Помнишь, как ты стерла память родителям? Как оглушила несчастную женщину, чтобы пробраться в Министерство?»              — Я делала, что должна была, — голос Гермионы дрогнул.              «Именно. И наслаждалась властью. Я лишь показываю тебе, как далеко ты можешь зайти. Насколько сильной способна стать».              Нож выскользнул из ее руки — она не уронила его, он просто вырвался. Взметнулся в воздух и с силой вонзился в противоположную стену по рукоять. Дерево треснуло.              Гермиона смотрела на нож, не веря.              «Скоро тебе не понадобится палочка вообще, — голос Тома звучал довольным. — Скоро магия будет течь из тебя, как кровь. Естественно. Неостановимо».              — Я не желаю этого, — прошептала она. — Ты хочешь, чтобы я позволила тебе поглотить меня. Стать… твоей марионеткой.              «Нет. Я хочу, чтобы мы стали единым целым. Не ты. Не я. Мы. Представь: моя сила, твой ум. Мои знания, твоя горячность. Мы будем совершенны».              Соблазн был физически осязаемым. Гермиона вспомнила те мгновения, когда они были едины. Ту мощь. Ту ясность. Ощущение завершенности, которого она не чувствовала никогда раньше.              — Ты меня сожрешь, — прошептала она.              «В слиянии нет доминирования. Только равенство».              Ложь. Это наверняка ложь. Но после того, как они стали настолько переплетены, Гермиона не могла быть уверена.              Следующие недели она провела в исследованиях.              Гарри приходил каждый день, приносил книги, пергаменты. Они искали любой способ. Но каждая страница подтверждала то, что она уже знала: крестраж из плоти нельзя уничтожить, не убив носителя.              — Мы можем… — Гарри не смотрел ей в глаза. — Есть помещения. С защитой. Перед каждым полнолунием…              Он замолчал, но Гермиона закончила за него:              — Клетка.              — Я не… — Он сжал кулаки. — Гермиона, я не знаю, что еще делать. Я хочу защитить тебя. И других.              «Он боится нас, — прошептал Том в ее голове. — Боится того, кем мы становимся».              Гермиона сглотнула. Гарри был прав. Каждое полнолуние Том убивал. Использовал ее тело как оружие. И она чувствовала себя соучастницей, потому что больше не могла притворяться, что не ощущает его эмоций. Его удовлетворение. Его… радость.              — Сколько? — спросила она тихо. — Сколько я буду в клетке?              — Пока не найдем решение.              «Вечно», — закончил Том за него.              И Гермиона поняла: Гарри не собирался искать решение. Он уже решил. Она была слишком опасна, чтобы оставаться свободной.              — Хорошо, — сказала она. — Я подумаю.              Но когда Гарри ушел, она знала: у нее оставался один выбор.              Новолуние.              Гермиона стояла в центре той же комнаты, но руны на полу были другими. Не защита. Ритуал. Древний, темный. Найденный в книге, которую она украла из запретной секции.              Ритуал поглощения.              — Ты знаешь, что я собираюсь сделать, — сказала она вслух.              «Да», — ответил Том. Впервые за месяцы его голос звучал не из глубины, а рядом. Словно он стоял за ее спиной.              — Ты предложил слияние. Но на твоих условиях. — Гермиона подняла отравленный серебряный нож. — Сейчас будет по-моему.              «Ты думаешь, можешь поглотить меня? — в его голосе прозвучало нечто похожее на восхищение. — Но ты не понимаешь цены».              — Я понимаю все, — Гермиона разрезала ладонь, кровь закапала на руны. Они вспыхнули алым. — Я заплачу любую цену, чтобы быть свободной.              Энергия поднялась волной. Комната наполнилась шепотом — голоса умерших, голоса самой магии. Ритуал требовал жертву. И Гермиона собиралась дать ее.              Она начала читать заклинание. Слова были на языке, которого она не знала, но понимала инстинктивно.              Боль пришла мгновенно.              Это было похоже на то, что ее выворачивают наизнанку. Гермиона закричала, но не остановилась. Магия текла через нее, разрывая связи между ней и Томом, вытягивая его из глубин ее души.              «Ты убьешь нас обоих!» — голос Тома впервые прозвучал испуганно.              — Нет, — прохрипела Гермиона. — Я убью тебя. И возьму все, чем ты был.              Она чувствовала, как он борется. Его сознание цеплялось за нее, пытаясь остаться. Но магия ритуала была неумолимой. Она всасывала его, поглощала, словно черная дыра.              И тогда Гермиона поняла ужасающую правду.              Том не сопротивлялся. Он помогал.              «Ты думала, я не знал? — его голос звучал иронично. — Я планировал это с самого начала. Крестраж из плоти — не тюрьма, дорогая. Это семя».              Гермиона попыталась остановить ритуал, но было поздно. Необузданная магия уже текла.              «Ты не поглощаешь меня. Мы сливаемся. И в этом слиянии… я не исчезаю. Я становлюсь тобой. А ты — мной».              Свет вспыхнул ослепительно.              Когда Гермиона открыла глаза, комната была тихой. Руны погасли. Кровь испарилась.              Первой вернулась боль. Потом — дыхание. Затем — мысли. Но чьи? Она попыталась услышать его голос в глубине, привычный шепот. Тишина. Попыталась нащупать границу между собой и им. Границы не было. Не потому, что он поглотил ее. И не потому, что она поглотила его. Граница растворилась, как соль в воде — невозможно сказать, где заканчивается одно и начинается другое.              Она встала медленно, ощущая свое тело как впервые. Сильное. Целое. Но другое.              В голове была тишина. Том больше не шептал.              Гермиона подняла руку к свету луны — и заметила. Кожа оставалась ее, но под ней, в венах, пульсировало что-то темное. Не кровь. Магия. Она текла по сосудам, по кровеносной системе, видимая на просвет.              Она коснулась стены — и камень под ладонью покрылся инеем. Провела пальцами вниз — лед растаял, оставив водяные капли. Тепло и холод по ее желанию. Без слов. Без усилий.              Гермиона сжала кулак, и воздух вокруг него исказился, как над раскаленным асфальтом. В комнате изменилась гравитация — книги на полке накренились, стекло в окнах треснуло паутинкой.              Она разжала пальцы, и все вернулось на место.              «Мы можем больше, — прошептала мысль, которая была и ее, и его. — Гораздо больше».              Гермиона подошла к зеркалу. В отражении увидела знакомое лицо, но глаза… глаза были алыми. Красными, как у Волан-де-Морта, но с человеческим теплом. С ее теплом.              Она улыбнулась. Улыбка была одновременно ее и его. Хищная и добрая. Холодная и нежная.              — Мы, — прошептала она, пробуя слово на вкус.              Воспоминания обоих хлынули в единое сознание. Приют и библиотека Хогвартса. Убийства и спасенные жизни. Страх одиночества и страх потери друзей. Все сплеталось в новый узор. Новую личность.              Гермиона — но не совсем. Том — но не совсем. Что-то третье. Что-то новое.              Она вскинула руку. Магия пришла легко, как дыхание. Мощная, контролируемая, совершенная. Темная и светлая одновременно.              Дверь распахнулась — сигнальные чары сработали на выброс силы. Гарри влетел в комнату с палочкой наготове и замер. Пепел от рун еще курился на полу. Гермиона стояла посреди круга, и взгляд, с которым она обернулась, заставил его отступить на шаг. Это был не взгляд человека. И не взгляд чудовища. Что-то среднее — и оттого еще страшнее.              — Что ты наделала? — голос Гарри дрожал.              Секунда тишины растянулась, как резиновая лента перед разрывом. Гермиона слышала дыхание друга — частое, неровное. Слышала, как он сглатывает. Чувствовала запах его страха — кислый, едкий. Раньше она не различала запахов так остро. Но сейчас весь мир был ярче, громче, насыщеннее. Слишком реальным.              Она неспешно прошлась по комнате, давая ему время привыкнуть. Время принять. Но по лицу Гарри было видно — этого не хватит. Никакого времени не хватит, чтобы принять то, во что она превратилась. Она смотрела на своего лучшего друга глазами, которые видели больше, чем любой человек должен видеть. Глазами, которые наблюдали смерть от первого лица. С обеих сторон.              — Я стала свободной, — сказала она. Голос звучал как ее, но с обертонами чего-то иного.              Гарри поднял палочку, дрожащей рукой.              — Это не ты.              — Нет, — Гермиона улыбнулась. — Это я. Просто… больше.              Она шагнула к нему, и Гарри отступил.              — Не бойся, — прошептала она. — Я не причиню тебе вреда. Том Реддл хотел бы. Гермиона Грейнджер не смогла бы. А я… я выбираю.              — Выбираешь что?              Гермиона посмотрела в окно. Луна висела на небе — неполная, но видимая. Она больше не чувствовала ее зова. Не ощущала разделения.              — Быть человеком, — сказала она наконец. — Монстром, который выбирает человечность. Это же возможно, правда?              Она посмотрела на Гарри, и в ее глазах было столько боли, столько надежды, что он опустил палочку.              — Я не знаю, — прошептал он.              — Я тоже, — Гермиона коснулась груди, где когда-то было разделение, а теперь — единство. — Но собираюсь выяснить. Мы узнаем.              Она вышла из дома, в ночь. Гарри не закричал ей, не побежал вслед. Просто смотрел, как она растворяется в темноте.              Гермиона шла по пустым улицам, чувствуя мир по-новому. Каждая тень дышала магией. Каждый человек был потенциальной жертвой — или спасенной жизнью. Выбор был за ней.              «Что мы будем делать?» — подумала она. Вопрос самой себе, но ответ пришел из той части, которая была Томом.              «Жить. На своих условиях».              Она остановилась на мосту, глядя на темную воду внизу. В отражении — чудовище или спаситель. Она больше не знала, и, может быть, это было правильно.              Гермиона подняла руку к небу. Магия взметнулась над городом, закручивая облака — не темная, не светлая. Просто ее.              И в этот момент она улыбнулась. Улыбка была страшной и прекрасной одновременно.              Она была свободна. Она была заключена. Она была мертва. Она была жива.              Она была всем. И ничем.              И впервые за месяцы — за годы — Гермиона Грейнджер, которая была и не была больше Гермионой Грейнджер, почувствовала покой.              Темный, ужасающий, совершенный покой.