Сад мертвых яблонь (временная смерть персонажа)

      Последнее, что Гермиона почувствовала перед смертью — холод майского ветра на лице. А потом ничего. Абсолютно ничего. Вот тогда она и поняла, что мертва.              Проклятие ударяет в грудь — чернота пожирает ее тело; крик Гарри где-то далеко; вкус меди на языке. Затем тишина, звенящая, как после взрыва. Она упала на спину, смотрела в серое небо над полуразрушенным Хогвартсом и не дышала. Просто не могла вспомнить, как это делается.              А потом небо потемнело. Не постепенно — разом, будто кто-то опустил занавес. Гермиона попыталась вдохнуть и не смогла. Легкие не реагировали. Паника должна была накрыть волной, но ее не появилось — только странное, отстраненное любопытство. Она моргнула, попыталась снова, и мир… сместился. Не исчез, не растворился — просто сделал шаг вбок, как иллюзия, если надышаться паров неправильно сваренного зелья.              Когда зрение прояснилось, она лежала среди мертвой травы.              Гермиона попыталась вспомнить последнее заклинание, которое произносила — «Протего», кажется? Или «Ступефай»? Память скользила, как мокрое мыло. Она подняла руку перед лицом, повернула ладонь. Кожа выглядела обычно, но не ощущалась. Словно смотришь на себя через толстое стекло.              Яблони стояли рядами, насколько хватало глаз. Голые черные ветви скребли низкие облака, тяжелые, как свинцовая крыша. Под спиной, стоило пошевелиться, захрустела мертвая трава, жесткая, словно проволока. Воздух пах гнилью и дымом — не костровым, а тем, что остается после пожара, когда догорает последнее.              Первой мыслью было: «Это неправильно». Не страшно — хотя должно быть страшно, какая-то часть сознания истерично вопила об этом на периферии. Не удивительно — хотя она точно должна удивиться. Просто неправильно, как уравнение с ошибкой. Мозг цеплялся за логику, за что-то знакомое, пока все остальное внутри пыталось не развалиться на части.              — Как оригинально, — сказала она вслух, медленно садясь. Голос прозвучал глухо, поглощенный пространством. — Чистилище в виде сада. Очень символично.              — Это не символ, — ответил кто-то позади. — Это память.              Гермиона обернулась.              Он стоял под ближайшей яблоней, облокотившись на ствол — высокий, темноволосый, слишком красивый для мертвеца. Черные брюки, белая рубашка с расстегнутым воротом. Кожа бледная, черты точеные, с тонкими губами и глазами цвета зимнего льда. Ей потребовалось три секунды, чтобы узнать его.              — Том Реддл.              — А ты быстрая. — Он усмехнулся, и это было страшнее, чем если бы его лицо оставалось окаменевшим. — Большинство не понимают, где оказались, пока я не представлюсь. Но ты ведь всегда была самой умненькой в классе, верно?              Гермиона инстинктивно потянулась к палочке в кармане. Пальцы сомкнулись на пустоте.              — Не беспокойся. — Том оттолкнулся от дерева, шагнул ближе. — Здесь палочки не нужны. Впрочем, здесь вообще ничего не нужно. Ты мертва, Гермиона Грейнджер. Добро пожаловать в мой личный ад.              — Если это твой ад, — сказала она, — то что здесь делаю я?              — Отличный вопрос. — Он остановился в двух шагах, изучая ее с любопытством. — Видишь ли, когда раскалываешь душу на части, одна из них неизбежно становится… якорем. Местом, куда стекаются те, кого ты убил. Я здесь хранитель. Привратник. Могильщик, если хочешь. Встречаю гостей, провожаю их дальше. Обычно это занимает минуты. Но ты… — Он склонил голову. — Ты не умерла до конца.              Гермиона почувствовала, как что-то сжалось в груди. Не сердце — оно не билось. Что-то другое, глубже.              — Клиническая смерть, — выдохнула она. — Я в коме.              — Твое тело пролежит три дня в Святом Мунго, подключенное к капельницам, пока твои друзья молятся и плачут. — Том шагнул ближе, так близко, что она различила алые прожилки в его радужках. — Ты балансируешь на краю. Твоя душа привязана к телу тончайшей нитью — зельями, магией целителей, упрямым нежеланием твоих друзей отпускать. Три дня. Именно столько твое тело продержится без тебя, прежде чем связь порвется окончательно.              — Эта информация мне ничем не поможет.              — А я думаю — наоборот. — Его улыбка стала шире. — Видишь ли, я существую здесь очень, очень долго. Десятилетия, может — время для меня движется странно. И за все эти годы ты первая, кто сопротивляется. Первая, с кем я могу говорить дольше, чем несколько минут. — Он вытянул руку, не касаясь, но Гермиона все равно отступила. — Так вот моя сделка, Грейнджер. Ты проведешь здесь эти три дня. Поговоришь со мной. Выслушаешь меня. А взамен я покажу тебе дверь обратно. Когда время истечет, ты сможешь уйти.              — А если откажусь?              Том пожал плечами.              — Тогда твоя душа останется здесь. Затеряется в саду, как все другие. Я не убивал тебя лично, Грейнджер, но проклятие, которое тебя сразило, создано мной. Это считается.              Гермиона сглотнула. Горло было сухим, хотя мертвые не должны испытывать жажду.              — Зачем? Зачем тебе это нужно?              На его лице мелькнуло что-то обнаженное и исчезло прежде, чем она успела распознать. Том замолчал, отвернулся к деревьям. Пальцы сжались в кулаки, разжались. Когда он снова посмотрел на нее, в глазах был налет отчаяния.              — Сколько, ты думаешь, человек может провести в полной тишине, прежде чем начнет разговаривать с деревьями? — Он усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Я давно перешагнул эту черту. Даже монстры… — Он осекся, сглотнул. — Даже монстрам нужно услышать голос, который им ответит. А ты интересна, Грейнджер, и я хочу понять, что делает тебя такой. — Он протянул руку снова, теперь ладонью вверх. — Три дня. Это все, о чем я прошу.              Гермиона посмотрела на его кисть. На длинные пальцы, на бледную кожу, на линию жизни, которая не должна существовать у мертвого.              — Покажи мне правду, — сказала она. — Я соглашусь, если покажешь, кем ты был. До всего этого.              Том замер. Потом медленно кивнул.              — Идет.              Она взяла его за руку.              Мир растворился.             

***

      Запах ударил раньше, чем зрение вернулось: хлорка, моча, вареная капуста. Гермиона открыла глаза и обнаружила себя в длинном коридоре с выцветшими желтыми стенами. Холод поднимался от каменного пола — она ощутила его, хотя не должна была ничего чувствовать. Где-то наверху мерно капала вода. Детские голоса эхом доносились из дальних комнат — не радостный гомон, а тот особенный, напряженный шепот, когда дети стараются не привлекать внимание взрослых.              Приют. Она узнала его по фотографиям из архивов, но находиться здесь, ощущать затхлость и холод — совсем другое.              — Мне было шесть, — сказал Том рядом. Они оба оказались призраками в этом воспоминании, невидимые, неосязаемые. — Именно тогда я понял, что отличаюсь.              Дверь в конце коридора открылась. Оттуда вышел мальчик — худой, темноволосый, с огромными голубыми глазами. Он шел медленно, прижимая к груди потрепанную книгу. Позади раздавались голоса:              — Урод!              — Ведьмак!              Подгнившее яблоко ударилось в стену рядом с мальчиком и упало на пол. Он даже не вздрогнул.              — Они боялись меня, — продолжил взрослый Том. — Чувствовали, что со мной что-то не так. Дети жестоки к тем, кто отличается. Но знаешь, что самое страшное? — Когда он повернулся к Гермионе, в его глазах стояло что-то выжженное. — Мне нравилось. Их страх был единственным, что заставляло меня чувствовать себя живым.              Мальчик остановился, обернулся. Посмотрел прямо туда, где стоял один из обидчиков — толстый рыжий подросток.              — Дэнни Хилл, — прошептал ребенок. — Завтра упадешь с лестницы. Сломаешь руку. Надеюсь, тебе будет очень больно.              — Да пошел ты…              Но в ответе Дэнни прозвучала неуверенность. Страх.              На следующий день он действительно упал.              — Я не хотел быть чудовищем, — сказал Том, пока воспоминание таяло. — Я просто хотел, чтобы меня не трогали. Перестали причинять боль. Но месть… она была сладкой. И со временем я забыл, где заканчивается защита и начинается наслаждение.              Гермиона молчала, потому что, если откроет рот, из него вырвется что-то неправильное. Сострадание? К ребенку, который станет Волдемортом? Но она видела этого мальчика — испуганного, загнанного в угол, который научился кусаться, потому что больше никак не мог защититься. Видела в нем себя в первый год в Хогвартсе, когда Рон назвал ее кошмаром, и она заперлась в туалете, плача в кабинке.             

***

      Когда воспоминание растаяло, Гермиона обнаружила, что дрожит. Не от холода — мертвые не мерзнут. От чего-то другого, эмоционального. Она видела в глазах того шестилетнего мальчика не жестокость, а отчаяние.              «Это не оправдание», — собиралась сказать она вслух, но слова застряли. Потому что где-то глубоко, в месте, о котором не хотелось думать, она понимала. Каково это — быть другой, выделяться, терпеть насмешки. Только у нее были родители, которые любили. А у него не было никого.              Второе воспоминание было ночью в Хогвартсе.              Они стояли в Выручай-комнате. Эта казалась меньше той, что знала Гермиона, уютнее. Камин, кресла, полки с книгами. У очага сидел подросток Том, лет шестнадцать, склонившись над раскрытым фолиантом.              — «Тайны Темнейшего Искусства», — узнала Гермиона. — Ты изучал крестражи.              — Я изучал бессмертие, — поправил он. — Разница существенная. — Том подошел к своему юному отражению, коснулся его плеча. Парень не почувствовал. — Знаешь, о чем я думал тогда? Что если я стану достаточно сильным, достаточно могущественным, то никогда больше не буду уязвим. Смерть — это конечная беспомощность, Грейнджер. Последнее унижение. Я не мог это принять.              — Поэтому разорвал свою душу.              — Поэтому разорвал свою душу, — согласился он. — И знаешь, что самое ироничное? Каждый раскол делал меня сильнее магически, но слабее… — Он запнулся, подбирая слово. — Человечески. К концу я уже не помнил, каково это — чувствовать тепло. Радость. Даже ярость стала холодной.              Юный Том перевернул страницу. Гермиона подошла ближе к столу, всматриваясь в записи на лежащем рядом пергаменте. Почерк шестнадцатилетнего Тома — идеально ровный, выверенный, ни одной помарки. Ни одного зачеркивания. Холодная точность в каждой букве. Методичный, логичный подход. И от этого еще страшнее — превращать убийство в исследование, душу в формулу, вечность в задачу со звездочкой.              Гермиона увидела его иллюстрацию — перерисованную схему создания крестража. Под ней мелким почерком было написано: «Убийство раскалывает душу. Но что, если жертва того стоит?»              — Кого ты убил первым? — спросила она тихо.              Том не ответил сразу. Смотрел на свое отражение, на мальчика, который еще не стал монстром, но уже шел по этому пути.              — Осознанно — своего отца, — наконец сказал он. — И бабушку с дедушкой. Магглов, которые бросили мою мать умирать. Я думал, это будет освобождением. Справедливостью. — Он горько усмехнулся. — Знаешь, что я почувствовал после? Ничего. Абсолютно ничего. Вот когда я понял, что потерян.              Гермиона шагнула ближе. Не знала зачем. Может, потому что в этом воспоминании Том казался человеком. Тем, кем мог бы стать.              — Ты жалеешь?              Том долго не отвечал. Смотрел на свое юное «я», на мальчика, который еще мог выбрать другой путь.              — Сожаление требует эмпатии, Грейнджер, — сказал он наконец. — А ее я потерял давно. Могу лишь наблюдать себя со стороны, как чужого, и думать: какая трагедия. Какая жалкая, предсказуемая трагедия. Это не сочувствие. Это… эстетическое недовольство результатом.              Воспоминание начало рассыпаться. Гермиона почувствовала, что ее рука скользнула в его ладонь — как это случилось? — и сжала. Крепко.              — Второй день заканчивается, — произнес Том. — Завтра последний.             

***

      На третий день она проснулась (если можно назвать это пробуждением) у подножия самой высокой яблони.              Том сидел рядом, спиной к стволу. Впервые за все время он выглядел усталым — тени под глазами, рубашка мятая, волосы растрепаны. Почти живым.              — Покажи мне последнее, — сказала Гермиона, не здороваясь. — Что превратило тебя окончательно.              Том усмехнулся.              — Ты уверена? Это воспоминание… неприятное.              — Покажи.              Он взял ее за руку. На этот раз его пальцы были холодными.              Мир вокруг потемнел, скрутился — и они оказались на кладбище.              Лондон. Старое общее кладбище для бедных, где безымянные могилы лепились одна к другой, как гнилые зубы. Дождь лил стеной, превращая землю в грязевое месиво. Молодой Том — уже не мальчик, лет восемнадцать — стоял перед одной из могил, держа палочку с Люмосом над землей. Его лицо было мокрым, но не от дождя. Он плакал.              — Это произошло после того, как я убил отца, — сказал призрак-Том тихо. — Дядя поведал мне всю историю. Про мать. Про то, как она умерла в нищете, родив меня в приюте, без магии, без помощи. Я нашел ее могилу через кровный ритуал. В общей яме. Даже креста не было.              Юный Том опустился на колени перед могилой. Губы шевелились, вырывая слова:              — Мама… — Голос надламывался. — Мама, я здесь. Я наконец нашел тебя.              Гермиона почувствовала, как сердце (которого не должно быть у мертвой) сжалось.              — Прости меня, — шептал юный Том, касаясь земли дрожащими пальцами. — Прости, что не смог найти тебя раньше. Я бы… я бы отдал все, чтобы ты жила. Всю свою магию. Всю свою силу. Только бы ты не…              Он замолчал. Согнулся пополам, прижав лоб к могильному камню с полустертыми надписями.              — Я люблю тебя, — прошептал он. — Даже не зная тебя, я люблю. Это нормально? Любить того, кого никогда не видел?              Минута тишины. Дождь барабанил по могилам. Юный Том застыл, прижав ладонь к мокрой земле, будто пытался дотянуться до того, кого уже не существовало.              Потом пальцы дрогнули. Сжались в кулак.              — Почему? — Голос стал тише. Острее. — Почему ты не боролась?              Он поднял голову, посмотрел на безымянную могилу. В глазах что-то менялось — горе выгорало, оставляя пепел.              — У тебя была магия. Ты могла использовать ее, вернуться в волшебный мир, попросить помощи. Но нет. — Слезы растворились в дожде. — Ты сдалась. Просто легла и умерла, оставив меня в этом гребаном приюте, где меня били и называли уродом. Ты обрекла меня на это.              Потом что-то в его выражении изменилось. Мышцы застыли.              — Почему ты меня бросила?              Его пальцы вцепились в землю.              — Все мои страдания в приюте. Вся боль. Все это — из-за тебя. Если бы ты любила меня по-настоящему, ты бы боролась. Но ты не любила, верно? Ты просто хотела умереть, избавиться от ребенка, который напоминал тебе о маггле, бросившем тебя.              Голос повысился, наполнился яростью.              — Любовь? Какая любовь?! — Он ударил кулаком по грязи. — Это сказка! Манипуляция! Способ заставить людей чувствовать себя виноватыми за то, что они эгоистичны! Все мы эгоисты, мама. И ты тоже была. Выбрала смерть вместо борьбы, потому что так оказалось легче. А я? Я плачу за твой эгоизм всю свою жизнь!              Он встал, вытер глаза тыльной стороной ладони.              — Нет никакой любви, — заключил он холодно. — Есть только страх одиночества. Желание получить что-то взамен. Любовь — это большое манипулятивное наебалово, которое придумали люди, чтобы оправдать свою слабость.              Дождь усилился, превращаясь в ливень. Вода стекала по лицу юного Тома, смывая последние следы слез, и Гермиона вдруг поняла — это тот самый момент. Точка невозврата. Сейчас, прямо сейчас, человек умирает, а монстр рождается. Она видела это в его осанке: плечи расправились, подбородок поднялся, руки перестали дрожать. Скорбящий мальчик исчез, будто его и не было. Остался только холодный расчет.              Он повернулся, чтобы уйти.              И Гермиона перехватила его руку.              Не руку юного Тома — руку призрака, стоящего рядом. Он вздрогнул, посмотрел на нее с удивлением.              — Неправда, — сказала она твердо.              — Грейнджер…              — Любовь есть. — Она не отпускала его ладонь, сжимала крепче. — Родители Гарри умерли, защищая его, — сказала она дрожащим голосом. — Лили встала между ним и тобой, хотя знала, что это бесполезно. Просто встала. Потому что не могла иначе.              — Инстинкт…              — Нет. — Гермиона шагнула ближе, заставила его посмотреть на себя. — Я стерла себя из памяти родителей. Отправила их на другой конец света, зная: они забудут, что у них была дочь. Ты понимаешь, каково это? Видеть, как мама смотрит на тебя пустыми глазами, точно ты чужая? — Слезы потекли по щекам. — Я сделала это добровольно, потому что любила их больше, чем себя. Это эгоизм?              Том молчал, смотрел на нее, будто впервые.              — Я видела на поле боя, — продолжила Гермиона увереннее, — как совершенно посторонние люди защищали друг друга. Ученики седьмого курса прикрывали первокурсников телами. Невилл встал перед Нагайной без палочки, зная, что умрет. Твоя мать… — Она сжала его руку еще сильнее. — Может, она и сдалась. Но она родила тебя.              — Меня никто никогда не любил, — в голосе впервые за все время послышалась боль. Настоящая, живая. — Никто.              — Твоя мать вынашивала тебя девять месяцев, зная, что ее бросили, что она умирает. Она могла прервать беременность, но родила. Дала тебе жизнь последним, что у нее осталось. Это и есть любовь, Том. Не идеальная. Не та, что в сказках. Но настоящая, — произнесла Гермиона мягко, — Может, ты так боялся, что больше не дал никому шанса?              Тишина.              Воспоминание рассыпалось, и они вернулись в сад. Но Гермиона все еще держала его за руку. Том смотрел на их сцепленные пальцы, будто не понимал, как это произошло.              — Три дня, — прошептал он. — Ты провела здесь три дня со мной. Слушала. Не осуждала. Не убегала. — Он поднял взгляд, и в его глазах блестело что-то влажное. — Почему?              — Потому что все заслуживают быть услышанными, — ответила она. — Даже ты.              Том шагнул ближе. Поднял свободную руку, коснулся ее щеки. Пальцы были холодными, но прикосновение — неожиданно нежным.              — Ты невозможная, Грейнджер.              — Знаю.              Он наклонился медленно, давая время отстраниться. Гермиона не двинулась. Не знала почему. Может, потому что видела в его глазах не Темного Лорда, не монстра из кошмаров, а человека, который впервые за десятилетия позволил себе быть уязвимым. Может, потому что сама балансировала между жизнью и смертью, и правила больше не имели значения. Может, потому что где-то глубоко в душе, в части, о которой страшно думать, понимала его — одиночество, загнанность в угол, отчаянную потребность в том, чтобы кто-то увидел человека под змеиной маской.              Он поцеловал ее.              Это было медленно. Осторожно. Будто он боялся, что она исчезнет, если он будет напирать слишком сильно. Губы холодные, но мягкие, имеющие вкус дождя и чего-то забытого.              Том провел рукой по ее спине, притянул ближе. Поцелуй углубился, стал требовательнее, голоднее. Десятилетия одиночества, вылившиеся в одно касание.              Они опустились на землю под яблоней. Мертвая трава кололась сквозь одежду, но Гермиона не обращала внимания. Руки Тома скользили по ее телу, срывая пуговицы, задирая ткань. Она отвечала тем же, чувствуя под пальцами холодную кожу, напряженные мышцы, шрамы, которых не должно быть у призрака.              — Это безумие, — выдохнул Том в ее шею.              — Мы мертвы, — шепнула она. — Какая разница?              Он вошел в нее медленно, и Гермиона зажмурилась, ощущая странную полноту.              Это было странно — чувствовать близость, не осязая тепла. Холод его кожи не обжигал, не морозил — просто был, как факт, как данность. Но в глубине, где-то за пределами физического, Гермиона улавливала что-то еще. Отчаянную, первобытную потребность в контакте. В доказательстве, что он существует, что способен чувствовать. Она закрыла глаза, позволяя ему это — момент, когда можно не быть монстром. Не быть Темным Лордом. Просто быть.              Том двигался размеренно, лицо уткнулось ей в плечо, дыхание рваное. Он дрожал. От холода? От эмоций? Гермиона не знала. Обняла его, притянула ближе, чувствуя, как что-то в нем ломается. Открывается.              — Прости, — выдохнул он. — Прости, прости, прости…              Она не знала, к кому обращены эти слова. К ней? К матери? К самому себе?              Когда они закончили, Том лежал рядом, уткнувшись лбом ей в плечо. Гермиона посмотрела вверх, на черные ветви яблони.              И замерла.              На дереве, прямо над ними, распустился цветок. Один. Белоснежный, идеальный, пахнущий весной.              Потом второй. Третий.              Яблоня цвела.              — Том, — она коснулась его плеча. — Смотри.              Он поднял голову, проследил за ее взглядом. Застыл.              Цветы распускались один за другим, покрывая мертвые ветви белой пеной. Лепестки падали на них, легкие, как снег.              — Это невозможно, — выдохнул Том. — Здесь ничего не растет. Никогда.              Гермиона коснулась его щеки, заставила посмотреть на себя.              — Может, ты просто не давал шанса?              Он изучал ее долго. Потом поцеловал. Мягко, почти благоговейно.              — Время истекло, — прошептал он. — Твои три дня закончились.              — Я знаю.              — Дверь там. — Он кивнул на прогалину между деревьями, где пробивался золотой свет. — Иди, Грейнджер. Живи. Пожалуйста.              Она встала, оделась. Посмотрела на него в последний раз — на мужчину под цветущей яблоней, окруженного падающими лепестками.              — Спасибо, — сказала она.              — Нет. — Том покачал головой. — Спасибо тебе.              Гермиона шагнула в свет.             

***

      Первым было жжение в легких.              Не постепенное, а мгновенное, точно тело забыло, как дышать, а потом вспомнило разом. Воздух ворвался, разрывая горло, и Гермиона закашлялась, задыхаясь, хватая ртом кислород.              Потом звуки. Писк аппаратов, топот ног, крики. Чей-то голос — Гарри? — рыдающий, повторяющий ее имя, как молитву. Чья-то рука сжимала ее пальцы так сильно, что кости трещали.              Свет бил в глаза, слишком яркий и слепящий. Она моргнула, и мир обрел очертания. Белый потолок Святого Мунго. Лица над ней — Гарри, Рон, целители с выражениями потрясенного облегчения.              Она была жива.              Рон орал что-то врачам. Те бегали, проверяя показатели диагностических чар, бормотали о чуде.              Гермиона улыбалась, пока ее обнимали, целовали, плакали от счастья.              Улыбалась, чувствуя глубоко внутри странную полноту.             

***

      Прошло две недели задержки, прежде чем она решилась на проверку.              Целительница посмотрела на результаты и вскинула бровь.              — Вы беременны.              Гермиона услышала слова, но они не складывались в смысл. Как отдельные буквы, которые не хотят становиться предложением.              — Простите, что?              — Четыре недели, — повторила целительница, глядя в зачарованный пергамент. — Судя по датам, зачатие произошло примерно… — Она подняла на Гермиону взгляд. — Когда вы были в коме.              Пол ушел из-под ног. Гермиона схватилась за спинку стула, пытаясь удержать равновесие в мире, который вдруг перестал подчиняться правилам.              — Это невозможно, — прошептала она. — Физиологически невозможно. Я была мертва. Там не было… не могло быть…              — Зелье не ошибается, — сказала целительница мягко.              Гермиона зажала рот ладонью.              В ту ночь, оказавшись одна, она заперлась в ванной и подняла кофту дрожащими руками.              Живот поначалу выглядел обычно. Потом, словно реагируя на взгляд, кожа чуть ниже пупка начала светиться. Не снаружи — изнутри, будто что-то просыпалось.              Метка проступала медленно, линия за линией. Серебряная, холодная, невозможно изящная. Символ, который она мгновенно узнала. Цветущая ветвь яблони.              Гермиона коснулась ее пальцем и вздрогнула. Метка была теплой. Живой. Пульсировала под кожей сердцебиением.              Не совпадающим с биением ее сердца.              И тут услышала шепот:              «Привет, Грейнджер».              Том. Его тембр, тихий, теплый.              — Что ты сделал? — прошептала она.              «Дал себе второй шанс, — в голосе Тома слышалась усмешка. — Не как Волдеморт. Не как Темный Лорд. Как… эксперимент. Твой ребенок будет носителем части моей души, Грейнджер. Не моей памяти — я не настолько жесток. Но моей магии. И, может быть, той искры человечности, что ты помогла мне вспомнить».              — Ты использовал меня! — Гермиона дрожала от ярости и ужаса.              «Да, — ответил он просто. — Но я также дал тебе выбор. Трижды. Когда предложил сделку. Когда показал воспоминания. Когда поцеловал тебя под яблоней. Ты могла отказаться в любой момент, Грейнджер. Не отказалась».              Она ненавидела то, что он прав.              — Если ты навредишь кому-нибудь, — сказала она яростно, — я найду способ убить тебя снова. Навсегда.              «Я знаю, — ответил он мягко. — Именно поэтому выбрал тебя. Ты единственная, кто способна сделать из монстра человека. Даже если этот монстр еще не родился».              Метка пульсировала под ее ладонью.              «Спасибо, — прошептал Том. — За любовь, в которую ты заставила меня поверить».              Гермиона закрыла глаза, прислушиваясь.              Где-то далеко, в саду яблонь, под цветущими деревьями, Том Реддл стоял и смотрел в сторону двери.              Впервые за десятилетия он улыбался.              По-настоящему.