Глава 7 Тай. «... »

«Мы с тобой вроде бы есть, а вроде и нету Я любовь чувствовал сильно так Чувствовал кожей, но теперь Что нам поможет? Как мне дальше петь тебе? Как мне дальше в глаза смотреть тебе? Как мне снова жить теперь? Ты ведь самая ценная из потерь... »

***

      Крепость опустела, лишь немногие остались охранять стены, таящие в себе нечто, чему не было названия. Проводив последний отряд, послушник храма драконов Эларин, как и обещал наследному принцу, собирался помолиться о погибших всадниках. Всё необходимое, а именно чаша воды и свеча, уже были при нём, оставалось найти укромное место, где никто не побеспокоит.       Ночь уже завладела небом, в замке больше некому было разжечь факелы. Те немногие, что остались, предпочитали ночевать в палатках прямо во внутреннем дворе или у стен крепости. Эларин не боялся камня: он верил, что изначально созданный во благо предмет ещё можно спасти, очистив от скверны.       Выбрав понравившийся зал, он расстелил на столе свой плащ как скатерть, поставил чашку с водой и уже было собрался зажечь свечу, как услышал стрекочущий звук, похожий на урчание. Но он был один, а стало быть, разум решил подшутить над ним.       Вернувшись к свече, Эларин поджёг её простым заклинанием, которое выучил ещё в детстве, будучи только‑только выбранным для служения в храме. Пламя, вначале ровное и яркое, с каждым словом произносимой молитвы уменьшалось и уменьшалось.       Послушник заволновался, когда оно потухло в первый раз. Но когда потухло в третий и четвёртый, лоб его покрылся испариной. Что‑то было явно не так. Неужто принц ошибся и дал ему неправильное имя для молитвы? Или же тот, кого он в молитвах своих называет почившим, на самом деле жив?       Испив чистой воды из чаши, послушник попробовал вновь, но результат был тем же. Свеча отказывалась помогать ему в совершении молитвы, а вода и вовсе стала горчить, словно укоряя юношу. Такого прежде не случалось, и, дабы развеять свои сомнения, Эларин решил написать послание принцу, уточнить, о той ли душе ему требуется просить упокоения. Но не успел он и шага сделать, как стены опустевшей крепости задрожали. Едва не упав, юноша схватился за стол, чувствуя, как кровь в жилах начинает стыть от ужаса. За стенами замка послышались крики: командиры подняли солдат по тревоге, но было поздно.       Эларин воспевал драконов, зачарованно каждый раз поднимал глаза к небу, когда могущественное создание парило над землёй. Но в этот раз всё было иначе, он поднял глаза к небу, но вместо благоговения почувствовал страх и неотвратимость смерти. Чудовище с рваными крыльями, настолько чёрное, что, если бы не горящие пламенем глаза, его не было бы видно на спящем небе, ревело над стенами замка. А из леса, прямо к ним, стройным маршем шла армия с эсшайскими знамёнами.       Отшатнувшись от окна, послушник рванул что есть мочи в призрачной попытке спастись. Он бежал по тёмным коридорам, чувствуя, как нечто, что он запечатывал заклинанием, выбралось и теперь нагоняет его, насмехаясь. Раздался рокот, и столб яростного огня обрушился на крепость, разрушая стены, сжигая тех, кто только пробудился в своих палатках. Пол дрожал, пока ноги Эларина несли его вперёд, как вдруг он понял, что сам пришёл к камню за закрытыми дверьми.       — Да не оставят нас Боги в эту ночь, да придёт нам спасение в силе нашей…       Молитву окончить ему было не суждено, потолок над головой задрожал и обрушился, навсегда погребая под собой молодого, но талантливого служителя храма. Чудовище взревело, извергая из себя новое пламя, его когтистые лапы царапали каменные стены, оставляя глубокие борозды в попытке что‑то отыскать. А вдали, возле кромки леса, едва держась на ногах, стоял беловолосый эльф. Его некогда голубые глаза затянуло чёрным маревом, а на шее вздулись чёрные вены, грозящиеся вот‑вот лопнуть от напряжения.       — Прошу, — взмолился тихий женский голос, — ты так себя погубишь.       — Отойди, Веллора, — прохрипел мужчина, в то время как тьма под его кожей уже ползла по подбородку. — Он здесь, нам нужно его найти.       — Но не ценой твоей жизни, Миарлас, — женская фигура выросла прямо перед ним, пытаясь вернуть племянника в сознание. Опустив холодные ладони на его щёки, она попыталась заглянуть в его глаза, вот только жизни в них больше не было. — Отпусти дракона, мы найдём камень так.       Моргнув, король Миарлас пришёл в себя, он брезгливо отмахнулся от рук тётушки, утирая кровь, пролившуюся из носа. Чудовище, ревущее над павшей крепостью, сделало ещё один круг, а после покорно отступило, пока на земле солдаты Эсшая добивали тех, кого не побрал огонь.

***

Тай.

      Рассвет. Я старался не дышать полной грудью, ведь рядом горел костёр, в котором солдаты сжигали павших товарищей, а также солдат Эсшая. Мы столкнулись с небольшим отрядом всего в нескольких вёрстах от лагеря, в который держали путь. Не думал, что враг может пробраться на нашу территорию настолько глубоко. Что ж, моя вина: я был слишком мягок, слишком уверен в том, что можно всё решить переговорами. За что и был наказан.       Ша’арнез молча помогал укладывать тела на горящие брёвна, пока другие добивали раненых с той стороны и затягивали раны своим. Это был мой приказ, пленных более не берём. Очистив лезвие меча, я сунул его в ножны. Рядом, устало рухнув на траву, сел Ша’арнез. Несколько мгновений мы молча смотрели на догорающий костёр.       — Как вы себя чувствуете, Ваше Высочество? — наконец тихо спросил он, не отрывая взгляда от углей.       Я усмехнулся, потёр поясницу и слегка поморщился:       — Устал… Кажется, потянул запястье.       Ша’арнез коротко хохотнул.       — Запястье? — он приподнял бровь. — Теперь придётся держать перо вместо меча? И как вы справитесь, ума не приложу.       Мы оба усмехнулись, на миг тяжесть утра отступила, оставив место этой простой, солдатской шутке.       Ша’арнез снова стал серьёзным. Он повернулся ко мне, и в его взгляде читалось что‑то большее, чем простая забота. Я ненавидел это, ведь жалости мне было не нужно. Я отвернулся, уставившись на первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь деревья. В горле встал ком, но я постарался говорить легко, почти небрежно:       — Не начинай эту тему, Ша’арнез.       Конечно, я знал, о чём он хочет спросить, о чём думает всё это время. Но не сейчас. Возможно, никогда вовсе.       — Мы можем подраться, если хотите, — предложил Ша’арнез.       Я подумал, что ослышался, и вернул недоумевающий взгляд на лорда, но тот, как ни в чём не бывало, пожал плечами.       — Я не стану с тобой драться, — я старался говорить как можно ровнее, но чувствовал, что начинаю сдаваться: то, что было внутри, уже заполнило меня до краёв. Та боль, что появилась, когда ушла надежда, топила меня, а Ша’арнез ей помогал, надавливая обеими руками мне на затылок.       — Мне страшно, что будет, когда вы достигнете предела. Каковы будут последствия этого взрыва…       — Мы только что пережили бой, ты думаешь, мне всё ещё недостаточно?       Он не думал, а был уверен, ведь знал меня лучше прочих. И был прав, чёрт возьми, прав во всём. Возможно, мне станет легче, когда я заберу жизнь Миарласа, но только «возможно».       — Я теперь понимаю своего отца…       Тихие слова, откровение только для самого близкого друга, сорвались с моих уст прежде, чем я успел обдумать правильность этого порыва. Но Ша’арнез важен, и он имеет право знать хоть долю того, о чём я думаю. Он нахмурился, откашлялся в кулак, будто и сам был не готов к моей откровенности. А я продолжил:       — Если его боль от потери моей матери была хоть на каплю сравнима с тем, что я чувствую сейчас, — слова давались тяжело, голос хрипел, противясь звучать, — то я бы тоже возненавидел дитя, отобравшее её у меня.       Лорд молчал. Он смотрел на догорающий погребальный костёр, на тела павших эсшайцев, на то, кем мы стали, и обдумывал что‑то в своей голове. Я прощу ему, если сейчас он встанет и уйдёт, если больше не заговорит со мной вовсе. Но он ответил:       — Вы не забрали её. Вы были ребёнком, и вы не виноваты.       — Плохое оправдание…       — Это не оправдание, а факты, — раздражённо отряхнув брюки, он резко поднялся на ноги. — Вы слишком много взваливаете на свои плечи, похвально, правда, но однажды ваша спина сломается под тяжестью чужой вины и ошибок.       Тисс была моей виной и, пожалуй, самой тяжёлой из всех, которые я нёс на себе прежде. Не нужно было винить себя за что‑то ещё, её вполне хватало, чтобы сломаться и больше не оправиться. Поднявшись следом за лордом, я вернулся к своему коню, чтобы продолжить путь.       — Тот лагерь… — Ша’арнез шёл следом, его шаг был твёрже, чем мой, и он это тоже отметил. — Слышали, что о нём судачат солдаты?       Попутно натягивая кожаные перчатки на заживающие ладони, я поморщился — не то от боли, не то от того, что и впрямь слышал много отвратительных вещей. Военный лагерь, в который мы держали путь, славился тем, что элитный отряд императора творил там бесчинства, и никто не смел им перечить: всё же воины, отобранные императором лично. Иногда жестокость отца вызывала во мне неподдельный ужас, но я всё чаще стал понимать его и теперь боялся себя.       — Они создали в пещерах настоящие казематы, — невзначай лорд помог мне взобраться в седло, удерживая мою лошадь ровнее за морду. — Пригнали пленных и мучают их.       — И что на это говорят командиры? Кто в лагере главный?       — Никто не осмеливается открыть рта против тех, кого выбрал сам Император.       — Ты мне всё это говоришь для того, чтобы я вмешался?       Ша’арнез прищурился, он не подтвердил, но и не опроверг мои слова, лишь ждал, что я скажу дальше. Сказать мне было нечего. Особого интереса к тем, кто оказался в плену, у меня не было — это издержки всеобщего положения.       — Было бы неплохо немного усмирить…       — Я не стану вмешиваться, — получилось резко, зато эффективно. Поклонившись, лорд со Генэш вернулся к своей лошади и, с завидной лёгкостью запрыгнув в седло, пришпорил её, не дожидаясь, пока оставшиеся члены процессии тронутся.       Весь оставшийся путь мы не разговаривали. Пару раз я едва не вывалился из седла, засыпая, но в остальном дорога была сносной. Лагерь разросся, уже на подступах к нему мы увидели в небе дракона, который кругами парил над местностью. То был дракон Ша’арнеза. Заметив или почувствовав своего всадника, он урчал высоко в небе, как мурлыкают коты, дождавшиеся любимого хозяина.       Ша’арнез тоже улыбался, наблюдая, как его боевой товарищ заходит на очередной кульбит в попытках привлечь внимание. Быстрее, чем мысль успела возникнуть в моей голове, в небе появился второй дракон, о котором я хотел было спросить. Чёрный силуэт вынырнул из‑за скал и, увидев нас, зарычал. Нариальм окреп, все раны, что были на нём, затянулись. Он летел высоко и прямо, в отличие от дракона лорда, который вновь нырнул в облака.       Лорд Нииль эя Ферн был командиром этого лагеря. Он уже стоял возле главного шатра, высоко задрав подбородок. К шраму на лбу добавился глубокий порез на щеке — очевидно, не так давно он вернулся из боя. Я спешился, в то время как над нами очень низко пролетел Нариальм, едва не сбивая всех с ног порывом ветра и пыли. Невольно усмехнувшись и проводив его взглядом, я шагнул к командиру, кивая в ответ на его приветствие.       — Рады видеть вас в добром здравии, Ваше Высочество.       — Прежде чем вы соберёте командование, я хотел бы умыться с дороги, — тотчас Нииль, одним только взглядом направил солдат, чтобы те принесли тёплой воды в мой шатёр. Я и правда хотел поскорее уйти, но нахальное рычание, раздавшееся высоко в небе, заставило меня задержаться хотя бы для того, чтобы ещё раз улыбнуться дракону. — Как давно он здесь?       Командир лагеря, кажется, закатил глаза, прежде чем Нариальм снова поднял пыль, пролетая над нашими головами.       — Достаточно, чтобы заслужить дурную славу, — отчеканил Нииль, сверля взглядом чёрный силуэт, теперь круживший над скалами. — Мы заметили его возле скал, по возможности пригоняли коров для кормления. Знали бы, что, окрепнув, он станет настолько невыносимым, оставили бы голодать.       Ша’арнеза уже не было видно, как и его дракона в небе.       — Через несколько дней дракон лорда со Генэша тоже обосновался возле нас. Поэтому мы ждали, что вы прибудете раньше, Ваше Высочество.       Кружа над скалами, Нариальм рычал и скалился, а после вовсе испустил столб огня. Земля задрожала, но никто не паниковал: все будто привыкли к такому поведению могучего, но капризного существа. Камень там был чёрный от копоти — значит, делал это он не в первый раз.       — Что там находится?       — Тюрьма, Ваше Высочество. Желаете посетить?       — Ни в коем случае.       Шагнув в шатёр, я глубоко вдохнул, наконец оставаясь один. Мне уже принесли воду, довольно хорошую пищу и вино, которое я сразу же отставил в сторону. С тех пор как мы покинули крепость, мой недуг не беспокоил меня, однако я и не спал должным образом. Возможно, выпив вина, я расслаблюсь и усну, и вот тогда она вновь придёт и станет напоминать мне, чего я лишился. Это было недопустимо, мне требовался крепкий ум. Поэтому, умывшись, я позволил себе лишь короткий сон, прежде чем собраться на встречу с командиром лагеря и солдатами.       В большом шатре уже был Ша’арнез. Как и я, он умылся, но не сменил одежды. Трудно было сказать, спал ли он или всё свободное время посвятил общению со своим драконом. Однако сейчас, сидя за длинным столом среди собравшихся, он был самым сосредоточенным.       Поведение Нариальма было весьма необычным, если это можно было так охарактеризовать, но не стоило забывать, что совсем недавно дракон осиротел. Возможно, никто из ныне живущих эльфов меня понять не в силах, но вот он…       Когда с отчётом и планированием грядущих сражений было окончено, я остался сидеть на месте — впрочем, как и лорд со Генэш. Мы остались одни, и вот тогда‑то я и увидел усталость на его лице. Всё же выбрал дракона вместо сна.       — Есть ли угроза от первого летающего эсшайца? — я заговорил первым.       Ша’арнез потёр переносицу, очевидно просчитывая все риски, а после пожал плечами.       — До сих пор он не нанёс никому вреда, — усмехнувшись, лорд откинулся на спинку стула. — Шалости не в счёт. Солдаты говорят, что он частенько окатывает их пылью.       — Он извергает пламя на скалы, — я думал об этом, но никак не мог понять мотивов: для чего ему пытаться выжечь камень?       — Приятно, что не на наши головы.       — Ты знаешь, что там находится.       Ша’арнез кивнул, его губы поджались, а взгляд вмиг опустел. Вот в чём была его основная тревога.       — Я успел пройтись мимо, — он замолчал, на лице появилось брезгливое выражение. — Неужто мы настолько жестоки, что позволим подобному происходить на землях империи?       — Ты слышал, что сказал лорд эя Ферн?       Ша’арнез упрямо сверлил меня взглядом, но, поняв, что ничего не добьётся, устало вскинул ладони вверх. На совете нас посвятили в происходящее в лагере. Элитный отряд моего отца прибыл сюда не так давно. Каждый, как на подбор — ублюдок, нередко саботирующий приказы. Они прибыли с передовой, чтобы зализывать раны, но, поняв, что здесь выше них нет никого, осели, с позволения императора, конечно же.       Вскоре, заскучав, они добрались и до пленных, содержащихся в лагере. В основном, по заверениям командира, это были солдаты, но встречались и жители близлежащих деревушек, которые после сожжения их домов бродили по лесам. Их держали взаперти, но с появлением императорского формирования появились клетки, пытки и бесконечное насилие.       На резонный вопрос Ша’арнеза, почему всё это допустили, лорд эя Ферн безмятежно ответил:       — Так они выплескивают свою дурь на других и не задирают моих солдат. Я готов к смерти своих только на поле боя, но не в лагере за креплённую бутылку эля.       Иными словами, пусть лучше кто‑то другой, чем мы. Уверен, у кого‑то могла появиться надежда, что с моим прибытием уклад поменяется. Но меня мало трогало происходящее в пещерах. Прежде не замеченный в особой заботе об обездоленных, я и сейчас не испытал желания становиться спасителем. К тому же не к чему было отбирать любимую игрушку у капризного дитя, раздоры внутри лагеря сейчас были недопустимы.       Оттого мы были обречены ночь от ночи слышать жуткие звуки, доносящиеся со стороны скалы. Нередко за ними следовала вспышка света — это Нариальм вновь поливал камни своим пламенем. Я предположил, что, возможно, он чувствует что‑то, например, много крови и мяса и, как настоящий хищник, пытается вскрыть эту коробку с угощениями. Жаль, но слышать его мысли нам было не дано — а может быть, и к счастью…

Спустя месяц.

      Вернувшись после очередного боя, я разделся по пояс, оставаясь в исподнем, и нырнул в холодное озеро неподалёку от лагеря. Холод пробирал до костей, но это мне и нужно было. Мы двигались неплохо, крепость за крепостью падала под нашим натиском. Я стал крепче стоять на ногах, кошмары перестали мучить меня вовсе. Зачастую мне не снилось ничего, но сегодня ночью сон был особенно красочным.       Мы осаждали крепость эсшайцев две недели, а когда оборона пала, завязался бой, я изрядно вымотался. На обратном пути, когда до лагеря оставалось совсем немного, я всё же дал приказ на стоянку; тогда‑то сон и побрал меня.       Мне снился цветущий сад во дворце Ро’од. Это был прекрасный солнечный день, которых в моей жизни осталось так мало. Я брёл по пустым тропинкам, пока не услышал звонкий детский смех. Замерев, я не решался продолжить путь, но смех повторился, а вдобавок к нему женский голос нежно произнёс:       — Ваш отец будет недоволен, маленький принц, — я узнал бы этот голос спустя сотни веков разлуки и ожидания.       Сердце зашлось… Я ступил дальше, пока не оказался под тенью старого дуба, что посадили мои предки. Под его развесистой кроной, на сочной зелёной траве, спиной ко мне сидела Тисс. Боясь, что сейчас вновь всё обернётся кошмаром, я попятился назад и тогда она обернулась.       — Прости, мы не хотели мешать, — лучезарная улыбка появилась на её лице, и я не мог поверить, что предназначалась она для меня.       Вдруг из‑за её плеча появилась вначале макушка, а после и вся голова маленького мальчика, до боли напоминавшая меня на детских портретах. Мальчик долго смотрел, жуя свой указательный палец, а после слез с рук Тисс и пошёл в мою сторону. Трудно было понять, сколько же ему лет, кто он, как тут взялся и почему я испытываю такую сильную любовь к этому ребёнку. Тисс наблюдала молча. Как бы мне сильно ни хотелось вновь услышать её голос, сильнее мне хотелось взять мальчишку на руки. Не дойдя пары шагов, он остановился, вновь смотря на меня своими тёмно‑зелёными глазами.       Я проснулся в холодном поту. Боль в груди от израненного сердца сковывала тело, и я направился в сторону озера, дабы смыть с себя морок.

***

      В лагере всё было по‑прежнему. Ша’арнез встретил меня возле шатра советов. По его обеспокоенному взгляду я понял, что он вновь начнёт тему пленных — так оно и было.       — Их нужно остановить, — в очередной раз отчеканил он, заходя следом за мной в шатёр.       — Мы уже обсуждали…       — Они насилуют пленных женщин.       Плеснув в бокал воды, я осушил его за раз. Ша’арнез не отставал ни на шаг, как назойливая муха, которую так просто не прихлопнешь.       — Ты знаешь, чем это чревато. Вчера к лекарю обратился один из этих ублюдков. И если сейчас их не остановить, все в лагере передохнут от инфекции, которую они выносят оттуда.       А вот это уже было неприятно. Меня поражала их тяга к размножению в подобных условиях, даже предполагая, что после этого они могут все передохнуть. Уверяю, никто из нас не проронил бы и слезинки. Но вот то, что они выносили этот смрад в наши ряды, было катастрофично. Я кивнул, решая, что пришло время спуститься в зловонные темницы.       Ша’арнез последовал за мной. Не раз он рассказывал, как слышал предсмертный вой тех, кого здесь замучили головорезы. Да, я позволил истязать тех, кто уже был в их лапах, но новых приводить не давал, приказывая добивать тех на поле боя. Милость ли это? Пожалуй, да.       Чем ниже мы спускались, тем сильнее запах гнилостности впитывался в одежду. Лорд не выдержал и прикрыл нос платком, я же лишь поморщился и старался вдыхать реже. Солдаты, сопровождающие нас, даже не повели бровью, уверен, они видели и нюхали вещи куда страшнее.       Становилось сыро и холодно. Половина пленных, те, кому повезло больше, наверняка умерли от горячки. Изуверы подготовились к нашему визиту и вывели всех из клеток. Натянув мешки на головы, их поставили предо мной на колени. Это было ни к чему, наверняка император бы упивался подобным зрелищем, но мне становилось откровенно мерзко.       Пленных было много. Кто‑то едва держался прямо, тогда их били по спине, а кто‑то дрожал, чувствуя приближающуюся смерть. Ша’арнез, всё время державшийся позади, наконец сделал шаг вперёд, ровняясь со мной. В глазах лорда, как и, наверное, в моих, отчётливо читалось непонимание.       — Видите, — прошептал он, на что я лишь поджал губы. — Здесь не только солдаты.       И впрямь, пленных солдат было меньше половины, остальные — простые горожане: жители близлежащих к границе деревушек. Никого важного для Эсшая в наших руках не было, поэтому об обмене речи идти не могло. Даже если бы я пошёл на этот шаг, Миарлас рассмеялся бы мне прямо в лицо, предложи я менять пастуха на солдата.       — Понадобится дракон, — ответил я, и Ша’арнез, понимая, к чему я веду, решительно кивнул. Пламя дракона сожрёт тела быстро, не давая инфекции расползтись по лагерю. Обведя беглым взглядом несчастных, я озвучил уже давно принятое решение:       — Обмена не будет. Всех умертвить.       Я помедлил, но всё же добавил:       — Сделайте это безболезненно, хватит с них.       Солдаты отца, явно не испытавшие восторга от моего приказа, переглянулись. Один из них, что всё время крепко держал за плечи девушку, особенно ярко поморщился. Это было даже смешно, несчастная едва держалась, даже будучи не на ногах, её тело била дрожь, а он держал её словно самого сильного хищника, который вот‑вот укусит. Видеть мне это опостылело, поэтому, развернувшись, я хотел было уйти, но хриплый солдатский бас остановил меня.       — Ваше Высочество, — произнёс он словно с насмешкой. Я встретился глазами с Ша’арнезом, тот насторожился, опуская ладонь на рукоять кинжала. Мы всё ещё были готовы к бунту, поэтому я тоже был вооружён. — Не откажите своему верному псу в небольшой просьбе?       Я обернулся, поняв, что голос принадлежал тому самому, что удерживал женскую фигуру, практически сразу предполагая его намерения. О, уверен, несчастная была унижена не раз, странно, что сейчас ему требовалось моё разрешение. Увидев, что я внимательно слушаю его, солдат усмехнулся, хватаясь за горло своей «добычи».       — Разрешите эту убить последней — это боевой маг. Сука убила моих парней.       А вот это было уже хоть что‑то, за боевого мага я мог бы попытаться вернуть одного из своих командиров. Вот только едва ли она доживёт до рассвета. Вновь обернувшись к лорду, я безмолвно просил его совета. Тот лишь показал на вены. И правда, если это боевой маг, скорее всего, она восполняла магию, и её вены должны быть чёрными.       Следовало проверить версию, поэтому, шагнув в их сторону, я поднял ладонь, намереваясь сдёрнуть мешок. На миг брезгливость одолела меня, и я почти передумал: ну увидим мы чёрные вены — и что с того? Но всё же иные силы заставили мои пальцы коснуться колючей ткани и сорвать её с головы несчастной. Напрасно, вены у этого мага были чисты. Убедившись, что больше пользы от неё для нас нет, я хотел отступить, но взгляд сам поднялся выше.       Спутанные волосы спадали на лицо, которое преследовало меня в кошмарах и мечтах одновременно. Я не спал нормально уже три дня — неудивительно, что её образ вновь нагнал меня. На бледном, худом лице её глаза теперь казались необычайно большими и мутными.       Моя рука безвольно опустилась вдоль туловища, по‑прежнему сжимая колючий мешок. А призрак дней минувших всё не исчезал. Что ж, тогда уйду я…       — Уведите…       Голос отчего‑то дрогнул, и, обернувшись, я заметил нечто странное. Никогда прежде я не видел испуга на лице лорда. Разные эмоции были в его арсенале, но вот испуг… Это было впервые. Его взгляд был прикован к пленнице возле моих ног, и тогда, лишь на секунду, я почувствовал, что сердце моё остановилось. Он тоже её видел.       Руки начали безвольно дрожать, а над губой проступила испарина. Боль в груди разрасталась быстро, уже поражая горло и тело. Ша’арнез моргнул, и на его глазах появились слёзы. Минуя меня, он подошёл ближе и в звенящей тишине, словно всё ещё сомневаясь, произнёс:       — Леди?..       Моё тело содрогнулось от невиданной прежде боли. Я хотел схватить его, до хруста костей сжать и кричать что есть мочи: «Зачем ты так со мной?!»       «Её нет, — пронеслось в голове. — Она осталась на той дороге. Она не могла быть здесь, не могла сидеть прямо у моих ног — избитая и униженная. Она не могла быть здесь всё это время, пока я был в этом лагере и даже смотреть в сторону темниц не хотел. Она не могла… Но была».       Наплевав на грязь, Ша’арнез опустился перед ней на колени. Дрожащими руками он вынул из её рта кляп, а я сделал шаг назад.       — Леди эя Вэдтри… Тисс.       Ноги дрожали, будто земля под ними превратилась в зыбучую трясину. Я вновь поднял глаза на лицо, которое боялся опознать не как очередное видение, а как что‑то… живое. Попытался вздохнуть — не получилось.       Я смотрел, не моргая, и не слышал ни стонов пленных, ни лязга цепей. Как утопающий смотрит на берег, не веря, что тот действительно существует, так я смотрел на неё. Мир вокруг вдруг стал неестественно далёким. Я сжал мешок в своей руке сильнее — ткань начинала трещать, но я не мог отвести взгляда. Она была истощена настолько, что от прежней гордой леди, способной одним лишь взглядом заставить собеседника усомниться в себе, остались лишь болезненно заострившиеся черты лица и невозможная, упрямая искра, ещё теплившаяся в мутных глазах, теперь смотревших на меня в ответ. И в этот самый миг что‑то внутри надломилось.       — Уведи её, — прохрипел я не своим голосом, и Ша’арнез тотчас подхватил её на руки. Я не провожал их удаляющиеся силуэты взглядом, нет, было нечто другое, что сверлило у меня в голове прямо сейчас. Я жаждал крови.       Командир Нииль, сопровождавший нас, обнажил меч ровно в ту секунду, когда мои руки сжались на глотке ублюдка, посмевшего держать её всё это время. Послышалась возня и звон металла, но я видел лишь его недоумевающий взгляд, что смотрел на меня в упор.       — Что ты хотел с ней сделать? — прошипел я, едва размыкая губы.       Он усмехнулся, и тогда я с силой запихнул мешок, всё это время сжимаемый в руке, ему в рот. Он захрипел, его челюсть хрустнула и он попытался оттолкнуть меня, но я вдавливал мешок глубже, пока тот не заполнил всю полость рта, перекрывая дыхание.       Его глаза вылезли из орбит, пальцы царапали мои руки, а ноги дёргались в конвульсиях. Мне нравилось смотреть, как синеет его лицо, и продолжать вбивать пропитанную кровью ткань глубже.       — Бунт! — взревел командир так, что задрожали факелы. Он прикрывал меня со спины, пока сослуживцы моей «добычи» пытались напасть на меня. — Тревога! Бунт в темницах!       Его голос пронесся по коридорам, перекрывая лязг стали и крики. Солдаты замешкались. Кто‑то бросился к выходу, кто‑то замер в нерешительности. Я схватил второго, он вскинул оружие, но я перехватил его руку раньше, вывернул, вырвал клинок и всадил ему в бок — до упора. Он охнул, глаза расширились, кровь хлынула изо рта. Я оттолкнул его, тело тяжело рухнуло на камни.       Всё вокруг пришло в движение. Кто‑то пытался дотянуться до меня в слепой попытке покарать за товарищей. Пленные, те, что поживее, повскакивали на ноги и пытались атаковать тоже, другие валились на пол, и солдатские башмаки безжалостно их топтали.       Я видел лишь затравленный взгляд, что в молчаливом вопросе застыл на мне несколькими минутами ранее… Как я не почувствовал? Почему я не спустился в первый день? У меня было столько возможностей, а я… Я просто не хотел.       Новая волна злости овладела мной, и я схватил третьего солдата, который замешкался и не заметил, как я оказался рядом. Командир продолжал дозываться до своих, но мы были глубоко в скале, его крики едва добирались до выхода. Он отчаянно бился, прикрывая меня, а я уже сжал глотку противника и, придавив его к каменной стене, прошептал:       — Как долго? — Язык не слушался меня, я почти утратил возможность говорить, но всё‑таки повторил: — Как долго она была здесь?       Солдат дрожал от боли, но всё же оскалился на меня, пытаясь скинуть мои руки со своей шеи. Я ударил его затылком о стену, и тот наконец протараторил:       — Месяц, может два. Её взяли, когда она пыталась сбежать после переговоров. Но мы… мы просто…       Как она могла спастись из огня? Я видел её руку, видел, как она махала из кареты в попытке привлечь внимание… Только если всё это время там была не она… От отчаяния я стал вбивать голову солдата в стену, пока его горячая кровь не утопила в себе мои руки, а голова не превратилась в хлюпающее месиво. Солдат рухнул к моим ногам, и я сам покачнулся, осознавая, как долго она была рядом, а я не сделал ничего. Раненого командира подхватили его солдаты, что всё же пришли на зов. С новыми силами они перебили тех, кто всё ещё пытался оказывать сопротивление. Один из них торопливо осмотрел меня, пытаясь понять, ранен ли я, а я смотрел лишь на виднеющиеся вдали клетки.       Ноги сами вели меня к ним, невзирая на протесты и вонь, что усиливалась с каждым шагом. В некоторых лежали тела давно скончавшихся пленных, которых не удосужились убрать, пол был залит засохшей кровью и фекалиями.       — Бунтовщиков заковать в клетки! — прокричал я что есть силы. — Вход в темницу завалить, оставить их здесь. Пленных поднять и оказать посильную помощь!       — Исполнять, — добавил командир Нииль уже своим, окровавленным ртом, сплёвывая кровь на камни.       Тех, кто ещё недавно считал себя хозяевами этих подземелий, теперь волокли по грязи туда, где они держали других. Их крики, угрозы, мольбы — всё это слилось в один жалкий шум.       Каждая клетка, мимо которой я проходил, была хуже предыдущей. Где‑то лежали скелетообразные фигуры, слишком слабые, чтобы поднять голову. Где‑то измождённые пленники вжимались в стены, щурясь от света факелов так, словно забыли, что он вообще существует.       Запах разложения въедался в лёгкие, оседал на коже, проникая под доспехи. И всё, о чём я мог думать, — она была здесь.       В глазах потемнело, я оступился, будто тело ещё надеялось, что разум ошибся, что всё увиденное окажется дурным сном, вызванным усталостью, голодом и горем. Но всё было по‑настоящему, темницы были сырым, каменным нутром скалы, пропитанным кровью, испражнениями и страхом. Они были прямым отражением войны. Я смотрел и запоминал каждый угол, каждое измученное лицо и тело — чтобы впредь не забыть никогда, к чему может привести бездействие.       Вот засохшая кровь под ногами. Вот истлевшие цепи. Вот кости, слишком маленькие, чтобы принадлежать взрослому. Вот исцарапанные стены, где чьи‑то пальцы до последнего пытались оставить после себя доказательство существования.       Желудок неприятно свело. Сколько ещё подобных мест скрывает эта война? Сколько раз, прикрываясь честью, коронами и договорами, мы позволяли миру гнить вот так? Сколько раз я оставался безучастным?       Услышав, как очередная дверца клетки захлопнулась, я обернулся. Мои солдаты грубо швыряли мятежников в освободившиеся клетки. Ещё недавно эти ублюдки держали здесь беззащитных, а теперь сами цеплялись пальцами за решётки, хрипели, проклинали, обещали месть. Один особенно громкий попытался вырваться, плюя под ноги солдата и угрожая местью самого императора. Нииль, всё ещё державшийся на ногах лишь на упрямстве и ярости, без лишних слов ударил того рукоятью меча в висок. Тело безвольно рухнуло внутрь.       — Оставить им воду, — произнёс я холодно.       Один из солдат удивлённо поднял взгляд, из его разбитой брови сочилась кровь.       — Ровно столько, чтобы они прожили достаточно долго и поняли, где оказались.       Бросив последний взгляд на клетки, я медленно закрыл глаза, стараясь унять вновь нарастающую дрожь. А после направился к выходу, позволяя командиру и его солдатам вывести бывших пленных и завалить вход вместе с криками тех, кто заслужил остаться внутри.       Впереди меня ждал шатёр, возле которого уже всё пришло в движение. Я заметил, как солдаты, суетясь, помогали лекарям донести таз с горячей водой, другие уже спешили помочь раненному командиру и мне. Отмахнувшись, я шагнул в шатёр, ещё не осознавая до конца, что там увижу…

***

      Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным болью так явно, словно сам шатёр дышал ею. Ша’арнез стоял на коленях возле походного ложа. Его ладони крепко сжимали её за плечи — пытаясь не причинить новой боли, но и не позволяя вырваться. Он что‑то говорил, тихо, возможно, пытался успокоить, но её страх был сильнее.       — Нет… нет, пожалуйста… не надо…       Её голос ломался, она кричала, иногда срываясь на визг, а тело била крупная дрожь. Лекарь дрожащими руками пытался снять железный ошейник с её шеи. Металл натёр кожу до кровавых полос, местами врос, оставляя под собой воспалённую, изуродованную плоть. Каждый раз, когда инструмент касался замка, Тисс вскрикивала так, что у меня внутри что‑то медленно, страшно осыпалось.

«Это сделал я…»

      Никто из них не замечал моего присутствия. Ша’арнез плотно стискивал зубы на каждый вскрик и мольбу Тисс не делать этого с ней. Лекарь искал поддержки в его лице и получал, когда тот сильнее придавливал Тисс к ложу. Мне нужно было помочь ему, но я не мог ступить, словно тело, ещё недавно без колебаний ломавшее чужие кости, вдруг отказалось подчиняться, столкнувшись с единственным, что действительно могло его уничтожить. Мои руки, по локоть в чужой крови, стали бесполезны.       С тихим, почти невыносимым скрежетом замок наконец поддался, железный ошейник раскрылся. Лекарь медленно снял его, но стоило холодному металлу отойти от воспалённой кожи, как Тисс содрогнулась всем телом и закричала, не столько от новой муки, сколько от того, что её тело уже не различало границ между болью настоящей и ожидаемой. Ша’арнез обнял её крепче.       — Всё, — глухо произнёс он, хотя сам, кажется, не до конца верил в собственные слова. — Всё закончилось.       Он ошибался — всё только начиналось. Глубокие, кровавые полосы опоясывали шею, местами кожа была содрана до сырого мяса. Там, где металл тёрся особенно долго, раны воспалились, края почернели, и я с пугающей ясностью понял, как долго эта дрянь была на ней.       Лекарь быстро смочил ткань настоем трав и коснулся повреждённой кожи. На это Тисс резко дёрнулась. Выбившись из сил, она больше не кричала, а шептала:       — Нет… пожалуйста… нет…       Ша’арнез стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки. Я видел, каких усилий ему стоило удерживать её, и ненавидел себя за то, что продолжаю стоять на пороге.       — Снимите с неё верх, — приказал лекарь и тотчас потянулся за ножницами.       Тисс испуганно искала взглядом Ша’арнеза, прося не делать это. Я зажмурился, не в силах больше видеть этого, но заставил себя смотреть на то, что натворил.       Тонкая ткань её платья, некогда достойная дочери древнего рода, теперь едва держалась на теле, превратившись в пропитанные грязью и кровью лохмотья. Моя рука сама взметнулась к поясу, сжимая рукоять кинжала. Ткань начали торопливо разрезать, но осторожно, чтобы не задеть кожу. Рваные края расходились, обнажая то, к чему я оказался совершенно не готов. У меня перехватило дыхание. Слишком отчётливо выступающие рёбра под бледной, истончённой кожей. Она похудела так сильно, что её тело больше не казалось телом молодой женщины — скорее болезненной тенью, выживающей вопреки здравому смыслу. На груди, ключицах и плечах темнели следы старых и новых побоев.       Разум отказывался складывать всё это в единую картину, потому что картина получалась слишком чудовищной. Лекарь продолжал работу, осторожно очищая раны, шепча молитвы себе под нос, хотя вряд ли сам верил в силу собственных слов. Тисс дрожала, не переставая умолять прекратить всё это. Порыв холодного ветра ворвался в шатёр сквозь приоткрытый полог, качнув пламя ламп и заставив ткань тяжело вздрогнуть. Именно тогда она увидела меня.       Тисс замерла. Дрожь не исчезла полностью, но стала иной, уже не судорожной, а глубокой, пробирающей до костей. Она больше не вырывалась, лишь смотрела на меня. Слёзы беззвучно катились по её впалым щекам, оставляя чистые дорожки среди грязи, крови и копоти. Она боялась меня, будто я тоже пришёл причинить ей боль. Будто я был неотъемлемой частью её бесконечных мучений.       Ведомый собственными чувствами и желанием коснуться её, понять наконец, что это она, я шагнул внутрь. Ша’арнез и лекарь замерли, а после того, как я приказал им покинуть шатёр, нехотя направились к выходу. Лорд медленно разжал руки, словно оставлять её было самым тяжёлым, что он делал за этот день, но всё же подчинился.       Несколько шагов разделяли нас, но казалось — целая пропасть. Я видел, как Тисс инстинктивно попыталась отодвинуться назад, насколько позволяли израненное тело и слабость.       — Нет… — её голос был едва слышен. — Не трогай…       Мой взгляд опустился на собственные руки, запачканные чужой кровью. Колени подломились раньше, чем я успел это осознать. Я рухнул перед ней прямо на пол — в грязь, кровь и разбросанные бинты, словно сама земля наконец потребовала своё. Горло сдавило так сильно, что вдох причинял боль страшнее ожогов.       Медленно, так осторожно, будто касался не кожи, а собственного последнего шанса, я поднял руку. Окровавленные пальцы замерли в воздухе на краткий миг, страх, на этот раз мой, сковывал тело. Я боялся, что она вновь отпрянет, что теперь моё прикосновение причиняет ей боль и отвращение. Но Тисс не отстранилась, лишь едва заметно дрогнула. Мои пальцы коснулись её щеки.       Боги…       Под тонкой, истрёпанной кожей едва ощущался пульс, и именно в это мгновение я понял, что по моим щекам катятся слёзы. Не сдержанно, не благородно, не так, как подобает наследному принцу, воспитанному носить любую боль молча. Все стены, возводимые внутри, вмиг рухнули к её ногам. Не было громких рыданий — только страшное, внутреннее крушение, когда душа сломалась под весом пережитого, и я уже не пытался спасти обломки.       Напротив, я разрушал себя сам, произнося вслух признания в любви. Она должна была знать, как безжалостно, как страшно и обречённо я люблю её. Слишком поздно было притворяться, будто это чувство не выжгло меня изнутри.       Тисс смотрела на меня так долго, что мне начало казаться, будто она пытается запомнить новые черты, свежие шрамы. Будто боится, что больше не успеет, что другого времени больше не будет. Её губы дрогнули.       — Я… счастлива… — выдохнула она едва слышно. — Что перед смертью… увидела тебя снова…       Слова её ударили под дых, выбивая остатки воздуха. И, не задумываясь ни на миг, я твёрдо произнёс:       — Нет!       Тисс вновь начала дрожать, а слёзы с новой силой полились из её глаз.       — Нет, — повторил я уже тише.       Я вдруг понял, насколько мало у меня осталось права на обещания. Сколько раз я уже не успел… Сколько раз жизнь, война, собственная слепота оказывались быстрее меня.       — Я люблю тебя, так сильно…       Слова вышли не как признание, а как приговор самому себе. Это давалось тяжело, рваными осколками, словно я не говорил, а выдирал слова из собственной груди вместе с кровью. Я любил её с самой первой встречи, ещё даже не понимая, насколько, — любил, когда она откровенно пренебрегала мной, несмотря на статус и обстоятельства. Я любил её, даже когда должен был отпустить. Любил, когда не имел права. Я ждал эту любовь всю свою жизнь, а после так беспечно потерял её.       Её взгляд расплывался от боли, слёз и слабости, но в какой‑то миг в нём произошло нечто, о чём я боялся говорить вслух, чтобы не спугнуть. Страх отступил. Истощённая женская рука, дрожащая так сильно, словно каждый палец сопротивлялся собственной тяжести, медленно приподнялась. Она коснулась меня неуверенно, сперва обожжённых пальцев, запачканных кровью, затем щеки, будто проверяя, не очередной ли это жестокий сон, не плод ли измученного разума. И от этого прикосновения меня разрывало сильнее, чем от любого крика, услышанного ранее. — Не исчезай… — выдохнула Тисс надломленно, почти беззвучно, словно эти слова стоили ей последних сил. — Пожалуйста… не исчезай снова…       Я зажмурился, стиснув зубы так сильно, что в висках запульсировала боль, но она была ничтожна. Ничтожно всё, кроме неё.       Осторожно, всё ещё боясь напугать её, я поднялся и, не выпуская её руки из своих ладоней, забрался на узкое ложе рядом. Места почти не было, да и весь мир сейчас сузился до размеров этого проклятого ложа. Я лёг рядом, бережно притягивая её к себе. Тисс была пугающе лёгкой. Моя ладонь скользнула в её спутанные волосы — грязные и ломкие, но всё ещё прекрасные для меня, сильнее любого золота. Я гладил их медленно, почти судорожно, пытаясь собрать её заново. Исправить то, что исправить, возможно, уже нельзя.       — Прости меня… — шептал я, прижимаясь лбом к её виску. Голос срывался, а слёзы не переставали литься. — Прости… за всё…       За то, что позволил этому случиться. За каждый день, что ты страдала без меня.       Её дрожащие пальцы скользнули по моему запястью, она попыталась сжать его, но сил едва хватало. Будучи укрытой плащом Ша’арнеза и моим, Тисс всё ещё дрожала. Я понимал, что это не от холода, но продолжал попытки согреть собой.       В памяти родилась мелодия — колыбельная, которую в детстве мне пела кормилица, когда жар болезни ломал тело, а ночи казались бесконечными. Когда мне тоже было страшно. Я шептал ей на ухо стихи, которые помнил наизусть, продолжая обнимать содрогающееся тело.       — Спи, мой свет, в тиши ночной,

Дракон охраняет твой покой.

Крылья мягкие укроют от тревог,

Унесут печали за порог.

Ночь растает, уйдёт беда,

Я с тобою — навсегда.

Даже если мир в огне,

Сердце помнит о тебе…

      Уткнувшись носом в мою шею, Тисс медленно расслаблялась, пока не уснула вовсе. Тогда это был короткий миг облегчения — перед предстоящей ночью, которую позже я буду вспоминать как самую страшную ночь в своей жизни…