Глава 8. Тай «Последний вдох — первый вдох»

«Если бы мне пришлось собирать её по кусочкам — я бы сделал это. Если бы нужно было дышать за неё — я бы дышал. Она не уйдёт. Не сегодня».

***

      Сердце Тисс остановилось, едва солнце коснулось верхушек деревьев. Она издала короткий хрип, и её сердце перестало биться. Лагерь разбудил отчаянный крик дракона, парившего в небе, а после и мой. Я сжал её мёртвое тело в своих объятиях, не прекращая кричать. Спотыкаясь и падая, первым в шатре появился Ша’арнез. Я подчинялся его чётким указаниям, когда он попросил отпустить её, стал сильно и ритмично нажимать на грудную клетку. Следом появился лекарь, который, судя по всему, не сомкнул глаз, озабоченный судьбой пленных. Бросив большую кожаную сумку возле ложа, он зарылся в ней целиком. Я сжимал её холодную ладонь, целовал пальцы и молил не уходить.       Вскоре из сумки лекаря появился пузырёк с мутной жидкостью и огромная игла.       — Держите её голову!       Я послушно кивнул, если бы мне велели в этот момент вырвать собственное сердце, я бы сделал и это. Откупорив сосуд, старый эльф влил густую жидкость в рот Тисс. Большая часть вытекла по уголкам губ.       — Ну же… — хрипел я, гладя её волосы, убирая пряди с лица.       Я не успел опомниться, как игла вошла под кожу, а лекарь нажал поршень. Мы замерли, кроме Ша’арнеза, он продолжал нажимать на её грудную клетку снова и снова. Тело Тисс резко выгнулось. Она судорожно вдохнула, будто вынырнула из ледяной бездны. Затравленный взгляд истерично пытался зацепиться хоть за что‑то, а воздух ворвался в её лёгкие с болезненным, рваным звуком. Лекарь медленно осел, вытирая иглу от крови и приготавливая свежий бинт. Я опустил голову, целуя её в лоб.       — Ты не смеешь… — голос сорвался. — Не смеешь уходить от меня.       Ша’арнез тяжело опустился рядом, весь покрытый потом от усталости, он утёрся рукавом своей рубахи.       — Проклятье… — выдохнул он дрожащим голосом, его голова бессильно упала на колени. — Вы оба однажды сведёте меня в могилу.       В Империи не хватит диалектов, на которых я был готов благодарить его всю оставшуюся жизнь… Тисс уснула практически сразу. Даже после того, как сердце вновь забилось, её дыхание ещё долго оставалось рваным, болезненным. Иногда её пальцы едва заметно вздрагивали в моих ладонях, ресницы дрожали, а губы шевелились в беспамятстве, словно она всё ещё блуждала где‑то на границе между болью и покоем. Я не отходил. Кто‑то принёс таз с чистой водой. Я не помнил кто, да и неважно. Сев рядом, я осторожно смочил ткань, отжал её и медленно провёл по её лицу, стирая кровь, грязь, следы копоти и ужаса последних дней. Влажная ткань скользнула по её вискам, щекам, задержалась на пересохших губах. Я убрал спутанные волосы с её лба, осторожно очищая тонкую кожу. Невольно вспомнился день, когда я омывал её руки, это было впервые, когда мне до ломоты в теле захотелось заботиться о ней, и это чувство не покидало меня с тех пор ни на миг. Я спустился ниже, к шее. Оковы оставили там страшные следы, моя челюсть болезненно сжалась.       Я медленно провёл тканью вдоль ключиц, стараясь не причинить новой боли, внутри всё горело яростью, которую невозможно было утолить. Когда ткань коснулась разорванной части её платья, полог шатра тихо колыхнулся.       — Ваше Высочество…       Женский голос прозвучал осторожно, но не боязливо. Я резко поднял голову, укрывая Тисс от посторонних глаз. На пороге стояла одна из освобождённых пленниц — худощавая женщина средних лет, всё ещё измождённая, но уже в чистой одежде и, возможно, даже поспавшая.       — Позвольте мне помочь, — тихо произнесла она. — Леди нужен женский уход.       Я нахмурился, инстинктивно сильнее сжав влажную ткань.       — Это моя женщина, — голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Её тело не тайна для меня.       Незнакомка поклонилась ещё ниже, но не отступила.       — Ваше Высочество, — в голосе её было больше усталости, чем дерзости, — я не собираюсь отнимать у вас право на заботу, но иногда женщине легче, когда её моет другая женщина. Особенно после… такого. Вы всё же не её муж, простите мне мою дерзость.       Я перевёл взгляд на Тисс. Лицо её было бледным, губы чуть приоткрыты, и в этой хрупкости было столько измождённой тишины, что я внезапно понял: спорить сейчас — значит упереться не в гордость, а в глупость.       — Я верну тебя в клетку, если ты пришла навредить ей.       — Прежде всего это леди Эсшая, я не посмею сделать ей плохо.       Она шагнула ближе, и я на мгновение напрягся, но Тисс в моих руках даже не шевельнулась. Тогда я осторожно передал ей ткань, не отпуская ладонь Тисс из своей. Женщина присела рядом и молча подхватила конец полотна, которым я уже успел смыть часть грязи, и начала работать аккуратнее, чем я мог бы ожидать. Она убирала с шеи последние следы крови, осторожно промокала кожу у ключиц, не касаясь лишнего, не задерживаясь дольше, чем нужно. Я наблюдал за каждым её движением, ожидая, что вот именно в этот момент она совершит подлость и добьёт Тисс. Но она была бережна.       — Мои пироги были самыми вкусными в деревне, — женщина продолжала умывать мою Тисс. Она улыбнулась, замечая, что я всё ещё держу её руку. Я не ожидал, что она заговорит, но та продолжила, периодически бросая на меня осторожный взгляд. — Однажды, слухи о моей стряпне дошли и до Лиарлии. Меня пригласили приготовить пироги на именины принцессы Фэнуэль.       — Должно быть, это стало для вас большой честью, — беседа о её пирогах мне была безразлична, но её руки сейчас были возле шеи Тисс, и я не смел хамить, даже завуалированно.       — Едва ли, — грустно усмехнувшись, бывшая пленница отбросила тряпку и вытащила из‑за пояса другую, чистую. Заметив моё недоверие, она развернула её, показывая, что никакой угрозы нет, это всего лишь ткань. — Мне предстояло уехать от семьи, а мне так хотелось быть рядом с мужем, дочерьми. Но королевской крови ведь не отказывают, верно?       Возможно, она не ждала моего ответа, но я всё равно кивнул. На тонких губах женщины появилась мечтательная улыбка, видимо, воспоминания о семье доставляли ей удовольствие.       — Они живы?       — Все погибли, — я осёкся, сказать мне на это было нечего. После недолгой паузы женщина продолжила: — Я помню леди эя Вэдтри. Увидев её тогда в темнице, сразу же узнала. Она стала взрослее, сильнее, но всё та же брошенная девочка, какой и была при Его Величестве. Но не теперь…       Её взгляд вновь зацепился за наши скреплённые руки.       — Кто бы мог подумать, что среди чужаков она обретёт нечто большее, чем просто быть к месту.       Чужак…              Наследник Империи, уничтожившей всё, что когда‑то составляло её жизнь. И всё же именно я сейчас сидел у её ложа, давясь молитвами о скорейшем выздоровлении. Какая насмешка богов или, быть может, их последняя попытка доказать, что даже на выжженной земле способно вырасти нечто живое, прекрасное?       Женщина осторожно отвела в сторону остатки разорванной ткани, чтобы промыть раны на плечах. Я невольно напрягся, замечая на коже новые следы, которые не разглядел ранее. Провёл большим пальцем по костяшкам её руки, чувствуя, насколько она стала легче.       — Она боролась, — вдруг тихо сказала женщина, не прекращая работы.       Я поднял на неё настороженный взгляд.       — Ваша леди не позволяла себе исчезнуть.       Моя челюсть болезненно напряглась, а в глазах потемнело. «Ваша леди». Я склонился ближе, осторожно коснувшись губами её холодных пальцев. Тисс даже не пошевелилась за всё это время, продолжая тихо посапывать.       — Конечно, боролась, — прошептал я, больше себе, чем кому‑либо ещё. — Она всегда была куда сильнее, чем мы могли себе вообразить.       Женщина едва заметно улыбнулась. Вскоре, окончательно убедившись, что она пришла с добрыми намерениями, я оставил Тисс. Сделать шаг от шатра было самым сложным, ведь с каждым из них мне всё больше казалось, что я предаю её, бросаю одну. Но прежде всего были мои обязанности перед Империей, и большей слабости позволить я себе не мог. Командиры и лорд со Генэш ждали меня в шатре, который мы использовали для совещаний. Я лишь умылся, одежды менять не стал — это военные, а не дворцовые барышни, помятая рубашка их не смутит. Так оно и было, лишь взгляд Ша’арнеза задержался на мне дольше положенного, остальные не обратили внимания или просто притворились, что не заметили мой потрёпанный вид.       Дождавшись, пока я сяду, один из командиров расстелил передо мной карту, на которой заметно изменились наши позиции. Мы потеряли пару крепостей, но в остальном имели преимущества: будь драконы в небе — мы бы уже выиграли эту войну. Рассказ получился сухим и коротким, я молча слушал, лишь изредка уточняя. В воздухе висел один вопрос, который никто не осмелился озвучить, но каждый жаждал, чтобы он всё же прозвучал. Самой смелой среди мужчин и воинов оказалась капитан Саттиэль эя Фэйвен. Получив разрешение говорить, она твёрдым голосом поинтересовалась:       — Что прикажете делать с пленными, которых вывели из скалы?       Лишь одно упоминание этого места бередило во мне все эмоции, все незаживающие раны и бесконечное чувство вины. Я ненадолго прикрыл глаза, усталость медленно, но верно нагоняла меня, а ещё — страх принять неверное решение.       — Сколько их?       — Две дюжины, Ваше Высочество, — капитан бросила короткий взгляд на лорда со Генэша, без слов советуясь с ним или, может, прося поддержки. Что бы там ни было, он понял её.       — Две дюжины выживших, и больше ста умерли, не дотянув до рассвета, — голос Ша’арнеза не дрогнул, но в глазах стояла та же вина, что душила меня. — Большая часть из них — женщины и… дети.       И я был тому виной, я позволил этому случиться. Утопая в ненависти и несправедливости, которую учинили в адрес Империи, я не заметил, что мы и сами, подобно зверью, забрали жизни неповинных эльфов. Есть ли среди этой сотни дети той женщины, что сейчас так заботливо умывала Тисс? А может, там жена одного из выживших мужчин — и каково ему сейчас стоять на земле, зная, что её нет?       Саттиэль доложила о том, что вспышка инфекции была успешно купирована силами медиков, а всех усопших сожгли.       — В лагере каждая чашка супа на счету, — лорд Нииль эя Ферн, всё это время молчавший, сделал шаг к столу. — Даже если они будут работать, провизии может не хватить. Кто знает, когда мы сможем получить следующую помощь из столицы, — лорд резко замолчал, но, обдумав, всё же добавил.— И получим ли мы её вообще после того, как заточили солдат императора в скале.       Никто из лагеря не смел докладывать о случившейся расправе. Солдаты как один твердили, что отряд попал под натиск врага и пал в сражении. Все готовы были лгать, но нашлось пара дезертиров, которые в погоне за наградой направились прямо в столицу. Одного удалось ликвидировать, местонахождение второго всё ещё было загадкой. Реакция Императора для меня была вполне предсказуема. О, он непременно впадет в ярость и вознамерится меня наказать за слабость и за то, что предпочёл врага. Это случится, но позже: насущные дела меня волновали куда больше, чем предполагаемая расправа отца.       — Предоставьте им выбор, — не всем мои слова пришлись по вкусу, даже Ша’арнез свел брови, не доверяя услышанному. — Пусть выжившие пленные сами решат, куда им теперь. Все, кто пожелает остаться на территории Ро’од, сопроводить в близлежащую деревню и помочь разместиться. Иные могут быть свободны и вернуться на свои земли, с нашей стороны угрозы для них не возникнет.       — Простите, Ваше Высочество, — откашлявшись, один из командиров ступил вперёд, обозначая себя, — но после всего, не правильнее ли будет их умертвить? Мы стали причиной их страданий что, если кто‑то вознамерится мстить?       Точно вспышка молнии, Саттиэль подорвалась с места, ровняясь с мужчиной.       — Вы боитесь кучки земледельцев и скотоводов? — чётко парировала она. Будучи невысокого роста, ей приходилось запрокидывать голову, чтобы смотреть оппоненту в лицо. — Тогда вам следует больше тренироваться с мечом, лорд, раз вас может победить человек, необученный сражаться вовсе!       Командир было открыл рот, чтобы ответить, но за спиной эльфийки выросла ещё одна, куда более рослая и весомая фигура. Лорд со Генэш одарил мужчину уничижительным взглядом, на что тот быстро умолк и, поклонившись, сделал шаг назад.       — Тогда решено, — хлопнув в ладони, я поднялся с места, намереваясь вернуться в свой шатёр. — Займитесь этим как можно скорее.       Поклонившись, все согласились, даже если и считали моё решение плохим. К слову, я и сам сомневался в правильности, но хотелось сделать хоть что‑то хорошее, даже если это просто отпустить…

«Иногда спасение другого — это единственный способ спасти себя».

             Выйдя из шатра, я услышал торопливые шаги за спиной. Не нужно было оборачиваться, чтобы узнать моего провожатого. Ша’арнез нагнал меня за пару шагов и, молчаливо кивнув, подождал, пока на нашем пути станет меньше солдат.       — Есть новости из крепости? — Кивнув очередному командиру, я скосил взгляд на лорда, отмечая его сжатую челюсть.       — Никаких. Все гонцы, которых мы посылали, больше не возвращались. Если вы позволите…       Я резко остановился. Ша’арнез, не ожидая этого, сделал ещё пару шагов по инерции.       — Не позволю.       — На драконе будет и быстрее, и надёжнее, — не унимался он, выводя меня из себя всё больше.       — Вы оглохли, лорд? Я повторю: я не позволю вам лететь к крепости. Вы видели, что творится с драконом, как этот чёртов камень влияет на них.       — Мы не знаем точно, возможно, на поведение дракона могли повлиять другие факторы.       — Чем бы ни был этот камень, он сводит с ума. Я сам чуть не лишился разума в тех стенах. Эта тварь питается нами, а дракон — её любимое лакомство, и я не позволю вам лететь туда и рисковать собственной шкурой. Вы ещё нужны мне, лорд.       Слова сорвались резче, чем я хотел, и потому прозвучали почти как приказ. Взгляд его скользнул по моему лицу, и я почти физически почувствовал, как он увидел всё, что я старательно пытался скрыть: усталость, злость, страх, который уже давно перестал быть лишь заботой о крепости.       — Я понял, Ваше Высочество, — сказал лорд наконец ровно, но в этой ровности слышалось плохо спрятанное упрямство. — И всё же мы не можем больше ждать, нужно действовать.       Пара солдат, шедших навстречу, поспешно разошлись по сторонам, уловив напряжение между нами. Я даже не повернул головы. Всё внимание было на Ша’арнезе, на его сжатой челюсти, на привычной, почти невозмутимой манере стоять так, будто он готов спорить до последнего вздоха, даже когда спорить бессмысленно.       — Вы смотрите так, будто я собираюсь умереть назло вам, — сухо произнёс он.       — Вы делаете это с завидным упорством, — бросил я.       Уголок его рта дрогнул, но улыбка так и не родилась.       — Ваше Высочество, — сказал он тише, — я не прошу разрешения ради любопытства. Мне нужно знать, жив ли там хоть кто‑то, кто сумеет удержать крепость.       Мы всё ещё спорили, когда мир вокруг вдруг изменился. Сначала кто‑то крикнул у дальнего костра, потом тревожно заржала лошадь, несколько солдат у входа в лагерь разом повернули головы в одну сторону. Шум пошёл по стоянке волной, как по воде, сперва одинокий, затем всё шире, всё выше, пока не стал почти осязаемым. Я осёкся на полуслове, Ша’арнез тоже замолчал. Его взгляд уже был прикован не ко мне, а туда, где между шатрами сгущалась суета. Из тени выскочил часовой, он бежал так, будто за ним гналась сама смерть, спотыкаясь о камни и собственные ноги. Добравшись до нас, он остановился, согнувшись пополам, и несколько секунд не мог выдавить ни звука, только хватал ртом воздух, белея на глазах.       — Там… — прохрипел он наконец. — Там…       Я не стал ждать. Внутри у меня что‑то оборвалось и тут же, не спрашивая разрешения, рванулось вперёд. Я не помню, как сорвался с места. Не помню, как обошёл двух солдат, как кто‑то выкрикнул моё имя, как Ша’арнез что‑то бросил мне вслед. Мир сузился до одной линии — шатёр, к которому я бежал, почти не чувствуя земли под ногами. Сердце билось так, что в ушах стоял один сплошной гул.

«Тисс. Эта сука всё же навредила ей, я не должен был оставлять её одну!»

      Сначала я не хотел это принимать. Слишком много раз за последние дни я уже испытывал ужас, каждый раз оказываясь перед дверью, за которой могло быть всё что угодно, кроме надежды. И чем ближе я был, тем отчётливее слышал то, что уже не мог спутать ни с чем, её голос.       — Тай!.. — рвано и отчаянно она звала меня, срываясь на визг и плач.       Я остановился лишь на миг, ровно настолько, чтобы этот крик вошёл в меня до костей. Потом рванулся вперёд ещё быстрее.       — Тай!       Я влетел в шатёр почти с размаху, откинув полог так резко, что ткань хлестнула меня по плечу. В углу, дрожа и рыдая, сидела женщина, что вызвалась мне на помощь. Я почти шагнул в её сторону, чтобы исполнить обещание и вернуть ту в клетку, как Тисс вновь закричала и тогда я увидел солдата. Чужие грубые руки держали её дрожащее тело. Тисс билась так, словно её пытались снова заковать. И откуда только в ней столько силы? Она была бледна до прозрачности, волосы спутались, прилипли к лицу и шее, а пальцы судорожно рвали воздух, не в сторону оружия, а к собственному горлу, туда, где ещё недавно был ошейник. Она царапала кожу так яростно, будто до сих пор не верила, что железо снято.       Солдат, совсем юный мальчишка, пытался изо всех сил удержать её, чтобы она не навредила сама себе, но Тисс билась отчаянно и, видимо, пару раз всё же попала своим затылком в его нос.       — Нет… не надо… — заметив меня, солдат заметно расслабился.       Его руки разжались не сразу, он ещё секунду пытался удержать Тисс, не дать ей удариться о край ложа или разодрать горло. Но она, почувствовав его расслабление, уже вырвалась.       — Тисс! — голос сорвался с моих губ прежде, чем я успел его остановить.       Я поймал её раньше, чем она коснулась земли. Руки сами собой нашли её плечи, спину, волосы — всё разом, неаккуратно, слишком жадно касаясь, как будто я боялся, что если промедлю хоть на миг, она поломается. Я прижал её к себе осторожно, как только мог, хотя всё внутри требовало сжать сильнее.       — Всё, — выдохнул я, почти не узнавая свой голос. — Всё, я здесь.       Но она не успокаивалась, её пальцы всё ещё стремились к горлу, царапали кожу там, где недавно было железо. Я не позволял ей коснуться свежих ран, и тогда она стала царапать меня. Тисс всхлипывала со страшным звуком, который я обязательно буду слышать в кошмарах.       — Не трогай… — прошептала она, выбиваясь из сил. — Не надо… не надо…       Но разве я мог отпустить её? Разве мог разжать руки и позволить ей навредить себе? Нет, пусть кусает и царапает меня, я стерплю, лишь бы на её теле больше не возникло новых ссадин. Солдат, бледнее полотна, отполз в сторону, из разбитого носа струилась кровь. И тогда ему на помощь пришла женщина. Её красное от слёз лицо опухло, она лишь скользнула взглядом по мне и принялась помогать солдату. Ша’арнез, видимо влетевший в шатёр следом за мной, подал воды. Он благоразумно не подходил к нам ближе, позволяя мне успокоить Тисс самому.       — Я здесь, — повторил я, уже совсем тихо. — Я с тобой. Слышишь? Больше никто тебя не тронет.       Постепенно её сопротивление начало угасать. Не сразу, сначала пальцы перестали так яростно впиваться в мои руки. Потом ослабли плечи. Дрожь всё ещё проходила по телу короткими судорогами, но каждая следующая была слабее предыдущей. Я чувствовал это, чувствовал, как ужас понемногу отпускает её, оставляя после себя только истощение.       Тисс тяжело дышала, уткнувшись лбом мне в грудь. Каждый вдох давался ей с трудом, казалось, даже на то, чтобы просто оставаться в сознании, у неё больше не осталось сил.       — Всё хорошо… — шептал я, гладя её спутанные волосы. — Всё хорошо, я рядом…       Ложь. Ничего не было хорошо, но сейчас ей нужны были не правда и справедливость. Сейчас ей нужно было услышать знакомый голос. Её тело вдруг стало совсем лёгким в моих руках. Голова Тисс безвольно склонилась к моему плечу, густые ресницы дрогнули. Я осторожно коснулся губами её виска.       — Тисс…       Она что‑то прошептала так тихо, что я не сразу разобрал слова. Наклонился ниже и сердце болезненно сжалось.       — Мне нужен… Тай… позовите…       Каждое слово давалось ей через силу, словно она говорила сквозь сон. Она не узнала меня или не могла поверить, что это действительно я.       — Я здесь, любовь моя, — прошептал я, чувствуя, как предательски дрогнул голос. — Я никуда не ушёл.       Но она уже не слышала. Последнее напряжение покинуло её тело, и голова бессильно склонилась набок. Тисс снова потеряла сознание. Женщина стояла неподалёку, прижимая ладонь к груди, на её лице всё ещё читался испуг.       — Что произошло? — спросил я тихо.       — Всё случилось очень быстро, Ваше Высочество, — она нервно сглотнула. Подойдя ближе, осторожно посмотрела на шею Тисс. — Она спала, а я собиралась нанести мазь на раны… Только прикоснулась к коже… И вдруг она закричала. Начала рвать себе шею ногтями. Кричала, что не надо… что больно… Я пыталась её удержать, но не смогла.       Солдат возле входа виновато опустил голову.       — Я услышал крик и вбежал, Ваше Высочество. Думал, на неё напали, — он коснулся разбитого носа и поморщился. — Простите, я не хотел сделать хуже.       — Спасибо, — произнёс я ровно, и, кажется, эти слова удивили их больше всего. Я и сам не был уверен, что способен их сказать. Но они были нужны и женщине, и солдату.       Я осторожно поправил Тисс в своих руках, чтобы она не сползала и не ударилась головой о моё плечо. Она была тёплой и этого сейчас хватало, чтобы не дать мне окончательно сорваться.       — Оставьте нас, — сказал я, уже не глядя ни на кого. — Все.       Солдат, опустив голову, тут же отступил к выходу. Женщина следом с заметной неохотой, но без споров. Ша’арнез задержался на миг дольше остальных. Его взгляд скользнул по Тисс, потом по мне. В нём не было ни жалости, ни упрёка только тихое, тяжёлое понимание.       — Я рядом, — сказал он негромко, уже у самого полога.       Я кивнул, не поднимая глаз. И когда он вышел, шатёр наконец стал тихим, настолько, что я снова услышал её дыхание. Я прижал Тисс к себе теснее. Закрыв глаза, на мгновение коснулся лбом её волос. От неё пахло лекарственными травами, дымом и чем‑то едва уловимым, знакомым до боли. Тем запахом, который я когда‑то научился узнавать среди сотен других и который, оказывается, всё это время помнил лучше собственного имени.       Осторожно, словно она могла рассыпаться от одного неосторожного движения, я поднялся на ложе и уложил её рядом с собой. Тисс не проснулась, лишь чуть нахмурилась во сне, будто даже сейчас продолжала бороться с чем‑то невидимым. Я повернулся на бок, лицом к ней, и просто смотрел. Губы, сухие и потрескавшиеся, чуть приоткрывались в редком, болезненном вдохе. Под глазами легли тёмные тени, а черты стали такими тонкими и острыми, будто всё, что оставалось от неё, удерживалось одним лишь упрямством. Моя леди боролась — ведь не умела иначе.       Я смотрел и не мог наглядеться. Это было почти больно — узнавать каждую линию, каждый изгиб лица, каждую крошечную перемену, которой её искалечила жизнь. Больно и невыносимо дорого. Словно передо мной лежало не просто её лицо, а всё, что у меня когда‑то отняли, и всё, что я всё ещё мог потерять снова.       Я осторожно провёл большим пальцем по её щеке, убирая влажную прядь. Кожа была тёплой, почти прозрачной, и от этого прикосновение стало чем‑то совсем невыносимым. Я боялся касаться сильнее, боялся, что это только короткий дар, который боги дали мне на вдох и сейчас же отнимут обратно. Наклонившись, я оставил долгий поцелуй на её лбу и только тогда понял, насколько сильно мне нужно было это простое прикосновение. Насколько я сам истощён этой пустотой — что именно в ней, в её дыхании, в её тепле было всё, что ещё удерживало меня в здравом уме.       — Слышишь меня?.. — выдохнул я, едва касаясь губами её виска. — Пожалуйста… найди путь назад.       Голос дрогнул, и я не стал его удерживать.       — Если ты во тьме… если ты где‑то там, где я не могу до тебя дотянуться… Вернись ко мне.       Моя ладонь оставалась у неё в волосах, медленно, почти машинально перебирая спутанные пряди. Мне было всё равно, как это выглядит. Всё равно, что я снова и снова касаюсь её, будто боюсь потерять. Потому что я и правда боялся. Боялся так, как не боялся ни смерти, ни войны, ни богов. Потерять её снова — вот чего я не переживу.       — Я люблю тебя, — прошептал я, почти беззвучно, словно эти слова были слишком святы, чтобы произносить их громко. И всё же я сказал их, потому что она должна была знать. Даже если не слышит, даже если она снова провалилась туда, где нет моего голоса. — Люблю тебя так сильно, что это делает меня слабым и сильным одновременно. Я не знаю, как иначе сказать это, не умею. Не умею без боли, но я люблю тебя. И когда ты вернёшься — я приму всё, что ты дашь мне: злость, ненависть, презрение, что угодно.       Я сглотнул, и горло болезненно сжалось.       — Только вернись. Пусть возненавидишь за всё, что я не успел, я переживу это, выдержу. Лишь бы ты была.       Я замолчал на миг, глядя на её лицо. Казалось, что даже во сне она ищет что‑то, не находя покоя, и от этого мне хотелось сжать её крепче, спрятать, закрыть от всего. Но я только продолжал гладить её волосы.       — Найди меня, Тисс, — прошептал я ей в висок. — Я буду здесь. Я всегда буду здесь.       Не знаю, когда именно сон всё‑таки настиг меня. Наверное, где‑то между страхом потерять её снова и счастьем от того, что она всё ещё здесь. Сон был неглубоким, тревожным, поэтому проснулся я мгновенно, от острого ощущения чужого взгляда, словно кто‑то осторожно коснулся моего лица.       Я открыл глаза, Тисс не спала. Она лежала совсем рядом, так же, как и прежде. Мы всё ещё были обращены друг к другу лицом, разделённые лишь несколькими дюймами воздуха. Её голова покоилась на подушке, волосы разметались по ткани тёмными прядями, а глаза были открыты. Она смотрела на меня — просто смотрела. Несколько секунд я не двигался вовсе. Потом улыбнулся, как мальчишка, наконец получивший желанное угощение.       — Привет, — прошептал я.       Тисс медленно моргнула в ответ, словно это движение тоже требовало усилий.       — Почему мне так больно? — вопрос прозвучал неожиданно просто, с искренним недоумением ребёнка, который проснулся после долгой болезни и не понимает, почему мир вдруг стал таким тяжёлым.       Улыбка на моих губах дрогнула. Я осторожно убрал прядь волос с её лица.       — Потому что тебя сильно ранили, — слова давались тяжело.       — Но это поправимо.       Я провёл пальцами по её руке, медленно поглаживая тонкое запястье.       — Тебе станет легче. Не сразу, но станет.       Она молчала, только продолжала внимательно смотреть на меня. Так пристально, что мне стало не по себе. Я наклонился чуть ближе и осторожно поцеловал её в кончик носа.       — За что ты так добр ко мне?       Я замер и против воли тихо усмехнулся. Из всех вопросов, которые она могла задать, именно этот оказался самым важным для нее. В нём не было кокетства, только искреннее непонимание. Словно она действительно не знала ответа, точно всё пережитое успело убедить её, что забота должна иметь причину, цену. Я долго смотрел на неё, продолжая гладить её ладонь большим пальцем, потом покачал головой.       — Ох, Тисс… — в груди болезненно защемило. — Ты правда не понимаешь?       Она едва заметно нахмурилась. Я медленно поднёс её руку к своим губам и коснулся поцелуем тонких пальцев.       — Я добр к тебе не за что‑то, — голос стал совсем тихим. — И не вопреки чему‑то.       Мой взгляд скользнул по её лицу, по исхудавшим щекам, по губам, которые столько раз снились мне за последние дни.       — Я добр к тебе потому, что это ты. Потому что, когда тебе больно, мне тоже больно. Потому что, когда ты исчезаешь, мир становится пустым местом. Потому что я смотрю на тебя и не могу иначе.       Тисс молчала, а я вдруг понял, что улыбаюсь. Устало и вымученно, но всё же улыбаюсь.       — Кроме того, — тихо добавил я, пытаясь вернуть в голос хоть немного лёгкости, — я уже говорил тебе, что безнадёжно влюблён.       На этот раз в её глазах мелькнуло что‑то похожее на прежнюю Тисс: возмущение или даже желание поспорить, и это оказалось прекраснее любого чуда. Она приоткрыла губы, будто собираясь что‑то сказать, но вместо этого лишь вздохнула, и её взгляд снова смягчился. Я почувствовал, как напряжение, сковывавшее меня все это время, понемногу отпускает.       — Останься со мной, — прошептал я. — Просто останься. Тисс слабо сжала мою руку, едва заметное движение, но оно сказало больше любых слов. Я придвинулся ближе, осторожно обнял её, стараясь не причинить боли, и на мгновение закрыл глаза. Впервые за долгое время я позволил себе поверить, что всё может наладиться. Что мы сможем пройти через это вместе.       — Я здесь, — повторил я. — И никуда не уйду.       Она кивнула, словно приняла мои слова, и медленно прикрыла глаза. Дыхание становилось ровнее, лицо расслабилось. Я продолжал держать её за руку, чувствуя, как её пульс постепенно выравнивается. В шатре царила тишина, нарушаемая лишь редкими звуками лагеря за пределами ткани. Где‑то вдалеке слышались голоса солдат, ржание лошадей, скрип повозок, но всё это казалось далёким и неважным. Главное было здесь, рядом. Я знал, что впереди нас ждут новые испытания. Война не закончилась, угрозы не исчезли, а тени прошлого всё ещё тянулись за нами. И пока она отдыхала, набираясь сил, я оставался рядом — неподвижный, бдительный, готовый встретить любой новый день, любую новую угрозу. Потому что любовь — это не только слова. Это выбор, который делаешь снова и снова, каждый миг, каждую секунду. Выбор быть рядом.