9. Табула раса

Государям совсем не нужно иметь хорошие качества, но каждому из них необходимо показывать вид, что он имеет эти качества.

Рассвет, холодный и серебристый, только начинал разгонять тьму за стрельчатым окном комнаты старост Слизерина, когда Том открыл глаза. Он ощутил знакомую ледяную пустоту в груди, ту самую, что сопровождала каждое его пробуждение с тех пор, как он себя помнил. Ни сожалений, ни радости. Только ясная готовность к новому дню, полному возможностей и расчётов. Он поднялся, прошёлся босиком по холодному паркету, наслаждаясь его ледяным, отрезвляющим прикосновением, щелчком пальцев зажёг свечи и опустился в резное кресло перед письменным столом. Том взял перо и вывел первую строку на странице нового дневника, каллиграфическим, безупречным почерком: «Настоящий дневник принадлежит Тому Марволо Реддлу». Он откинулся на спинку стула, посмотрел на написанное и внутри поднялась знакомая тошнотворная волна липкого и глубокого стыда. Это имя было чужим. Оно принадлежало тому, кого он презирал. Том сжал перо так, что побелели костяшки. Потом торжественно провёл чернильную черту через написанное. Зачёркивал не спеша, смакуя каждое движение, словно вычёркивал самого себя. И написал ниже: «Лорду Волан-де-Морту». Символичное и величественное имя, которое он создал сам. Имя, которое будут произносить шёпотом, со страхом и трепетом. Сердце пропустило удар от ослепительной вспышки узнавания. Да. Это оно. Его истинное имя. Но восторг рассыпался в прах, едва родившись. Слово на пергаменте вдруг показалось плоским, театральным. Слишком вычурным, слишком чужим. Оно было грандиозным и пугающим, да. Но было ли оно его? Том нахмурился и провёл пальцем по буквам, ощущая лёгкую шероховатость чернил, впитавшихся в пергамент. «Волан-де-Морт». Он произнёс это про себя, а потом вслух, шёпотом. Звук был приятным и обволакивающим. Но внутри, где-то глубоко, шевельнулось липкое, как ртуть, сомнение. Том резко выдохнул. Его пальцы дрожали. Он снова взял перо и, с той же медленной, ритуальной тщательностью, зачеркнул «Волан-де-Морт». Чёрная черта пересекла имя, которое он придумал для себя. Которое должно было стать его спасением. Он остался сидеть, глядя на дневник. Два зачёркнутых имени. Два «я», которые он не мог принять. Том погрузился в работу с головой, выводя на страницах дневника мысли о магических теориях, схемы будущих ритуалов, а также пристальные наблюдения за однокурсниками: их страхи, желания, уязвимые места. Каждая запись была кирпичиком в фундаменте его будущего величия. Час пролетел незаметно. Он провёл ладонью по кожаному переплёту, ощущая его прохладу и гладкость, а потом убрал дневник в ящик стола, запер его на ключ и встал. В груди, в том самом месте, где должно было быть сердце, зияла пустота, которую он не мог заполнить. Всего лишь имя. Но без него он был никем. И это было невыносимо.

***

Хогвартс ещё спал, погружённый в ту мутную, предрассветную дрёму, когда тени на стенах кажутся гуще, а тишина — осязаемее. Том бесшумно спустился по винтовой лестнице из своей башни старост в гостиную Слизерина, которая встретила его изумрудным полумраком. Он смерил взглядом открывшееся пространство и тотчас ощутил, что этот зал, скрытый в недрах замка, является не просто местом досуга для школяров, а истинным храмом, воздвигнутым во славу избранных. Его взор устремился ввысь, к гигантскому куполу. Лабиринт изящных, замысловато переплетённых витражей пропускал внутрь не солнечный свет, а некое призрачное, переливчатое сияние. Оно окрашивало всё вокруг в глубокий, бархатистый оттенок изумрудной бездны. Этот свет не был резким или навязчивым, он струился по стенам, источавшим древнюю влажность и благородную патину, как жидкая, гипнотическая акварель. Внизу, на полу, величественные каменные плиты поблёскивали, отражая в себе эти блики, создавая трепетную иллюзию того, что сам зал парит в глубинах вод. А потом он заметил фигуру в кресле у потухшего камина. Реймонд Эйвери сидел, вжавшись в бархатную обивку, и что-то писал. Его длинные, бледные пальцы в драконьих перчатках судорожно сжимали перо. Том замер на мгновение, оценивая ситуацию. Эйвери был одним из самых ценных его шпионов, и сейчас, в этой предрассветной тишине, можно было укрепить его преданность, посеяв нужные сомнения. Он не упустит такой возможности. — Реймонд, — голос Тома был тихим и ласковым, но в этой тишине он прозвучал, как удар хлыста. Эйвери вздрогнул. Перо дёрнулось, оставляя на пергаменте жирную, чёрную кляксу. Он поднял голову, и его серо-голубые глаза, с вкраплениями жёлтого вокруг зрачка, расширились. Веснушки на бледных веках выделялись особенно отчётливо в призрачном свете. — Том, — выдохнул он. — Я не слышал, как ты вошёл. — Я не намерен был тебя пугать, — Том приблизился, и его шаги, бесшумные, скользящие, не нарушали тишины. Он замер напротив кресла, заложив руки за спину в позе, исполненной спокойного, всезнающего превосходства. Эйвери опустил глаза, торопливо закручивая колпачок чернильницы. — Я пишу письмо матушке. Она каждый день ждёт вестей. Письмо начиналось с длинного перечисления съеденных блюд и часов, проведённых за учебой. «…и тогда я подумал, что, может быть, Том Реддл прав насчёт некоторых вещей. Но ты, матушка, всегда говорила никому не доверять». Том усмехнулся про себя. Даже в письме матери Эйвери не мог удержаться, чтобы не упомянуть его. И это молчаливое признание власти льстило. — Ты очень заботливый сын, Реймонд, — он одобрительно улыбнулся. — Это редкое качество в наши дни. Большинство юношей думают лишь о бессмысленной погоне за снитчем и вульгарных домогательствах до девиц. Эйвери покраснел: пунцовые пятна проступили на щеках, на шее, даже на мочках ушей. — Матушка воспитала меня одна. После того, как отец... ну, ты знаешь. Она пожертвовала всем ради меня. — Не посещает ли тебя порой смутное, но неотвязное ощущение, что эта всепоглощающая жертвенность превращается в тяжкое, невыносимое бремя? Не ощущаешь ли ты, что обязан ей? Лицо Эйвери исказилось в растерянности. Веснушки на бледной коже выделились ярче, словно кто-то просыпал на неё корицу. Он вжался в кресло, будто ожидая удара, и его пальцы в перчатках судорожно вцепились в подлокотники. — Я... я не понимаю, о чём ты. Том грациозно сел в кресло напротив, положил ногу на ногу и сложил пальцы домиком на колене. — Я о долге, Реймонд. О чувстве вины, которое заставляет тебя писать эти письма каждый вечер, даже когда устал, даже когда хочется просто лечь спать, не отчитываясь о том, съел ли ты овсянку и не слишком ли много разговаривал с девушками. Эйвери сглотнул. Его кадык судорожно дёрнулся. — Матушка волнуется. Она одна, и... — И она сделала тебя таким, какой ты есть, — перебил Том с глубоким, сочувственным пониманием в голосе. — Тревожным, мнительным, зависимым. Она воспитала идеального сына, Реймонд. Но не мужчину. Эйвери побелел. Кожа его утратила последний намёк на оттенок, став похожей на старый, выцветший пергамент, который вот-вот рассыплется от малейшего прикосновения. Губы сжались в тонкую линию. — Ты несправедлив, Том. — О, я не смею осуждать её, — с той же подчёркнуто бережной интонацией продолжал Том. — Я лишь констатирую факты. Ты пишешь ей из парализующего страха, что без твоих отчётов любовь испарится. Ты следуешь её предписаниям, ибо трепещешь перед разочарованием, носишь эти перчатки, потому что она нашептала тебе об опасности серебра. Но суть, Реймонд, проста и горька: ты боишься быть самим собой. Эйвери сидел неподвижно. Только его пальцы, сжимавшие колпачок чернильницы, дрожали всё сильнее. — Что ты предлагаешь? — прошептал он наконец. Том плавно наклонился вперёд. Его голос упал до шёпота, проникая под кожу, впиваясь в самые потаённые уголки сознания. Каждая интонация была отточена, каждый слог нёс в себе заряд уверенности, который не оставлял места для сомнений. — Я предлагаю свободу. Ты обретёшь её, когда поймёшь, что не обязан никому, кроме тех, кто действительно ценит тебя за то, какой ты есть, а не за то, каким тебя хотят видеть. — Ты... ты ценишь меня, Том? — голос Эйвери сорвался на фальцет. — Я вижу твой потенциал, твой дар замечать то, что ускользает от других. Твою скрупулёзность и идеальную память. Всё то, что остальные называют «странностями», я называю талантами. — Том сделал паузу, давая словам впитаться. — Ты приносишь мне пользу. Ты незаменим. Эйвери смотрел на него, не мигая. Его глаза, красные от бессонницы, блестели. — Ты, конечно, должен продолжать писать матери, — бросил Том небрежно, словно речь шла о погоде. — Раз в неделю. Или раз в две. Она не станет любить тебя меньше, Реймонд. А если станет — значит её волнует лишь власть над тобой. Эйвери опустил голову, его плечи дрожали. Том ждал, когда этот зверёк, загнанный в угол собственной зависимостью, сделает выбор. — Я попробую, — прошептал Эйвери. — Не обещаю, но... попробую. — Это всё, о чём я прошу, — Том поднялся и, положив руку на плечо Эйвери, слегка сжал его. — Ты не один, Реймонд. У тебя есть я. Эйвери промолчал. Том вышел в коридор, и дверь за ним закрылась с тихим, довольным щелчком. Коридоры Хогвартса в утренний час принадлежали лишь избранным. Тех, кто нежился в постелях, Том презирал с той снисходительной брезгливостью, которую обычно приберегал для животных. Он шагал бесшумно, мантия струилась за ним, как шлейф, а лицо его было безупречной маской спокойного, слегка отстранённого достоинства. Он не спешил. Завтрак никуда не денется, а утренняя тишина была слишком драгоценна, чтобы тратить её на суету. Он свернул в боковой коридор и едва не столкнулся с фигурой, застывшей у стены. Второкурсник, судя по росту и неуверенной позе. Мальчишка крутил головой, теребя край мантии, и выглядел так, будто надеялся, что стены сдвинутся и откроют ему нужную дверь. Его лицо, бледное, с остатками детской припухлости на щеках, было незнакомым. Не из Слизерина, разумеется. На груди алел гриффиндорский галстук. Том внутренне поморщился. Факультет героических позёров. Впрочем, мальчишка мог оказаться забавным. — Вы заблудились? — мягко спросил Том с обаятельной улыбкой. Второкурсник вздрогнул и обернулся. Его глаза, серые и водянистые, расширились. — Я... да, мистер... э-э... я ищу выход к главной лестнице. На завтрак. — Вам нужно было повернуть у статуи горгульи налево, а не направо. Но это простительная ошибка для тех, кто ещё не привык к хитросплетениям замка. Том чуть склонил голову, и его взгляд скользнул вниз, к карману мантии мальчишки, откуда торчал металлический колпачок. Магловская ручка. Дешёвая, массовая, такая же серая и ничтожная, как её владелец. Внутри всколыхнулась вязкая волна презрения, смешанная с тошнотой. Этот мальчишка, этот грязнокровка, носил с собой осколок магловского мира в священных стенах Хогвартса. Он не стыдился своего происхождения, не прятал эту мерзость, а просто жил с ней. — Спасибо, мистер... — мальчишка запнулся, не зная имени, и Том любезно подсказал: — Реддл. Том Реддл. Я староста. Если вам нужна помощь в будущем, обращайтесь. — Мистер Реддл, — выдохнул мальчишка, и в его глазах зажглось обожание. Ещё бы, ему помог сам староста, красавец и отличник. — Огромное спасибо! Ребёнок развернулся и побежал в указанную сторону. Том смотрел ему вслед, и его улыбка медленно сползла. Пальцы сами собой сжались в кулак. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как холодный утренний воздух наполняет лёгкие, и продолжил путь. Гнев он запер в ту самую шкатулку, где хранил все свои истинные чувства.

***

После завтрака была трансфигурация. Том вошёл в класс одним из первых и занял своё привычное место у окна, откуда был виден весь кабинет. Каменные стены, высокие потолки, парты из тёмного дерева, на которых поколения студентов выцарапали свои инициалы и человеческие гениталии. Дамблдор стоял у доски, поглаживая бороду. Его глаза, пронзительно-синие, яркие, как электрическая искра, скользнули по классу и на секунду задержались на лице Тома. — Сегодня мы будем изучать превращение неодушевлённых предметов в живые существа. Это, как вы понимаете, требует не только теоретических знаний, но и... определённой душевной тонкости, — начал Дамблдор, и в его голосе прозвучала та самая мягкая, вкрадчивая нотка, которая всегда предвещала морализаторство. Том слушал вполуха. Он знал этот материал уже два года. Он мог превратить камень в жабу, когда его однокурсники ещё путали заклинания. Ему были скучны объяснения, скучны примеры, скучны демонстрации. Всё, что он видел в этом классе, было профанацией. Имитацией настоящей магии, которую он постигал в тишине Запретной секции, или под покровом ночи, вдали от назойливых глаз. Дамблдор вызвал его продемонстрировать. Том поднялся, и безупречно превратил булыжник в серебристую ящерицу, которая замерла на каменной плите и уставилась на профессора чёрными бусинками глаз. — Неплохо, мистер Реддл, — кивнул Дамблдор, но в его глазах Том не увидел восхищения. Только ту же самую, всепонимающую грусть и подозрение. Старый козёл даже не начислил баллы. Том сел обратно, испытывая раздражение. Эти серые будни, улыбки, похвалы — всего лишь ступени для лестницы, по которой поднимется туда, откуда никто не сможет его достать. И тогда он вспомнит каждого. И каждому воздаст по заслугам. После трансфигурации потянулись остальные уроки. История магии. Арифмантика. Защита от тёмных искусств. Всё это было до скуки привычным, не требующим ни малейшего умственного усилия. Том отвечал ровно настолько, чтобы не выделяться, но и не вызывать упрёков в невнимательности. Наконец, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, а коридоры опустели, Том позволил себе расслабиться. Он бесшумно скользнул к седьмому этажу, прошёл мимо гобелена с танцующими троллями трижды, и стена перед ним распалась, открывая проход. Выручай-комната встретила его запахом сырого камня и древней, забытой магии. После нескольких недель тщательного исследования он выяснил, что здесь всего сто тридцать шесть разных комнат, которые трансформировались в наиболее точно соответствующую описанию. Сейчас вдоль стен тянулись стеллажи, уставленные клетками, перегонными кубами и фолиантами в кожаных переплётах, страницы которых хранили знания, не предназначенные для глаз обывателей. В центре стоял массивный стол из чёрного дерева, покрытый ритуальными насечками. Он снял мантию и повесил её на спинку кресла, оставшись в белой рубашке с закатанными до локтя рукавами. Том достал небольшую клетку, в которой забилась белая мышь. Он положил её на стол и обвёл меловым кругом, начертил внутри рунические символы, значения которых не знал никто из ныне живущих, кроме него. Взяв палочку, Том прочитал заклинание, выученное наизусть, но всё ещё не до конца понятое. Мышь дёрнулась. Её тело выгнулось дугой, шерсть встала дыбом, и она издала тонкий, пронзительный писк, который оборвался так же внезапно, как начался. Он записал наблюдения в блокнот, аккуратным, каллиграфическим почерком. Дверь открылась без стука. Том не обернулся. Он узнал шаги — лёгкие, чуть шаркающие, с той особой ленцой, которая выдавала человека, привыкшего, чтобы его всюду встречали как желанного гостя. Только Малфой мог зайти сюда с такой фамильярностью. Только ему Том это позволял. — Ты опять здесь, — сказал Абраксас, и голос его был мягким, чуть насмешливым. — Я думал, даже будущий Тёмный Лорд нуждается в отдыхе. — Будущий Тёмный Лорд, — Том повернулся, и уголки его губ дрогнули в лёгкой, дружеской усмешке, — нуждается в информации. Абраксас стоял у входа, прислонившись плечом к дверному косяку. На нём был тёмно-синий свитер тонкой вязки, который облегал его худощавое тело, подчёркивая аристократическую хрупкость. Воротник, как всегда, застёгнут на самую верхнюю пуговицу, скрывая то, что Том давно научился видеть сквозь ткань. Шрамы, стыд, страх. — У меня есть информация, — сказал Абраксас, и его светло-голубые глаза, обычно такие холодные и отстранённые, сейчас блестели странным, лихорадочным огнём. — О твоей любимой когтевранке. — Она просто объект наблюдения, — Том отложил блокнот и приблизился, сокращая дистанцию с расчётливой неспешностью. — Итак, какими новостями ты располагаешь? — Грязнокровка говорит со змеями. Слова упали в тишину, как камни в воду. — Ты уверен? — переспросил Том, и его голос, прежде нейтральный, обрёл ту шёлковую, вкрадчивую интонацию, которая означала всплеск интереса. — Я видел. Она разговаривала с гадюкой. Не боялась, не кричала, а просто... шипела. Том медленно кивнул. Внутри него шевельнулось нечто, похожее на торжество с примесью гнева. Абраксас не уходил. Он стоял, теребя манжету левой руки — жест, который Том давно расшифровал как попытку справиться с волнением. Его взгляд скользнул по лицу Тома, задержался на губах, и он вдруг спросил: — Что это значит? — Это не твоя забота, Абраксас, — Том сделал несколько размеренных, гипнотических шагов вперёд, превращая пространство между ними в поле напряжения. — А чья же? — Малфой не отступил. Его дыхание стало прерывистым, а зрачки расширились. — Ты не отвечаешь на вопросы и проводишь ритуалы, которые даже Грин-де-Вальд назвал бы безумными. Что ты ищешь, Том? Что ты делаешь в этой комнате? Том наклонился ближе. Их лица разделяли несколько дюймов. Он чувствовал тепло чужого тела, слышал, как часто бьётся сердце Абраксаса. Не от страха, а от того самого липкого, сладкого чувства, которое Малфой считал «интересом», а Том — уязвимостью. — Ты хочешь знать, что я здесь делаю? — прошептал Том, его губы практически касались чужого уха. Малфой вздрогнул, его пульс участился. — Хорошо, я покажу. Только тебе. Он отстранился, но его пальцы, скользнув по плечу Абраксаса, задержались на секунду дольше, чем требовал случайный жест. — Смотри, — сказал он, и в голосе зазвучала та лихорадочная, экстатическая нотка, которая появлялась лишь в моменты истинного творения. Том отошёл в центр комнаты, где каменный пол был ровным и гладким, как зеркало тёмной воды. Он опустился на колени и вытащил из кармана мантии кусок белого мела, который пах кладбищенской землёй. Он начертил большой круг — три фута в диаметре, идеально ровный, без единого излома. Потом внутри него второй, поменьше, и между ними — сложный лабиринт рунических символов, которые Том выучил наизусть. Каждый символ требовал предельной концентрации. Том выводил их медленно, с благоговением. Мел скрипел по камню, и этот скрип был единственным звуком в комнате, кроме учащённого дыхания Абраксаса, который замер у двери, не смея приблизиться. Том поднялся и зажёг свечи. Он расставил тринадцать штук по периметру круга. Свечи вспыхивали высоким фиолетовым пламенем. В центре он положил мёртвую мышь и провёл пальцем по её холодному боку, ощущая шершавость плоти. Он достал из кармана кинжал — короткий, с лезвием из обсидиана, которое приобрёл у торговца редкими артефактами. Кинжал был древним, и на его рукояти были вырезаны те же руны, что и на полу. Том полоснул лезвием по своей ладони. Кровь была горячей, густой, и он позволил ей капать на мышь, на руны, на свечи. Комната наполнилась запахом меди и серы. Том отбросил кинжал, поднял палочку и замер. Слова вырывались из его горла с хрипом, с надрывом, словно каждый слог стоил ему частицы собственной души. Это был язык первобытной магии, язык тех, кто открыл дверь между мирами и забыл запереть её за собой. Повинуясь заклинанию, воздух над столом сгустился, замерцал багровыми сполохами, а затем вспыхнул фиолетовым. Тот же оттенок, что и пламя свечей, загорелся в глазах Тома. Зрачки исчезли, уступив место двум светящимся безднам, в которых отражались тайны. Мышь дёрнулась. Её тело выгнулось дугой, шерсть встала дыбом, но это была не агония, а пробуждение. Лапки скребли камень, глазки распахнулись, и в них была только тупая, механическая пустота существа, которого выдернули из небытия. Она села и повела головой, принюхиваясь к воздуху. Сделала шаг. И замерла, уставившись на Тома. Фиолетовое свечение в его глазах погасло, зрачки вернулись. Он тяжело дышал, на лбу выступила испарина, но его губы растянулись в торжествующей улыбке. — Вот оно, Абраксас, — Том указал на ожившую мышь, и его голос дрожал от священного трепета. — Вот подлинная магия. Не те убогие фокусы, которыми потчуют нас в классах. Не идиотские превращения булыжников в амфибий. Нет! Это власть. Власть над жизнью и смертью. Над той бездной, что отделяет смертных от бессмертных богов. — Том... — выдохнул Малфой, и его голос сел. — Да, — Том шагнул к нему, и его глаза, всё ещё хранившие отблеск фиолетового пламени, горели, как два адских угля. — Ты, Абраксас, будешь не просто свидетелем, а соучастником. Ты станешь моей правой рукой, когда я воссяду на трон, о который разобьются волны людского невежества. Ты узрел то, что не дано узреть никому из ныне живущих. Это навеки связало нас узами, которые не разрушить никакой силе. Он протянул руку и коснулся лица Малфоя. Кончики пальцев скользнули по щеке, и Абраксас вздрогнул, но не отшатнулся. Его дыхание стало прерывистым, и Том чувствовал, как бьётся его сердце от того сладкого чувства, которое он так умело культивировал. — Ты… — прошептал Малфой, и его голос был тихим, почти неслышным. — Ты создал крестраж? На долю секунды, только на долю секунды, его идеальная маска дала трещину. Он просчитывал всё, но этот вопрос, прозвучавший из уст Абраксаса, стал неожиданностью. Том замер, чувствуя, как волна гнева медленно поднялась из глубин. Он заставил себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Лёгкие наполнились спёртым воздухом, и ледяная волна начала отступать, замерзая в глубине, превращаясь в безмолвную, кристально чистую ярость. — Объясни, — коротко бросил Том, и это было не просьбой, а приказом. — Как ты пришёл к этому умозаключению? И не смей лгать. Мы оба знаем, что легилименция для тебя будет унизительной. Малфой сжался, но не отвёл взгляд. — Я... я догадался. После собрания. Ты говорил о крестражах. О ритуалах, отделяющих душу. Я не сразу понял, но потом, ночью, перебирал в голове твои слова... и сложил. Я недооценил его. Это был удар ниже пояса от его собственной самонадеянности. Том привык считать себя самым умным в любой комнате. И вот расплата. Малфой оказался проницательнее, чем он думал. — Ты слишком много знаешь, Абраксас. Это опасно для тебя, — в его голосе теперь не было ни намёка на ту теплоту, что звучала минуту назад. Только сталь, заточенная до такой остроты, что даже воздух между ними начал замерзать. — Я никому не скажу, — прошептал Малфой, и в его голосе слышалась мольба. — Ты же знаешь, Том. Я... я на твоей стороне. — Знаю, — кивнул Том. — Потому что ты не вспомнишь. Он выхватил палочку и, не давая Абраксасу опомниться, произнёс: — Обливейт. Золотистая вспышка вырвалась из кончика палочки и коснулась виска Малфоя. Тот пошатнулся, его глаза закатились, и он рухнул бы на пол, если бы Том не подхватил его за локоть. Через мгновение Абраксас потёр висок и открыл глаза. Они были мутными, но постепенно фокусировались. Малфой помолчал, приходя в себя, а потом вдруг спросил: — Что ты хочешь взамен? — прошептал он. — За то, что я видел? За то, что я буду молчать о некромантии? Том выпрямился и спрятал палочку. Его лицо снова стало безупречной маской спокойного, всезнающего превосходства. — Ничего, — сказал он тихо и ласково. — Ты уже дал мне всё, что мог. Пока что этого достаточно. — Но... — начал Малфой. — Ты боишься, что я потребую от тебя невозможного? — Том покачал головой. — Нет. Я просто хочу, чтобы ты запомнил этот миг. Запомнил, на что способна настоящая магия. И чтобы в следующий раз, когда кто-то скажет тебе «нельзя», ты вспомнил этот момент. И сделал свой выбор сам. Абраксас стоял неподвижно. Его дыхание было прерывистым, и Том видел, как подрагивают его пальцы, сжимающие край мантии. — Я... я не забуду, — наконец выдавил Малфой. — Знаю, — кивнул Том и, не оборачиваясь, добавил: — Можешь идти. Завтра трудный день. Тебе нужно выспаться. Взгляд Абраксаса скользнул по фигуре Тома, по его белой рубашке, по рукавам, закатанным до локтя, по пальцам, которые только что касались его щеки. Он поджал губы, развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась и Том остался один. Он подошёл к столу, где сидела воскрешённая мышь, и взял её в ладонь. Зверёк замер, не смея пошевелиться, и только влажный, тёмный носик едва заметно подрагивал, улавливая запах его крови, ещё не высохшей на пальцах. Мне нужен человеческий образец. В школе — нельзя. Слишком много случайных свидетелей, слишком пристальный взгляд Дамблдора, который, казалось, проникал сквозь стены. Но летом...Он давно снял «след» со своей палочки, а маглы, которых он выберет, бездомные и забытые, исчезнут, не оставив следа. Том сжал пальцы. Не резко, а медленно, с той же тщательной, ритуальной неспешностью, с которой выводил руны на каменном полу. Мышь пискнула. Звук был тонким, надрывным, похожим на скрип несмазанной петли. Том чувствовал, как под его ладонью хрустят крошечные рёбра, как бьётся её сердце, живое, пустое, послушное. Он сжал сильнее. Кости сломались не сразу. Сначала раздался влажный, чавкающий звук лопающейся плоти, потом резкий, сухой треск, похожий на переламывание сухой ветки. Кровь, тёплая и липкая, потекла между пальцев. Она была почти чёрной в полумраке комнаты и пахла железом и чем-то сладковатым, приторным, как переспевшие фрукты. Мышь больше не пищала. Её тело обмякло, и последняя судорога прошла по шёрстке мелкой, едва заметной волной. Том разжал ладонь и посмотрел на то, что осталось: комок сплющенной плоти, раздавленных костей и шерсти, свалявшейся в кровавые колтуны. Глаза выступили из орбит и смотрели теперь в разные стороны. В них по-прежнему не было ужаса. Том глубоко вдохнул, чувствуя, как внутри, в той самой пустоте, где должно было быть сердце, загорается крошечный, ледяной огонь. Он не знал, как назвать это чувство. Гнев? Удовлетворение? Голод?