10. Альбус Дамблдор

Известняк, пропитанный вековой влагой, выделял холод, который заползал под мантию, под юбку, под чулки, добирался до костей и сворачивался там липким комком. Гарри сидел за партой, слушая, как где-то за стенами капает вода. Каждый удар отдавался в висках тупой, назойливой болью. Он снова забыл поправить подвязки после завтрака. Теперь резинки впивались в бёдра с каждым движением, оставляя на коже горящие дорожки. Тело Миртл Уоррен предавало его в каждой мелочи: в тесном бюстгальтере, в дурацких заколках, которые выпадали из волос, в проклятой юбке, которая норовила задраться, стоило ему чуть шире расставить ноги. Пахло чем-то кислым, похожим на варёную капусту, которую подавали на ужин в прошлую пятницу. Ещё и мятой. Элис на соседнем ряду жевала очередной леденец, и холодный, режущий запах впивался в слизистую, как бритва. Он почувствовал, как где-то в глубине носа защипало, и с трудом подавил желание чихнуть. Он остался один — парты справа и слева пустовали. Каллиопа вызвалась проводить Зои в больничное крыло после того, как та на глазах у всего класса уронила в котёл слишком много измельчённых корней мандрагоры. Жидкость взметнулась фонтаном чёрной слизи, залив пол, парту и саму Зои, которая принялась крыть всё на смеси английского и испанского так виртуозно, что даже Слизнорт покраснел. Тот стоял у кафедры, поглаживая свой округлый живот поверх сиреневого камзола, расшитого серебряными нитями. Пальцы у него были пухлыми, унизанными перстнями, и когда тот говорил, то жестикулировал ими так, будто дирижировал невидимым оркестром. — Итак, мои дорогие, — проворковал профессор, потирая ладони. От его голоса, сладкого и маслянистого, у Гарри свело скулы. — Теперь мы будем варить сонное зелье. Очень непростое, очень деликатное. Одно неверное движение и вместо мирного погружения в сон мы получим летальный исход. Он театрально вздохнул и прижал руку к груди. — Но я уверен, что мои лучшие ученики справятся. Работать будете в парах. Гарри похолодел. Слизнорт тем временем начал раздавать указания: — Сначала поставьте котлы на огонь. Вода должна быть горячей, но не кипящей. Когда появятся первые пузырьки, убавьте пламя. Не торопитесь, мои хорошие, зелье любит терпение. Он прошелся между рядами, заглядывая в котлы, поправляя пламя, что-то одобрительно бормоча. Гарри проследил за его взглядом. Тот обводил класс, останавливаясь на каждой парте, и его масляные глазки светились предвкушением. Когда профессор посмотрел на Гарри, его губы растянулись в улыбке, не предвещавшей ничего хорошего. — Мисс Уоррен, вы будете работать с… Тук-тук-тук. Стук в дверь был вежливым, выверенным, с идеальным ритмом: три удара, пауза, ещё два. Несколько студентов вздрогнули. Элис поперхнулась леденцом и закашлялась, закрывая рот ладошкой. Дверь открылась. Реддл вошёл в класс так, будто делал всем одолжение, хотя опоздал на целых десять минут. И выглядел, будто это время провёл, давая интервью для «Ежедневного пророка». — Профессор, — голос заполнил класс, обволакивая пространство, проникая в каждую трещину между камнями, под каждую парту, в каждый угол. — Примите мои извинения за столь непростительное опоздание. Профессор Меррисот задержала меня для беседы. Я, разумеется, не мог пренебречь её просьбой. Слизнорт просиял. Его щёки порозовели, а на лбу выступила испарина, блестящая в свете свечей. — Том! Как своевременно, как своевременно! — Он чуть не подпрыгнул на месте и захлопал в ладоши. — Я как раз разбивал пары для сегодняшней работы. Вы будете трудиться вместе с мисс Уоррен. Он обвёл взглядом класс, ища подтверждения своей гениальности. — Уверен, ваше сотрудничество принесёт впечатляющие плоды! Гарри стиснул зубы. Челюсти заныли от напряжения, в висках застучало. Почему всегда я? Неужели во всей школе не нашлось ни одной свободной слизеринки, чтобы этот… этот ходячий манифест нарциссизма не пришлось подсаживать ко мне? Он быстро огляделся и понял, что свободных мест больше не было. Спокойно. Я же сам хотел втереться в доверие, стать ближе, узнать его планы. Мерлин, дай мне сил. — Что ж, не теряйте времени, — Слизнорт хлопнул в ладоши, привлекая внимание класса. — Ингредиенты в кладовке за мной. По одному, не толпитесь. Помните: корень асфоделя, корень валерианы, дремоносные бобы, сонная трава, настойка полыни. Всё в строгой последовательности, которую я указал на доске. Реддл медленно повернул голову. Чёрные глаза скользнули по Гарри с неторопливостью, которая была почти неприличной в своей тщательности. Они прошлись по его лицу, по плечам, по рукам, лежащим на столе, задержались на пальцах, сжимающих нож. Гарри почувствовал этот взгляд как физическое прикосновение: холодное, липкое, непрошенное. — Мисс Уоррен, — Реддл наклонил голову. — Какая неожиданность. Я искренне рад, что судьба свела нас за одной партой. Это обещает быть… интересным опытом. Ага. Сейчас я тебе устрою интересный опыт. Он заставил уголки губ приподняться. Получилась, наверное, жуткая гримаса, похожая на оскал. — Замечательно, — выдавил Гарри. Реддл бесшумно скользнул на стул рядом. Воздух между ними сжался, стал тяжелее. Температура, казалось, поднялась…или упала. Он не мог понять. Только волосы на затылке встали дыбом, а по позвоночнику пробежала колючая, злая дрожь. Реддл сел слишком близко и достал из сумки «Продвинутое зельеварение» в тёмно-зелёной обложке. Положил его на стол, открыл на нужной странице, и корешок книги лёг ровно по краю парты, как линейка. Их бёдра не касались, но Гарри чувствовал тепло сквозь ткань своей мантии, сквозь юбку, сквозь чулки. Оно было там, на границе допустимого, и от этого каждый нерв в его теле зазвенел, как натянутая струна под пальцами безумного скрипача. Он сжал пальцы в кулак под столом, впиваясь ногтями в ладонь. Боль помогла сосредоточиться. Три секунды. Четыре. Потом Реддл чуть наклонился, и их плечи соприкоснулись. Тело Гарри предало его окончательно. Он отпрянул на несколько футов, и скамья заорала, как чайка над морем. Несколько голов повернулись в их сторону. Чёрт возьми… Реддл посмотрел на освободившееся пространство и перевёл взгляд на Гарри. Уголки его губ дрогнули в лёгкой, едва заметной усмешке. — Не переносите мужское общество, мисс Уоррен? — спросил он ласково. — Я не переношу ваше общество, мистер Реддл, — ответил Гарри, не глядя на него. Он смотрел прямо перед собой, на доску, где Слизнорт мелом выводил схему приготовления зелья. — Есть разница. Кладовка манила пустотой. Гарри выскользнул из-за парты, не дожидаясь, пока Реддл что-то скажет, и зашагал к ней, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в позвоночнике облегчением. Когда он вернулся с ингредиентами, Реддл уже поставил воду, поэтому Гарри молча принялся за нарезку. Нож скользнул по волокнистой плоти асфоделя. Гарри вспомнил пожелтевшие страницы с пометками на полях, принадлежавший Принцу-полукровке. «Разрезать вдоль волокон, а не поперёк, тогда сок выделяется быстрее и без горечи». Он попробовал. Корень поддался мягче, и из места среза выступила прозрачная, пахучая капля. — Вы режете асфодель не так, как учат в учебнике, — тихо заметил Реддл, склонившись над своей ступкой. Его голос был почти неслышен за шипением чужих котлов. — Странный метод. Откуда вы его взяли? Сейчас я тебе так нарежу, что ты мой метод запомнишь на всю оставшуюся жизнь. — Из одного очень достоверного источника, — ответил Гарри ровно, хотя пальцы стиснули нож так, что костяшки побелели. Он ссыпал нарезанные ломтики на край доски, чтобы они просохли. — Не переживайте, работает лучше стандартного. Слизнорт проходил мимо их парты, заглянул в котёл, принюхался. — Вода почти готова, — одобрительно кивнул он. — Ещё три минуты, и можно добавлять полынь. Только не перелейте, мои хорошие. Три капли, не больше. Он двинулся дальше, к парте, где Розье с Малфоем что-то оживлённо обсуждали, склонившись над ступкой. Реддл не ответил. Вместо этого он вытащил свою белую тисовую палочку. Гарри узнал бы её из тысячи. Он знал, сколько раз она взметнётся в заклинаниях, несущих смерть. Знал, чьи жизни оборвёт. Сейчас Реддл просто начал перекатывать древко между костяшками пальцев. Раз, два, три. Раз, два, три. Рука двигалась плавно, почти музыкально, с ритмом, который завораживал. Длинные, ухоженные пальцы, без единой заусеницы, царапины или шрама. Идеальные для пианиста, выступающего в Королевском зале. Или для палача. Гарри смотрел, не в силах отвести взгляд. — Вы так пристально рассматриваете мою палочку, мисс Уоррен, — заметил Реддл, не поднимая глаз. — Или мои руки? Прошу прощения за столь прямой вопрос, но ваша сосредоточенность… несколько интимна. Гарри резко отвернулся. Он резал асфодель мелко, неровно, зло, куски разлетались в стороны, падали на стол, на мантию. Пальцы дрожали. — Вы крутите палочку как фокусник перед выступлением, — ответил Гарри, стараясь, чтобы голос звучал ровно, когда внутри всё кипело. — Выглядит впечатляюще, но на деле лишь отвлекает от реальной работы. К тому же, если вы случайно уроните её в котёл, зелье придётся выливать. А я, знаете ли, не горю желанием торчать в подземельях только потому, что вы решили покрасоваться. Реддл перестал крутить палочку. Аккуратно, с той же ритуальной тщательностью, с которой он делал всё, положил её на край стола, параллельно учебнику, на расстоянии ровно в два дюйма от чернильницы. — Вы необычайно практичны, мисс Уоррен, — заметил он. Голос его был спокоен, задумчив и уважителен. — Эта черта характера встречается редко среди ваших сокурсниц. Обычно они более… озабочены впечатлением, которое производят. Вы же, напротив, сосредоточены на сути. Это подкупает. Пауза. Пестик скользнул по внутренней стенке ступки, растирая корни сон-травы в мелкую, пахучую пыль. — И одновременно настораживает, — добавил Реддл. — Согласитесь, когда человек не пытается понравиться, это либо признак высокой самооценки, либо признак того, что ему глубоко безразлично мнение окружающих. К какому типу относитесь вы? — К третьему типу, мистер Реддл, — бросил Гарри, сгребая нарезанный асфодель в ладонь. Корни были липкими, сок прилипал к пальцам, оставляя тёмные, пахучие разводы. — Я просто хочу сдать чёртов экзамен, получить «Превосходно» и уйти в библиотеку, где никто не задаёт мне идиотских вопросов о моём типе личности. Он ссыпал асфодель в котёл. Жидкость зашипела, изменила цвет с бледно-голубого на мутно-зелёный: цвет болотной тины в летнюю жару. Облачко горького, едкого пара ударило в лицо, защипало глаза, и Гарри заморгал, чувствуя, как на ресницах выступают слёзы. — Особенно люди, которые знают меня всего пятнадцать минут и уже успели сделать три завуалированных оскорбления в мой адрес, — продолжил он, вытирая глаза рукавом. — Вы, наверное, думаете, что это звучит умно и загадочно, да? «О, посмотрите на меня, я такой таинственный и непостижимый». На самом деле это просто раздражает. Реддл замер. Его пальцы, державшие пестик, остановились. Он поднял голову, и в его тёмных глазах мелькнуло нечто, похожее на искреннее удивление, быстро укрытое слоем наигранной обиды. — Раздражает? — переспросил он, и брови его чуть приподнялись. — Странно. Обычно люди рады моему обществу. Должно быть, я потерял хватку. Он вздохнул, с таким видом, будто ему только что сообщили, что его любимый ресторан закрылся. Гарри решил закончить разговор и промолчать, но Реддл наклонился чуть ближе, его голос понизился до шёпота, звучащего как довольное, кошачье мурлыканье: — Хотя, должен заметить, вы сами отвечаете мне с такой же изощрённой язвительностью. Мы, кажется, квиты. Гарри замер. Внутри всё оборвалось. Чёрт, он прав. Я не сказал ни одного доброго слова. Только колкости и сарказм. Гермиона бы сейчас разрыдалась от такого «втирания в доверие». А Рон сказал бы: «Поздравляю, приятель, ты только что послал будущего Тёмного Лорда. Отличная стратегия». — Для меня вы просто парень, который опоздал на урок и теперь пытается флиртовать, прикрываясь высокопарными фразами и философскими вопросами. Это мило, честно. Но не эффективно, — процедил Гарри, не поворачивая головы. Твою мать. Он посмотрел в котёл, на золотистую жидкость, которая медленно густела, но видел краем глаза профиль Реддла: его острый нос, чёткую линию скул, длинные ресницы, отбрасывающие тень на фарфоровую щёку. Реддл промолчал. Он закончил растирать сон-траву в тончайшую пыль и аккуратно, кончиком ножа, он ссыпал её в котёл. Жидкость вспенилась, замерцала, и от неё пошёл тонкий, сладковатый аромат, похожий на запах цветущей вишни. — Теперь корень валерианы, — тихо сказал Реддл, не глядя на Гарри. — И сок дремоносных бобов. Вы будете добавлять или мне? — Добавляйте вы, — ответил Гарри. Он взял нож и принялся мелко нарезать валериану, стараясь, чтобы кусочки были одинакового размера. Слизнорт снова приблизился к их парте, задержался на секунду, принюхался. — Чудесный аромат! — Он довольно потёр руки. — Вы идёте с опережением графика. Только помните: размешивать строго по часовой стрелке, иначе зелье свернётся. Реддл взял пипетку, набрал сок дремоносных бобов и капнул ровно четыре раза. Гарри в это время высыпал нарезанную валериану, и зелье потемнело до тёмно-фиолетового, почти чёрного оттенка. Он начал медленно помешивать ложкой по часовой стрелке, чувствуя, как жидкость сопротивляется и густеет. — Семь помешиваний, — прошептал Гарри, вспоминая заметки на полях. — Не больше, иначе пена не осядет. Реддл бросил на него быстрый, изучающий взгляд, но ничего не сказал. Пена, поднявшаяся было к краям котла, вдруг опала. Зелье посветлело. С каждой секундой оно становилось прозрачнее, пока в котле не заплескалась совершенно бесцветная жидкость, похожая на родниковую воду, но с густым, маслянистым блеском. Гарри выдохнул. Получилось. Он взял пипетку и аккуратно, стараясь не задеть края котла, набрал зелье. Прозрачная капля повисла на кончике, переливаясь в свете свечей. Он перенёс её в маленький стеклянный флакон, пока тот не наполнился до краёв. Гарри закрыл его пробкой, взболтнул. Жидкость не изменила цвет. Идеально. Реддл уже стоял, возвышаясь над ним. Гарри пришлось задрать голову, чтобы посмотреть на него, и это движение было неловким, почти унизительным: он чувствовал себя маленькой, хрупкой, запертой в этом теле, которое едва доставало Реддлу до плеча. Свечи отражались в его зрачках двумя маленькими золотистыми точками. Потом его взгляд скользнул ниже, к губам Гарри, и задержался там. Реддл очень медленно облизнул верхнюю губу. Язык скользнул по коже, влажный, розовый, с той же плавной, гипнотической неторопливостью, с которой он перекатывал палочку между пальцами. Гарри проследил за этим движением. Его взгляд приклеился к чужому рту, к влажному блеску на коже, к тому, как уголки губ Реддла дрогнули в лёгкой усмешке. Воздух в лёгких стал горячим, а в груди разлилось тягучее, липкое тепло, которого он не хотел, которое презирал, но не мог остановить. — Вы снова покраснели. Дайте угадаю, это от жары в подземельях? Или, быть может, мой флирт оказался не таким уж неэффективным, как вам хотелось бы думать? — В его голосе не было вопроса, а только утверждение, ленивое и торжествующее. Гарри сжал зубы и заставил себя отвести взгляд. — От злости, — голос прозвучал хрипло и он ненавидел себя за это. — Вы действуете мне на нервы. Он схватил флакон, развернулся и зашагал к кафедре, чувствуя спиной чужой взгляд, который давил между лопаток, тёплый и настойчивый. Гарри почти побежал, лишь бы вырваться из этого давления. Максимум, чего я добился — это раздражения и, кажется, подозрения, что Миртл ненормальная. Слизнорт принял зелье, восхищённо покрутил его в руках, поднёс к свече, взглянул на свету. Жидкость осталась абсолютно прозрачной и профессор удовлетворённо крякнул. — Превосходно! Безупречно! Мисс Уоррен, мистер Реддл, вы меня поразили! Десять баллов Когтеврану! Десять баллов Слизерину! Это зелье достойно самых высоких похвал! Гарри кивнул, поправил лямку сумки, которая впилась в плечо, и направился к выходу, даже не взглянув на парту, которую они делили. Пусть Реддл сам убирается. Гарри достаточно натерпелся за этот урок.

***

После трансфигурации класс опустел, но ноги Гарри не слушались. Они приросли к каменному полу, как корни старого дуба к промёрзшей земле. Гарри перебирал ткань мантии пальцами, считая нити, лишь бы не смотреть в глаза профессору. Дамблдор тем временем что-то напевал себе под нос, перекладывая бумаги, и его борода покачивалась в такт мелодии. Гарри следил за Реддлом всё время. Ничего подозрительного не происходило, но он знал, что под этой фарфоровой маской прячется змея, готовая ужалить. Медлить больше было нельзя. — Профессор, — Гарри неуверенно сглотнул. — Можно… можно с вами поговорить? Наедине? Дамблдор повернулся, его брови поползли вверх, а губы сложились в тонкую линию, прежде чем он успел надеть привычную маску добродушия. — Конечно, мисс Уоррен, — голос профессора был мягок. — Пройдёмте в мой кабинет. Хотите чаю? Я как раз заварил свежий. У меня есть чудесные имбирные печенья… Он взмахнул палочкой и дверь за ними закрылась с тихим щелчком, и даже портреты на стенах притихли, отводя взгляды, будто знали, что сейчас произойдёт что-то, не предназначенное для чужих ушей. Фоукс сидел на своём насесте, склонив голову, и его алые перья мерцали в свете камина, отбрасывая на стены тени, похожие на языки пламени. Гарри опустился в кресло, оббитое тёмно-синим бархатом, а Дамблдор расположился напротив. Его лицо было спокойным, даже расслабленным, но глаза оставались настороженными. — Итак, мисс Уоррен, — начал он, и в его голосе прозвучала та мягкая интонация, которую Гарри знал слишком хорошо. — Вы сказали «поговорить». Обычно за этим словом скрывается либо признание в шалости, либо… нечто более серьёзное. Что ж, я слушаю. Гарри глубоко вдохнул и посмотрел на свои руки — тонкие, бледные, с длинными девичьими пальцами, на которых не было ни одного шрама. — Я не Миртл Уоррен, — сказал он. Слова вырвались хрипло, с надрывом. — Не совсем. Моё имя Гарри Поттер. Я из будущего. Из 1998 года. Он ожидал удивления, неверия, поднятой брови. Но Дамблдор не шелохнулся. Только на переносице залегла тонкая, едва заметная складка. Фоукс издал тихую, мелодичную трель, от которой по спине пробежали мурашки. — Гарри Поттер, — повторил Дамблдор, и в его голосе появилась задумчивая, почти философская нотка. — В магической Британии есть несколько семей с такой фамилией. Он чуть наклонил голову, и прядь рыжих с сединой волос упала на лоб. — Что ж, мистер Поттер, продолжайте. Уверяю вас, за свою жизнь я слышал немало невероятных историй. Некоторые из них оказывались правдой и я всегда стараюсь выслушать до конца, прежде чем составить мнение. И Гарри рассказал. Он сжимал подлокотники кресла так, что ногти впивались в бархат, оставляя глубокие вмятины и смотрел в камин, на огонь, который плясал на поленьях, лизал кору, превращал её в угли, рассыпающиеся в пепел. — Василиск сейчас в Тайной комнате, — закончил Гарри, и его голос стал твёрже. — Я слышал, как они разговаривали на парселтанге. Его нужно убить, и чем быстрее, тем лучше. Он поднял голову и посмотрел Дамблдору прямо в глаза. Синие, яркие, почти прозрачные, они смотрели на него с выражением, которое Гарри не мог прочитать. Страх? Сожаление? Любопытство? Или всё вместе, замешанное на густой, вековой усталости? — Я даю вам две недели, профессор, — сказал Гарри. — Если вы не разберётесь с василиском, я сделаю это сам. На втором курсе я уже убивал одного мечом Гриффиндора. Правда, в тот раз мне помог ваш феникс, но я справлюсь и без него. Дамблдор замер. Его пальцы, соединённые «домиком», разомкнулись. Один указательный палец начал медленно постукивать по подлокотнику. — Вы убили василиска, — медленно произнёс Дамблдор. В его голосе был благоговейный ужас. — В двенадцать лет. Он покачал головой со странной, горькой нежностью. — Знаете, мистер Поттер, иногда мне кажется, что судьба любит жестокие шутки. Она выбирает самых неподходящих героев и возлагает на них тяжелейшие ноши. Вы, я так понимаю, не просили ни славы, ни этой… ответственности. Гарри скривил губы. Усмешка вышла кривой и злой. — Приходилось как-то выкручиваться. Он откинулся на спинку кресла и почувствовал, как мантия липнет к взмокшей спине. — Так что насчёт василиска? Вы согласны, что его нужно убить? Профессор поднялся, подошёл к окну и застыл там, глядя на закатное небо, которое окрашивалось в багровые и лиловые тона. — До такого не дойдёт, — наконец сказал он. В его голосе звучала сталь. — Я разберусь с василиском, правда для открытия Тайной Комнаты придётся прибегнуть к вашей помощи. В его синих глазах заплясали отблески пламени. — То, что вы рассказали, — это опасное знание. Если Том заподозрит… последствия могут быть катастрофическими. Не только для вас, но и для всех, кого вы пытаетесь спасти. Гарри закусил щёку изнутри до металлического привкуса. — Я знаю, — сказал он глухо. — Потому и пришёл к вам. В моём времени вы… сделали многое. Хорошее и плохое. Но вы единственный, кто может мне помочь. И кто не сочтёт меня сумасшедшим. — Дитя моё, — Дамблдор вздохнул, и в этом вздохе слышалась усталость человека, который видел слишком много чудес, чтобы удивляться очередному. — Я живу на свете уже шестьдесят лет. Человек, переместившийся во времени в чужое тело? О, это, безусловно, необычно. Но это не самое странное, что я слышал. Дамблдор вернулся в кресло, сел, и его мантия цвета индиго расправилась, как крылья огромной ночной бабочки. — Но я должен задать вам один вопрос. Что именно вы собираетесь делать с Томом? Гарри поёжился. Он вдруг почувствовал холод, который заползал под мантию, под юбку, под чулки, липкий и мерзкий. — Не убивать, — быстро сказал он. — Я не убийца. Но… есть ли способ ненадолго лишить волшебника магических сил? Лицо Дамблдора стало непроницаемым, как каменная маска. — Способов несколько, — ответил он, и в его голосе появилась осторожная, почти клиническая нотка. — Связать пальцы определённым образом, чтобы блокировать поток магии. Или принять зелье-подавитель. Но такие средства недолговечны. А главное, мистер Поттер… Он наклонился вперёд, и его глаза стали холодными, как сапфиры. — Я не одобряю такой подход, — голос Дамблдора стал твёрже. — И не потому, что я защищаю Тома. А потому, что вы смотрите на него сквозь призму будущего, которого ещё не случилось. Для вас он уже чудовище. Для меня — пока только мальчик. Опасный, да. Тревожный, безусловно. Но мальчик. На столе, среди пергаментов, стоял нелепый прибор из латуни и стекла: колбы, трубочки, поршни. Дамблдор взял его, покрутил в руках, и жидкость внутри перелилась из одной ёмкости в другую с тихим бульканьем. Он смотрел на этот танец пузырьков, но Гарри чувствовал, что мысли профессора далеко. — Знаете, есть одна старая притча. О садовнике, который нашёл в своём саду ядовитый куст. Он хотел вырвать его с корнем, но его сын сказал: «Отец, а что, если мы просто обрежем колючки? Может быть, под ними скрывается что-то, что можно спасти?» Садовник посмеялся, но оставил куст. И через год тот зацвёл. Не перестал быть ядовитым, но цветы его были прекрасны. Профессор посмотрел на Гарри долго, пристально, и в этом взгляде смешалось всё: усталость, надежда, страх и что-то ещё, очень личное. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но передумал. — Я не наивный старик, мистер Поттер. Я знаю, что Том Реддл не обычный мальчик. В нём есть тьма. Возможно, врождённая. Но я также знаю, что тьма не всегда побеждает. Гарри вскочил. Кресло отъехало назад, ударившись о стену с глухим стуком. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и боль была острой, настоящей, единственной, что удерживала его от того, чтобы закричать. — Вы не понимаете! — вырвалось у него. Голос сорвался на хрип, почти на крик. — Я видел, кем он станет. Он убил моих родителей. Он убил сотни, тысячи людей. И никакая дружба, никакая любовь его не остановит. Потому что он не способен на них! Не способен, понимаете? Это не просто злость. Это… пустота. Чёрная дыра, которая пожирает всё вокруг. Он тяжело дышал, чувствуя, как лёгкие горят, а в глазах защипало от слёз, которым он не дал пролиться. — Я не хочу его убивать, — добавил он тише. — Но если придётся выбирать между ним и невинными… я выберу невинных. Дамблдор смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Он опустил взгляд на свои руки, сложенные на коленях, и надолго замолчал. Тишину нарушал только треск поленьев в камине. — Я не прошу вас любить его, мистер Поттер, — сказал Дамблдор. — Я прошу лишь об одном: дайте ему шанс. Потому что вы заслуживаете право оставить свою душу целостной. Он подошёл к своему столу, открыл ящик и достал оттуда небольшую коробочку из тёмного дерева. Внутри, на бархатной подушке, лежал изящный серебряный браслет с выгравированными рунами, которые тускло блестели в свете свечей. — Этот артефакт, — пояснил Дамблдор, протягивая браслет Гарри. — Скрывает мысли от легилиментов. Никто не сможет прочитать ваши воспоминания о будущем, пока вы носите его. Вы и так уже рассказали слишком много. Гарри взял браслет. Металл был холодным, почти ледяным. Он застегнул замочек на запястье, и браслет вдруг нагрелся, стал тёплым, живым, будто прирос к коже. — Кроме того, — продолжал Дамблдор, — я даю вам доступ в Запретную секцию. Без ограничений. Если вам нужно что-то узнать, чтобы… предотвратить несчастья, вы сможете найти это там. Он сделал паузу, погладил бороду, и его пальцы чуть дрожали. — Но помните, мистер Поттер: знание — это не только сила. Это ещё и ответственность. Не позволяйте будущему, которое вы видели, ослепить вас. Смотрите на настоящее. На Тома, который пока не совершил того, за что вы его ненавидите. Гарри ничего не ответил. Он смотрел на браслет, на руны, которые слабо светились в полумраке, и чувствовал, как внутри, где-то в груди, закипает глухая, тёмная ярость. Он поднял голову и посмотрел Дамблдору прямо в глаза. — Спасибо, профессор, — сказал он. Голос его был ровным, холодным, чужим. — Я воспользуюсь этим. Но не надейтесь, что я буду сидеть и ждать, пока вы решите действовать. Если через две недели василиск не будет убит, я пойду сам. И ни вы, ни кто-либо другой меня не остановит. Он развернулся и направился к двери, чувствуя спиной тяжёлый и пристальный взгляд Дамблдора.