13. Вальпургиевы Рыцари

Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо

Том восседал во главе протяжённого стола из тёмного дуба. Его пальцы, покоящиеся на отполированной до зеркального блеска поверхности, походили на изваяния из слоновой кости. Невидимое для непосвящённых кольцо Гонтов блестело на правой руке, и каждый раз, когда он перекатывал его, чёрный камень отзывался едва заметной пульсацией. Этот жест, ставший привычным, служил якорем в моменты, когда требовалось восстановить контроль над собственным разумом. Перед глазами всплыло воспоминание, как отец безвольной куклой лежал на полу гостиной. На его лице было удивление? Страх? Или, быть может, облегчение? Это не имело значения. Том стоял над телом, и в груди его зияла пустота. Он ожидал чего-то иного. Облегчения. Триумфа. Хотя бы удовлетворения. А вместо этого почувствовал лишь вакуум, который жадно втягивал в себя все возможные эмоции, не оставляя ничего взамен. Он смотрел на лицо, которое было его собственным отражением, искажённым временем и праздностью, и не испытывал ничего. Только ледяную, методичную пустоту, в которой тонули все его ожидания. Том думал, что убийство отца станет актом исцеления что уничтожив источник своей боли, он сможет заполнить ту чёрную дыру, которая разверзлась внутри ещё в приюте. Он ошибался. Если даже это не принесло ему покоя, то что вообще могло? Его отвлекла дверь Выручай-комнаты, которая бесшумно отворилась, и в проёме возникла фигура Себастьяна Розье. — Mon Seigneur, — голос Розье лился мягко, с той лёгкой картавостью, которая делала его речь похожей на текущую воду. Он изящно опустился на стул слева от Тома. — Я всегда рад оказаться первым. Это позволяет мне насладиться твоим обществом без помех. Глаза задержались на идеально уложенных тёмно-каштановых волосах Розье, на запонках с родовым гербом, которые поблёскивали в свете свечей и на тонких пальцах, уже извлёкших из внутреннего кармана мундштук из чёрного янтаря. — Ты чрезвычайно пунктуален, Себастьян, — произнёс Том, и его голос обволакивал пространство, но не давал тепла. — Я ставлю это качество превыше многих иных достоинств, ибо оно свидетельствует о глубоком уважении к моему времени. Розье улыбнулся, и на его щеках появились ямочки. Он не спеша достал портсигар из драконьей кожи и извлёк тонкую французскую сигарету. Казалось, Розье курил их не ради вкуса, а ради образа и ритуала, который заполнял паузу, когда он не знал, что сказать. — Отец забирает меня в эти выходные, — произнёс он, зажигая сигарету лёгким щелчком пальцев. — Семейные обстоятельства. — Тонкая струйка дыма поднялась к потолку и растворилась в полумраке. — На самом деле мы едем в Париж, в салон мадам Дюваль. — Я наслышан о том, что салоны предоставляют доступ к обществам, не обременённым британским консерватизмом, — Том чуть наклонил голову, и тень от ресниц упала на скулы. Розье замер на мгновение, и в его карих глазах мелькнула искра интереса. — Проницателен, как и всегда. — Он сделал ещё одну затяжку, и дым обвил его пальцы, прежде чем рассеяться. — Мадам Дюваль принимает самых разных людей. Ты понимаешь, о чём я. — Подобные знакомства могут оказаться бесценными для нашего дела. Я надеюсь ты будешь внимателен ко всему, что услышишь, ибо даже небрежно обронённое слово может стать ключом к дверям, которые иначе остались бы запертыми навсегда. Пальцы Розье на мгновение застыли на мундштуке, а плечи расслабились. Он снова выдохнул дым с той особой театральностью, которая была его визитной карточкой и ответил, чуть растягивая гласные: — Можешь положиться на меня. Я всегда замечаю то, что другие упускают из виду и умею извлекать пользу из самых незначительных, на первый взгляд, обрывков разговоров. Не успел он договорить, как дверь снова отворилась, и в комнату вошёл Кассиан Нотт. Он двигался с небрежной грацией, которая казалась одновременно беспечной и расчётливой. Его тёмные вьющиеся кудри были растрёпаны, а галстук расслаблен. Он выглядел так, будто только что встал с кровати, хотя Том знал, что Нотт никогда не опаздывал без причины. — Кассиан. Садись. У нас мало времени. — Всегда мало, Том. Но ты продолжаешь нас собирать. Хочешь посмотреть, как мы ссоримся? Том подавил вздох и молча посмотрел на Нотта, чей сарказм был всего лишь ещё одним способом привлечь внимание, которого Кассиан, как и все остальные, жаждал, но отказывался признавать. Тот усмехнулся, чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся. Дым от его сигареты был гуще, резче, с заметным запахом табака, и Розье тут же поморщился. — Pouah, Кас. Такая вонь. Неужели ты не можешь купить что-то более… цивилизованное? — Я курю то, что мне нравится, — ответил Нотт, выпуская кольцо дыма в потолок. — И мне плевать, что думает об этом твой чувствительный нос. Том наблюдал за этим обменом с отстранённым интересом. Розье и Нотт были слишком разными, чтобы найти общий язык, и слишком схожими в своей уязвимости, чтобы не замечать слабостей друг друга. Это было полезно. Конкуренция между рыцарями усиливала их зависимость от него. — Скажи, о чём ты мечтаешь, когда вдыхаешь эту отраву? — Розье наклонил голову, и в его голосе появилась та мягкая, вкрадчивая интонация, которую Том научился распознавать как начало интеллектуальной дуэли. — О великих свершениях? О власти? Или просто о том, чтобы рисунок в твоём блокноте наконец получился идеальным? Нотт замер. Его пальцы, сжимавшие сигарету, чуть дрогнули. — Ты много говоришь о моих рисунках, — резко произнёс Нотт. — Словно действительно интересуешься. Мы оба знаем, что для тебя искусство — это просто способ казаться утончённым. Как и французские духи, и твои стихи, которые ты никому не показываешь, потому что они… вторичны. Розье побледнел, и на его лице, обычно таком безупречном, промелькнуло выражение, которого Том не мог интерпретировать однозначно: смесь уязвлённой гордости, страха и странного смущения, словно его застали за чем-то постыдным. — Что ты знаешь о моих стихах? — его голос потерял свою обычную мягкость, став на полтона выше. — Много чего, Себастьян. — Нотт выпустил струю дыма в сторону Розье, и тот отмахнулся от неё, раздражённо поморщившись. — Мы все здесь знаем друг о друге больше, чем хотелось бы. — Это неизбежно, — вставил Том. — Тесное взаимодействие всегда ведёт к обмену информацией, которая может быть использована как во благо, так и во вред. Нотт хмыкнул и вновь приложился к сигарете. — Но я всё же хотел бы знать, — произнёс Розье, возвращая себе прежнюю мягкость тона с той же лёгкостью, с которой он перелистывал страницы модного журнала, — каких художников ты предпочитаешь? Магических, разумеется. Этот вкрадчивый вопрос не был ни случайным, ни праздным, и Том мгновенно распознал в нём расчётливый манёвр. Розье сознательно провоцировал Нотта, желая либо застать его врасплох, либо вновь утвердить собственное превосходство в той игре, которую они вели друг с другом. Нотт напрягся. Это было почти незаметно: дрогнула линия плеч, чуть быстрее стал выдох, сигарета на мгновение замерла у губ. — У магических художников, — сказал Нотт, и его голос звучал нарочито небрежно, — стиль однообразен. Брауновские тона, классические сюжеты. То, что было актуально сто лет назад. Сейчас это просто… копирование. Розье изогнул бровь. — То есть, тебе не нравятся магические художники? Это звучит почти как… — он намеренно сделал паузу, придав своему тону оттенок шокированной невинности, — …как восхищение магглами. — Ван Гог был гением, — огрызнулся Нотт, и слова вырвались у него прежде, чем он успел их сдержать. Он замер, поняв, что сказал лишнее, но было поздно. — Ты видел его «Звёздную ночь»? Там нет правильных линий, нет идеальной композиции. Розье тихо рассмеялся, и в его смехе слышалась странная смесь снисходительности и любопытства. — Ван Гог, — повторил он, смакуя имя. — Магл, который отрезал себе ухо и умер в нищете. Ты прав, Кассиан. Это очень… выразительно. — А ты любишь Бодлера. Ты читаешь его, Себастьян? Или просто носишь с собой потрёпанный томик, чтобы казаться интеллектуалом? Том заметил, как Розье замер на долю секунды. Его пальцы перестали вертеть сигарету. — Это Эйвери, — тихо сказал Розье, и в его голосе исчезла мягкость, оставив лишь металлические нотки. — Он рассказал тебе. — Он много чего рассказывает, — усмехнулся Нотт, — если правильно спросить. Упоминание Эйвери заставило Тома на мгновение задуматься о том, что этот нервный, зависимый от чужого одобрения шпион слишком много себе позволял. Том решил, что в ближайшее время ему следует провести с Реймондом беседу, которая раз и навсегда установит границы допустимого в обмене информацией. — Достаточно, — произнёс он. — Разногласия не должны перерастать в конфликт, ибо это ослабляет нас всех. Оба замерли после этих слов. В глазах читалось одно и то же: ожидание следующего слова, следующего движения, которое определит, кто из них вышел победителем из этой короткой схватки. Но дверь отворилась вновь, и в комнату бесшумно скользнули трое: Малфой, чья походка выдавала привычку к контролю над каждым своим движением; Лестрейндж, чьё появление сопровождалось едва слышным звяканьем металла, и Эйвери, вжавший голову в плечи и нервно теребивший перчатки. Собрание потекло в привычном для Тома русле: он наблюдал за своими рыцарями, фиксируя каждую микрореакцию, каждое движение пальцев, каждый взгляд, брошенный на соседа, и эти наблюдения служили ему картой уязвимостей, которыми он пользовался с искусством опытного дирижёра. Обсуждение коснулось событий на континенте: захватывающих дух успехов Грин-де-Вальда, его идеологии, находящей отклик в сердцах тех, кто устал от слабости Министерства, и новой волны законов, которые должны были ограничить влияние тёмных магов, но на деле лишь создавали плодородную почву для их роста. Каждому из рыцарей Том уделял ровно столько внимания, сколько требовалось, чтобы те почувствовали себя избранными. Дозированная похвала была подобна редкому наркотику: каждое «неплохо» или «ты превосходно справляешься» звучало как событие, и рыцари боролись за это одобрение с той же жадностью, с какой умирающий от жажды хватается за воду, не замечая, что их соперничество — лишь иллюзия. Он никогда не позволял им сближаться, всегда держал на расстоянии, так что единственным, кому они могли довериться, был он сам, ибо остальные виделись угрозой, конкурентами или потенциальными предателями. — Мы строим новый мир, джентльмены, — произнёс он, и его голос стал обволакивающим, гипнотическим. — Мир, где ваши таланты будут оценены по достоинству. Где семья больше не будет определять вашу судьбу. Где вы будете у власти. Их глаза загорелись. Слова падали на благодатную почву амбиций, давая надежду на будущее, превращая их в соавторов великого замысла, стоящих на пороге величия. — Тёмная магия, — продолжил он, — не низменное ремесло, доступное всякому, кто обладает достаточной силой и дерзостью. Это искусство, подчиняющее себе законы мироздания, философия, отрицающая плоскую дихотомию добра и зла, и понимание той непреложной истины, что для созидания великого подчас необходимо сокрушить то, что препятствует росту. Он позволил тишине затянуться на несколько секунд, давая прочувствовать свои слова. — Мы не убийцы в том примитивном смысле, который вкладывают в это слово обыватели. Для того, чтобы построить нечто прочное и величественное, мы должны быть сильными, решительными и, когда того требуют обстоятельства, беспощадными к тем, кто стоит на пути прогресса. Мы творцы, мы созидатели, и наша рука, поднимающаяся на врага, есть рука скульптора, отсекающего лишнее от глыбы мрамора, дабы явить миру совершенную форму. После этой торжественной речи все, как и всегда, увлеклись спорами. Том решил напомнить им, кто здесь главный, через демонстрацию силы: — Теория, сколь бы изящной она ни была, остаётся лишь теорией, пока не будет подтверждена практикой, — перебил начавшуюся перепалку Том. — Поэтому я предлагаю перейти к следующей части нашего собрания. Он поднялся из-за стола, и мантия бесшумно скользнула по полу. Едва заметное движение пальцев, и стол, вместе со стульями, исчез, растворившись в воздухе. Выручай-комната, подчиняясь его воле, трансформировалась в просторный зал с высоким потолком и гладким каменным полом. Том встал в центре, и его тень легла на плиты, длинная и чёрная. Рыцари, словно повинуясь незримому приказу, выстроились вдоль стены в ровную шеренгу. Том извлёк палочку, и её тисовое древко блеснуло в свете свечей. — Следующее заклинание носит название Палус и принадлежит к числу тех проклятий, что изменяют саму природу материи: пол под ногами врага становится топью, вязкой и неумолимой, которая, подобно живому существу, поглощает свою жертву, не оставляя ей шанса на спасение. Он сделал паузу, наслаждаясь тишиной. Рыцари застыли в ожидании. — Для демонстрации мне нужен доброволец, — Том обвёл взглядом присутствующих. — Реймонд. Подойди. Эйвери вздрогнул. Его глаза, серо-голубые с жёлтыми вкраплениями, заметались по комнате, ища спасения, но никто не двинулся. Лестрейндж усмехнулся, обнажив сколотый резец. Розье с лёгким любопытством наклонил голову. — Я… я предпочёл бы наблюдать, — выдавил Эйвери, и его голос дрогнул. — Несомненно, — в голосе Тома появилась та ласковая нотка, которая действовала лучше любого приказа. — Но я предпочитаю, чтобы ты участвовал. Иди сюда. Эйвери подошёл к центру зала и застыл, дрожа, как лист на ветру. Том поднял палочку. — Палус! Жёлтый луч ударил в пол. Каменные плиты стали жидкими и вязкими, их заменила тёмная грязь. Голос Эйвери сорвался на визг, когда его ноги провалились по колено в болото. Он попытался выдернуть их, но трясина держала мёртвой хваткой, с каждым движением затягивая глубже. Лестрейндж расхохотался, и его смех, низкий и горловой, прозвучал, как рычание зверя. Он хлопнул себя по колену и воскликнул: — Ну что, крысёныш, нравится купаться? Тебе идёт этот цвет! Эйвери, чьи руки судорожно цеплялись за край трясины, яростно выдавил: — Посмотрим, кто будет смеяться последним, когда я выберусь! Том решил, что пора вмешаться, дабы их мелкие разногласия не переросли в нечто большее, что могло бы нарушить гармонию, которую он так тщательно выстраивал. Он поднял руку, и этот жест заставил обоих замолчать. — Попробуй освободиться, Реймонд. Эйвери, словно только и ждал разрешения, судорожно выхватил палочку из кармана и прохрипел: — Фините! Слабый луч сорвался с его палочки и ударил в болото. Ничего не произошло — трясина продолжала засасывать. Грязь дошла до пояса, и Эйвери начал отчаянно цепляться за края, пытаясь удержаться на поверхности. — Том! — панически закричал он. — Это не работает! Помоги мне! Взгляд Тома, скользнув по тонущему, остановился на остальных, словно крики Реймонда были не более чем фоновым шумом, не заслуживающим внимания. Он обратился к рыцарям, и его голос был ровен и бесстрастен: — Как вы, без сомнения, могли заметить, заклинание не возымело действия. Болото останется до тех пор, пока не будет применена специальная формула либо пока жертва не утонет. Эйвери закричал снова, когда грязь дошла до его груди. Его руки, покрытые перчатками, отчаянно хватались за воздух, но опоры не было. Малфой смотрел на тонущего Эйвери, и его лицо оставалось бесстрастным, но его пальцы сжали край мантии так сильно, что побелели костяшки. — Реймонд, — произнёс Абраксас, и его голос был тише, чем обычно, — если ты планируешь утонуть, сделай это с достоинством. Или хотя бы не создавай столько шума. — Пожалуйста! — не слыша его, Эйвери продолжал захлёбываться, срываясь на кашель. Том сделал шаг вперёд. Реймонд, заметив это, замер, его глаза расширились от надежды. Но Том лишь продолжил объяснять механику заклинания с той же методичной тщательностью: — Запомните, джентльмены. Если ваша цель не контроль, а уничтожение противника, вы можете испарить болото, пока тело ещё внутри. Это эффективно, чисто и не оставляет следов. Эйвери побледнел даже сквозь грязь, покрывавшую его лицо. Кожа приобрела зеленоватый оттенок, смешанный с серым, и он перестал кричать. В его глазах читался ужас, смешанный с мольбой. Том решил, что урок усвоен. Он грациозно взмахнул палочкой и аккуратно вытащил Эйвери с помощью заклинания левитации, а после применил второе: — Рекупейр! Болото схлынуло, словно его втянуло в землю. Пол снова стал гладким и каменным. Эйвери рухнул на плиты, тяжело дыша. С его одежды стекала чёрная, липкая жижа, пахнущая гнилью и тиной. Он лежал на полу, дрожа, и его пальцы, всё ещё в перчатках, судорожно сжимали и разжимались. — Тергео, — прошептал он хрипло. — Экскуро! Эйвери начал снова и снова накладывать очищающие заклинания, пока его кожа не покраснела, а мантия не стала влажной от воды. Том наблюдал за этим с отстранённым интересом. Он знал о мезофобии Эйвери. О ужасе перед грязью, бактериями, всем, что нарушало идеальный, стерильный порядок. И он только что погрузил его в самую гущу кошмара. Теперь нужно было сохранить лояльность. Он подошёл к Эйвери и положил руку на его плечо, не слишком сильно, но достаточно твёрдо, чтобы тот остановился. — Ты продемонстрировал похвальную выдержку, Реймонд, — мягко произнёс Том. — Немногие способны вынести погружение в самую пучину своих страхов, не утратив при этом способности мыслить и действовать. Эйвери замер, тяжело дыша. Его глаза, красные и воспалённые, смотрели на Тома со смесью страха и благодарности. — Ты… ты позволил мне утонуть, — выдавил он дрожащим голосом. — Я не позволил тебе умереть. Запомни это мгновение, Реймонд. Ты был на грани, и лишь моя воля спасла тебя. Никто другой в этой комнате не поможет тебе, если я решу не вмешиваться. Том наклонился к уху Эйвери, и его голос упал до того интимного шёпота, который был предназначен только для одного слушателя: — Способность замечать то, что ускользает от взгляда других, делает тебя незаменимым. Однако информация, подобно редкому вину, должна быть подана к столу лишь тогда, когда достигла нужной зрелости, и только тем, кто знает, как её правильно использовать. Будь осторожен в выборе слушателей, ибо то, что ты рассказываешь другим, может быть использовано против тебя самого. Эйвери сглотнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. Он медленно кивнул и, проходя мимо Лестрейнджа, толкнул того плечом. Тиберий лишь ухмыльнулся и прислонился к стене, наблюдая за Эйвери с ленивым, хищным любопытством. Том, не торопясь, ещё два раза повторил движения палочкой, чтобы даже самый невнимательный из его рыцарей мог уловить последовательность жестов. Затем он отступил на шаг и, скрестив руки на груди, произнёс: — Приступайте. Каждый по очереди. Я хочу видеть, насколько вы усвоили материал. Он с удовлетворением наблюдал, как каждый, пусть и с трудом, но сумел воспроизвести заклинание и отменить его, хотя их движения были далеки от его собственной безупречной точности. — Вы показали, что способны усваивать новое, хотя и с переменным успехом, — заметил он, обводя взглядом своих последователей. — Я ожидаю, что к следующему собранию каждый из вас сможет повторить это заклинание без запинки. Теперь же предлагаю перейти к проклятью, которое представляет для меня гораздо больший интерес. Есть ли желающие испытать свои силы? Не успел он договорить, как Лестрейндж предсказуемо сделал шаг вперёд. Его глаза горели тем голодным огнём, который означал предвкушение удовольствия или боли, а чаще всего и того, и другого одновременно. Нотт посмотрел на Лестрейнджа с лёгкой усмешкой: — Конечно…Если ты, Том, собираешься пытать его, я, пожалуй, возьму ещё одну сигарету. Это будет долгий вечер. Нотт был слишком прост в своих предположениях. Пытка. Словно Том не был способен на нечто более тонкое. Словно он был обычным садистом, которому нужно причинять боль, чтобы чувствовать себя живым. Нет. Он был чем-то большим. И то, что он собирался показать, выходило далеко за пределы того, что Кассиан мог вообразить. — Многие из вас полагают, что сила заключается в знании заклинаний, — его голос обрёл ту вкрадчивую интонацию, которую он приберегал для особо значимых моментов. — Это заблуждение. Сила заключается в понимании того, как и почему действует магия. Поэтому я предлагаю вам понаблюдать за Тиберием и сделать собственные выводы о том, что вы видите. В момент, когда Том поднял палочку, его голос стал почти шёпотом, но каждое слово было отчётливо слышно в тишине Выручай-комнаты: — Тантибус ауктори! Фиолетовый луч сорвался с кончика, пульсирующий, словно живой, и ударил в грудь Лестрейнджа. На его лице, обычно таком непроницаемом в своей агрессивной браваде, отразился настоящий, животный страх, вырвавшийся из-под контроля. Его тело выгнулось дугой, пальцы впились в каменные плиты, ногти заскребли по ним, оставляя белые царапины, а из горла вырвался низкий, рваный стон, похожий на вой раненого зверя. Он что-то зашептал бессвязно и хрипло, и Том разобрал лишь одно слово, повторяющееся снова и снова: «Мама». Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с потом, который покрывал лоб и виски. Плечи тряслись, и из горла вырывались короткие, сдавленные всхлипы, которые он, казалось, пытался подавить, но не мог. Он не рыдал громко, но в этом беззвучном, судорожном плаче было что-то более унизительное, чем любой крик. Том скрестил руки на груди в позе скучающего ожидания. Он смотрел на страдания Лестрейнджа, испытывая удовлетворение от того, что заклинание сработало именно так, как и предполагалось. Тиберий бился в конвульсиях, и каждый его крик был подтверждением того, что контроль над этим миром принадлежал Тому. Он не наслаждался страданиями — это было бы слишком примитивно. Он наслаждался властью, которую эти страдания подтверждали. Он видел, как Лестрейндж, которого все привыкли считать неуязвимым, сломался. Видел, как его руки, обычно такие уверенные, сжимались в кулаки, а затем взметались вверх, будто он пытался защитить лицо от невидимого удара. И в этом жесте не было ни бравады, ни вызова. Только беспомощность. Только мальчик, который смотрел, как умирает его мать, и ничего не мог сделать. Рыцари застыли, парализованные зрелищем ужаса, разворачивающегося на их глазах. Малфой, чья маска аристократической невозмутимости дала трещину, прижал руку к груди, судорожно сжимая ткань мантии, касаясь того места, где под тканью скрывались шрамы. Розье побледнел, и его обычная лёгкая улыбка исчезла с лица, уступив место выражению, похожему на отвращение и страх, смешанные со странной, болезненной завороженностью. Нотт затушил сигарету дрожащими пальцами. Эйвери, стоявший в конце шеренги, издал тихий, сдавленный всхлип, и его тело начало мелко дрожать. Реймонд уже понял, что делает это проклятие, и страх за себя парализовал его волю, лишив способности отвести взгляд. Том решил, что демонстрация была достаточно зрелищной. Он поднял палочку и произнёс тихо, но отчётливо: — Санатио! Фиолетовый свет, пульсировавший вокруг Лестрейнджа, схлынул, как волна, уходящая в море. Тело Тиберия обмякло, и он рухнул на пол, тяжело дыша. Кассиан Нотт, чьё лицо оставалось напряжённым, а на переносице, там, где проходил тонкий шрам, дёргался мускул, подошёл к нему и протянул руку. Он не смотрел на остальных, не искал одобрения или осуждения. Но Лестрейндж резко оттолкнул его. Движение было грубым и агрессивным, поэтому Нотт отступил на шаг, поднимая руки в жесте капитуляции. — Не трогай меня, — прорычал Тиберий, его голос сорвался на хрип, но в нём уже не было сломленности. Только гнев. Он поднялся сам, шатаясь, но его глаза, всё ещё красные и воспалённые, метали молнии. — Я не нуждаюсь в твоей жалости, Нотт. Никто из вас мне не нужен. Он повернулся к Тому, и его челюсть напряглась. Он открыл рот и на мгновение Том увидел в его глазах чистую, нефильтрованную ярость, которая искала адресата. Но прежде чем Лестрейндж успел произнести хоть слово, что-то в его взгляде изменилось. Он сжал зубы и медленно перевёл взгляд на остальных рыцарей. — Вы сейчас думаете, что я слабый, — прошипел он. — Что вы лучше меня. Тиберий обвёл их взглядом, и Том заметил, как на его скулах проступили отчётливые красные пятна. Лицо, обычно такое непроницаемое в своей агрессивной браваде, теперь пылало унижением, которое тот пытался скрыть за гневом. Он сделал шаг к Эйвери, который вжался в стену, и прорычал сквозь зубы: — Убери свою харю, крыса. Эйвери пискнул и отвернулся. Лестрейндж повернулся к Нотту: — Не смотри на меня так, будто я тряпка. Я запомню это. Нотт пожал плечами, и в его жесте не было ни вызова, ни страха. Только та же сухая практичность. — Ты можешь злиться на меня сколько угодно, Тиберий. Но я просто пытался помочь тебе встать. В следующий раз, когда будешь валяться на полу — пройду мимо. Лестрейндж покачал головой, резко выдохнул, словно сбрасывая напряжение, и отошёл к стене. Он прислонился к ней плечом, скрестил руки на груди и уставился в пол. Его дыхание всё ещё было тяжёлым, а руки дрожали, но он уже не пытался это скрыть. Том ожидал, что этот вечно ищущий боли зверь будет сломлен. Но гнев стал той плотиной, которая удержала его от полного разрушения. Унижение переплавилось в ярость, направленную на всех, кроме хозяина. Это было интересно. Розье пристально смотрел на Тиберия, словно разглядывая картину в галерее. Карие глаза, в которых обычно читалась лёгкая насмешка, теперь казались задумчивыми, почти мечтательными. — Я всегда знал, что у тебя, Том, есть вкус. Даже в выборе проклятий. Говорят, что настоящая боль делает искусство более выразительным. Тиберий, мой друг, ты только что превратился в живое полотно. Надеюсь, ты не против, если я запомню это выражение лица. Оно... вдохновляет. Лестрейндж фыркнул, но звук вышел сдавленным, почти мокрым, как будто он пытался кашлянуть и подавился собственным дыханием. Его рука, всё ещё дрожащая, медленно поднялась к лицу, и он провёл ладонью по щеке, стирая следы слёз и пота, которые смешались на коже в липкую, солёную плёнку. Он отдёрнул руку, словно обжёгшись о собственную слабость. — Живое полотно, значит. — Его голос сорвался на хрип, и он откашлялся, чувствуя, как горло саднит после крика. Он покачал головой, и влажные пряди волос, выбившиеся из привычной причёски, прилипли ко лбу и вискам. — Я должен был догадаться, что ты превратишь всё в дешёвую эстетику. Он перевёл взгляд на стену перед собой, на каменную кладку, покрытую вековой пылью, и его глаза, всё ещё красные и воспалённые, казались пустыми, как два потухших угля. Тиберий говорил, глядя в стену, и голос его, хотя и саркастичный, звучал так, будто слова вырывались помимо воли, сквозь зубы, которые он сжимал всё сильнее. — Но ты прав, Розье, я выглядел как картина. Картина под названием «Отец, который насилует мою мать, пока семилетний я смотрю». — Он усмехнулся, и усмешка была сухой, беззвучной, не касающейся губ. — Тебе нравится, Себастьян? Хочешь повесить это в своей спальне? Розье театрально прижал руку к груди, и его глаза, обычно такие насмешливые, изобразили шокированное возмущение. Он чуть откинул голову, и на его губах заиграла лёгкая, полуигривая улыбка. — Pouah, Тиберий! Какая грубость! — Его голос, мягкий и с лёгкой картавостью, взлетел на полтона выше, притворно возмущённый. — Я всего лишь пытался найти красоту в трагедии. Ты не представляешь, как трудно быть эстетом в компании людей, которые принимают всё так... буквально. Я просто хотел разрядить атмосферу. Неужели это преступление? Не успел Том вмешаться, как Малфой, так нехарактерно молчавший весь вечер, неожиданно подал голос: — Тиберий, — он произнёс его имя с той ледяной вежливостью, которой обычно одаривал прислугу, — если ты хочешь выставить напоказ свои шрамы, ради Мерлина, делай это в приватной обстановке. У нас у всех есть скелеты в шкафу. Но некоторые из нас предпочитают не устраивать из них публичную выставку. Том чуть приподнял бровь, и его взгляд стал более пристальным. — Интересно, что вы все так быстро забываете, что я всё ещё здесь. И что я наблюдаю за каждым. Сегодня Тиберий был объектом моего внимания, а завтра это может быть кто-то из вас. Учтите это, прежде чем продолжать. Малфой отвёл взгляд в сторону и поправил манжету. Розье, первым нарушив молчание, выдавил из себя лёгкую усмешку, в которой не было прежней уверенности. — Том, ты всегда умеешь добавить драмы в самый неожиданный момент. — Он постучал пальцем по подбородку, словно размышляя. — Но я запомню. Мы все запомним. Подавив раздражение, Том продолжил: — Это проклятие я оставляю вам для самостоятельного изучения. Вы найдёте его описание в фолиантах Запретной секции, и я ожидаю, что к следующему собранию каждый из вас будет знать его теорию и принципы воздействия на разум. Но запомните — и запомните это хорошо, — всё, что я показываю, всё, что вы здесь видите и изучаете, нельзя использовать до окончания школы. Ни при каких обстоятельствах. Это не просьба. Пока он говорил, пальцы снова коснулись кольца Гонтов. Чёрный камень был прохладным и холодным. Как и пустота внутри, которую не могли заполнить ни убийства, ни крестражи, ни власть. Он думал о том, что, возможно, эта пустота и была его истинной сутью. И это знание больше не пугало. Оно освобождало.