12. Сон III

Гарри понял, что снова спит, ещё до того, как открыл глаза. Ощущение чужого, слишком яркого пространства давило на веки. Он сел, поморщился от хруста в позвоночнике и огляделся. Поле уходило в бесконечность. Ни деревьев, ни домов, ни нормальной тени, чтобы спрятаться от этого неестественного света. Только трава, небо и тоскливое чувство дежавю, которое уже начинало надоедать. Рядом зашуршало. Гарри повернул голову и увидел, как Том Реддл сел на траве, поправляя воротник своей идеально выглаженной мантии. Даже здесь, в этом странном сне, он выглядел так, будто только что вышел с урока этикета. От этого хотелось закатить глаза. Гарри обхватил колени руками и уставился на горизонт. Может, если не смотреть на Реддла, тот исчезнет? К сожалению, он не исчез, потому что Гарри почувствовал на себе сканирующий взгляд. — Вы являетесь мне в сновидениях уже несколько раз. Я перерыл библиотечные фолианты, но не нашёл объяснений подобному феномену. Поэтому спрошу напрямую: что вы такое? Гарри покрутил травинку между пальцами, но она переломилась с сухим хрустом. Он перевёл взгляд на Реддла. На губах сама собой заиграла предвкущающая улыбка. — А если я скажу, — Гарри понизил голос до заговорщического шёпота, — что я твоя совесть? — Вы утверждаете, что являетесь моральным компасом моего сознания? — Реддл насмешливо приподнял бровь.  Гарри пожал плечами. Он не знал, зачем сказал такую хрень. Может, чтобы посмотреть, как Реддл отреагирует. Может для того, чтобы посмеяться. — А почему нет? — Позвольте мне объяснить вам кое-что, — Реддл подался вперёд. — Совесть, мой друг, это рудиментарный атавизм, пережиток стадного инстинкта, который природа предусмотрительно удалила из моей психики. Это инструмент слабых, при помощи которого они пытаются обуздать сильных. Она шепчет «не убий», когда убийство выгодно. Она стонет «не укради», когда кража оправдана. Она мешает, путается под ногами, заставляет сомневаться. Я не сомневаюсь никогда. Поэтому, — он выпрямился и развёл руками, — ваша гипотеза, при всей её поэтической прелести, несостоятельна. У меня нет совести. И, следовательно, вы не можете быть ею. Гарри выслушал эту тираду и почувствовал, как в груди поднимается знакомое раздражение. Он смотрел на Реддла и видел мальчика, который выучил умные слова, чтобы никто не догадался, как ему на самом деле страшно. Знакомый приём. Он сам так делал. — Ты так уверен? Тогда почему ты не можешь проснуться? Почему твой разум продолжает создавать меня снова и снова? Если я просто шум, помеха, галлюцинация, почему ты не можешь от меня избавиться? Гарри встал, отряхнул колени. Трава была сухой и колючей, как старая щётка. — Может быть, — продолжил Гарри, подходя ближе, — я не вся твоя совесть. Может быть, я просто её часть. Та, которую ты пытаешься вырезать, но она отрастает снова. Как сорняк.  — Вы сорняк? — Реддл насмешливо изогнул бровь. — Какое скромное самосознание для того, кто осмелился являться мне во снах и мучить меня видениями. — А ты заслужил, — парировал Гарри без злобы, просто констатируя факт. — Ты делаешь ужасные вещи. И где-то глубоко, в том месте, которое ты запер на восемнадцать замков и выбросил ключ, ты знаешь, что то, что делаешь с другими, однажды сделают с тобой. И ты боишься. — Чего именно? — Голос Реддла оставался ровным, но Гарри заметил, как дёрнулась его челюсть. — Того, что окажешься прав. В том, что ты никчёмный и обычный. Что все твои планы, вся власть, всё величие это просто шум, который заглушает тишину, где живёт правда. Ты боишься, что если остановишься и прислушаешься, то ничего не услышишь. Потому что внутри тебя пустота. — Ты ничего обо мне не знаешь, — ответил Реддл, сжав кулаки. — И не имеешь права судить. Ты всего лишь порождение моего уставшего разума. Галлюцинация. Фантом. Бестелесный голос, который исчезнет, как только я проснусь. — Я и не сужу, — Гарри сделал ещё шаг и оказался так близко, что почувствовал дыхание Реддла на своей щеке. — Ты спросил — я ответил. А верить или нет — дело твоё. Секунды растянулись, как старая резинка. Реддл не двигался, но Гарри видел, как его глаза слегка сузились, как он изучает его, ищет слабости. Тишина между ними была как стена, которую никто не хотел разрушать первым. — Допустим, — сказал Реддл, и его голос внезапно смягчился, стал почти дружелюбным. — Допустим, я принимаю твою версию. Гарри подозрительно прищурился. Что-то было не так. Слишком легко, слишком быстро. — Принимаешь? — Да, — Реддл развёл руками и улыбнулся. — Ты прав, я не могу от тебя избавиться. Значит, ты — часть меня. Часть, которую я, видимо, должен… интегрировать. Спасибо за откровенность. Мне нужно подумать над этим. — Ты… правда мне веришь? — спросил Гарри, не скрывая сомнения. — А у меня есть выбор? — Реддл устало вздохнул. — Как ты справедливо заметил, я не могу проснуться. А ты не исчезаешь. Значит, остаётся только принять реальность и попытаться извлечь из неё пользу. Ты, кажется, хочешь мне помочь. Я не настолько глуп, чтобы отказываться от помощи, даже если она приходит в таком… необычном обличье. Гарри всмотрелся в чужое лицо, пытаясь найти хоть одну трещину в броне, хоть один признак лжи. Но не нашёл. Реддл смотрел открыто, и в его взгляде не было привычной холодной насмешки. Только усталость и что-то, похожее на любопытство. — Ну, допустим, — сказал Гарри осторожно. Он уже открыл рот, чтобы добавить что-то ещё, но его взгляд упал за спину Реддла. Горизонт начал темнеть. Реддл тоже заметил это и молниеносно достал палочку.  Тьма двигалась к ним, неумолимая, голодная, живая. Дементоры.  Гарри узнал этот холод. Он проникал в лёгкие, высасывал тепло, заставлял руки дрожать. Он знал его так же хорошо, как голод и одиночество. Но когда он увидел девочку, которая бежала к ним с лицом, искажённым беззвучным криком, весь страх исчез. Остались только ярость и желание защитить. Гарри выхватил палочку и побежал вперёд, не оглядываясь. — Оставь её! — крикнул Реддл в спину. — Это замедлит нас! — Она ребёнок! Гарри не думал о том, что делает. Он просто бежал, чувствуя, как ветер бьёт в лицо. Реддл продолжал кричать что-то за спиной, но слова не имели значения.  Земля под ногами перестала быть твёрдой: она колыхалась, как студень, и каждый шаг увязал в ней по щиколотку, оставляя в траве влажные, тёмные вмятины. Девочка была слишком далеко и слишком близко одновременно, как будто расстояние между ними сжималось и растягивалось, подчиняясь законам сна, а не физики. — Экспекто Патронум! Олень появился, но его свет был тусклым и больным. Патронус метнулся к дементорам, но те не отшатнулись, а потянулись к нему, как голодные псы к мясу. — Чёрт! — выдохнул он и рванул вперёд. Он быстро схватил девочку на руки, почувствовав, как она дрожит, как её пальцы вцепляются в рубашку. — Беги! — крикнул Реддл. Гарри послушался. Ноги горели, в груди кололо, но он не останавливался. Слышал, как Реддл колдует, пытаясь отбросить дементоров. — Откуда ты знаешь это заклинание? — крикнул Реддл, отбиваясь. — В школе учили! Там много полезного! Они бежали. Ноги горели, каждый вдох резал лёгкие, а девочка на руках становилась тяжелее с каждой секундой. Дементоры не отставали. Гарри споткнулся, чуть не упал, но Реддл подхватил его под локоть, и они побежали дальше. Бок кололо так, что Гарри думал, что лёгкое лопнет.  И вдруг пространство впереди сложилось в складку, как смятая бумага, и появилась ярко-красная дверь. Гарри рванул вперёд, чувствуя, как силы возвращаются к нему с каждой секундой. Он влетел в дверь, и Реддл ввалился следом, захлопнув её и прижавшись спиной.  Они стояли, тяжело дыша. За дверью не было ни звука. Только тишина, которая казалась оглушительной. Они очутились в комнате, которая выглядела так, будто её не трогали десятилетиями. Пыль лежала на всём толстым слоем, как снег, который никто не убирал. Стены были увешаны картами, пожелтевшими и выцветшими. В углу стоял стол, на котором лежала раскрытая книга с пустыми страницами. Гарри сел на пол, прислонился к стене и почувствовал, как дрожат руки. Девочка устроилась у него на коленях и он наконец смог её нормально разглядеть: волосы, которые вились мелкими колечками, отливая синевой в тусклом свете комнаты; ночную рубашку, некогда розовую, которая была испачкана и порвана на плече, а рюши торчали в разные стороны, как лепестки увядшего цветка; ноги, грязные и исцарапанные, покрытые слоем пыли, который, казалось, въелся в кожу.  На запястье у неё висел браслет, сделанный из маленьких, отполированных временем черепков, которые при каждом движении издавали тихий, едва слышный звон. Он провёл ладонью по её волосам, разглаживая пряди, и почувствовал, как малышка прижимается ближе, ища защиты. В груди что-то сжалось, как будто он держал на руках себя самого из детства, такого же маленького и испуганного. Реддл восстановил дыхание и начал обходить комнату, рассматривая пыльные предметы, словно пытаясь найти в них ответы. Он остановился перед картой на стене, и его спина напряглась.  Девочка заснула у Гарри на коленях, поэтому он просто спросил шёпотом: — Что там?  — На этой карте запечатлены не контуры земель, а следы нашего присутствия в сновидениях. Каждая красная отметина соответствует одному из посещённых снов, и все они соединены линией, ведущей к одной-единственной двери. Из этого можно заключить, что мы не блуждаем случайно, но движемся по заранее проложенному маршруту. Живот скрутило от осознания.  — Значит, мы просто пешки? — спросил он, и голос прозвучал хрипло.  Реддл не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов. Он брезгливо отодвинул стул от стола и взмахнул палочкой, счищая пыль. Сел, откинувшись на спинку, и скрестил руки на груди. Его лицо было спокойным, но он смотрел в одну точку, о чём-то напряжённо размышляя.  — Зачем ты рисковал? Мог ведь нас бросить, — решил спросить Гарри.  Реддл слегка приподнял бровь, и в его голосе послышалась ленивая насмешка: — Следует признать, что твоя склонность к риску, граничащая с безрассудством, представляет собой качество, которое я нахожу одновременно и достойным восхищения, и крайне неудобным. Поэтому дабы сохранить твою полезность для наших дальнейших совместных предприятий, я вынужден был принять участие, ибо твоя гибель, при всём уважении к моральным принципам, представляется мне весьма расточительной. Слова Реддла звучали правдиво, потому что он хотел в них верить. Поэтому Гарри просто кивнул в ответ, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. — Забавно, сколь неожиданным бывает общение с той частью себя, что осведомлена о каждом шаге и поступке. Мне было бы любопытно удостовериться, помнишь ли ты тот случай, когда я застал Вальбургу Блэк за поцелуем с грязнокровкой? Последнее слово резануло слух, как скрип ножа по стеклу. Гарри поморщился, но через секунду смысл фразы дошёл до него. Брови сами собой поползли вверх. Вальбурга Блэк, мать Сириуса, целовалась с тем, кого должна была ненавидеть. Это было неожиданно. Он быстро заставил своё лицо принять незаинтересованное выражение и выпалил:  — Да, помню. И что с того? Почему ты решил упомянуть об этом именно сейчас? Реддл злорадно усмехнулся. — Простое любопытство, не более того, — ответил он небрежно.  Гарри почувствовал, как внутри всё оборвалось. Холодный пот выступил на ладонях. По-моему это была проверка... Если я сказал «помню», а этого не было, то я её провалил. Но если бы я сказал «не помню», а это случалось на самом деле, я бы тоже прокололся. Чёрт. Слизеринская ловушка. Злость на себя, на Реддла, на этот дурацкий сон поднялась в груди, как волна, готовая разбиться о берег. Он заставил себя дышать ровно и успокоиться. Через мгновение Реддл сменил тему, как будто ничего не произошло.  — Я не мог не обратить внимания на твой Патронус. Заклинание, требующее не только мастерства, но и определённого душевного склада. Мне было бы небезынтересно посмотреть на инструмент, который позволяет тебе творить подобные чудеса. Можно ли взглянуть на твою палочку? Гарри напрягся, его пальцы сжали древко. Если Реддл увидит его, если запомнит, то сможет узнать в реальности. Он не мог этого допустить. — Зачем тебе? Реддл нахмурился. Его тёмные глаза скользнули по лицу Гарри и задержались на пальцах, сжимающих палочку. — Не кажется ли тебе, что недоверие ко мне вступает в некоторое противоречие с утверждением о том, что ты являешься неотъемлемой частью моего разума? — Я не доверяю как раз потому, что хорошо тебя знаю, — огрызнулся Гарри.  Реддл закатил глаза. Жест был настолько театральным, что Гарри едва не фыркнул. — Твоя личность, столь отличная от моей, собственное прошлое и характер не вполне соответствуют той роли, которую ты себе приписываешь. Ведь если ты моя совесть, то почему же у тебя есть собственная история, страхи и, столь чуждое мне мировоззрение, Гарри? — Тогда зачем ты вообще сделал вид, что поверил мне, Том? — гневно выпалил он. Реддл вздохнул и проникновенно произнёс:  — В моих намерениях лежит искреннее желание доверять тебе, Гарри, ибо я осознаю, что без этого наше сотрудничество не может быть плодотворным. Однако твоя очевидная закрытость и нежелание отвечать мне взаимностью не оставляют иного выбора, кроме как подвергать сомнению твою искренность. Как я могу доверять, если ты не делаешь того же в ответ? Гарри провёл рукой по лицу, чувствуя, как наваливается усталость. Возможно, Реддл был прав.  — Я не обещаю, — выдохнул он. — Но попробую.  Реддл довольно кивнул и продолжил донимать его:  — Полагаю, первый жест искренности с твоей стороны мог бы заключаться в том, чтобы раскрыть мне свою фамилию. Ты не назвал её, когда мы встретились впервые, и я не могу не заметить, что это умолчание выглядит как недомолвка.  Реддл продолжал допытываться, и его настойчивость начинала раздражать. Гарри чувствовал, что тот хочет вытащить из него что-то важное, но он не мог позволить себе раскрыться. Поэтому он решил, что будет придерживаться своей легенды, даже если это означало, что он будет врать до самого конца. — Я же твоя совесть, помнишь? Какая фамилия?  Реддл тяжело вздохнул и произнёс, странно улыбаясь:  — Значит, твоя фамилия совпадает с моей. Гарри Реддл. Звучит неплохо, не находишь? Брови сами собой сошлись на переносице. Слова Реддла прозвучали так, будто тот уже присвоил его себе, как какую-то вещь, которую можно назвать своим именем. Это было неуютно, почти отвратительно. Гарри выдохнул и отвернулся, стараясь не показывать, как сильно это его задело. Девочка проснулась внезапно, без той постепенности, с которой просыпаются обычные люди. Её веки распахнулись, и она уставилась в потолок пустым, немигающим взглядом. Затем её голова начала поворачиваться в сторону Реддла, и Гарри почувствовал, как его кожа покрывается мурашками. Это выглядело как-то неестественно: её шея прогнулась сильнее, чем это было физически возможно.  Девочка слезла с его колен, и её босые ступни издали тихий, влажный звук, когда коснулись пола. Она подошла к Реддлу и остановилась перед ним. Они некоторое время молча смотрели друг на друга. Затем она подошла ближе и обняла его, прижимаясь лицом к мантии. Реддл не двигался. Он сидел, выпрямившись, и смотрел на девочку сверху вниз. Лицо ничего не выражало, но пальцы на палочке на секунду сжались сильнее. Он не оттолкнул малышку, но и не обнял в ответ. Лишь перевёл взгляд куда-то в стену, как будто это было не с ним. От этой картины в груди поднялось что-то странное и сложное. Она просто хочет, чтобы её обняли. Это же очевидно. Но он сидит как статуя, как будто боится, что если пошевелится, она взорвётся или что-то в этом роде.  Реддл медленно поднял руку. Гарри ожидал, что теперь тот точно оттолкнёт девочку, но нет. Он просто мягко её отодвинул. Малышка фыркнула, скрестила руки на груди и, задрав нос, развернулась и зашагала обратно. Она вернулась к Гарри и устроилась у него на коленях, как нашкодивший котёнок, который надулся на весь мир. Реддл недовольно отряхнул мантию, будто убирая с себя чужие эмоции.  Комната затихла. Гарри откинулся на стену и уставился в потолок. Мысли метались и сталкивались друг с другом, разбегались, как тараканы. Сознание заволокло туманом, веки отяжелели, и он провалился в темноту, даже не заметив, как это произошло.

***

Когда Гарри открыл глаза, комната выглядела иначе. Пыль исчезла, воздух стал свежим, и даже старые карты на стенах, казалось, приобрели более яркие цвета. Девочка сидела на стуле и весело болтала ногами. Реддл стоял у полки, перебирая какие-то предметы с таким видом, будто разгадывал головоломку, которая никак не поддавалась. Гарри потёр лицо ладонями и попытался собраться с мыслями. Как он мог уснуть рядом с этим психопатом? — Гарри! — раздался звонкий голос. — Ты проснулся! Девочка спрыгнула со стула и, не дав ему опомниться, налетела на него, как порыв ветра. Её руки обвились вокруг шеи, прижимая к себе. Чёрные волосы защекотали лицо, и Гарри почувствовал запах вишнёвого сиропа. Он осторожно отстранил её и заглянул в глаза. — Как тебя зовут? Девочка широко улыбнулась. Она сжала его щёку пальцами и с неожиданной силой ущипнула. — Ой! — Гарри поморщился, чувствуя, как кожа начинает гореть. — Ооо, моё имя? — она подпрыгнула на месте. — Я Мара! Красивое, правда? Оно значит «желанная». По крайней мере, так говорят. Гарри чувствовал, как по спине пробегает холодок. Что-то в этой девочке было не так. — Как ты здесь оказалась? — спросил он. — Где твои родители? Мара запрокинула голову и рассмеялась. Звук был похож на треск костей под ногами. Отсмеявшись, она вытерла выступившую слезу с уголка глаза и посмотрела на него с насмешкой. — Ай-яй-яй, спать во сне! — она покачала головой, как строгая учительница. — Ты пропустил всё самое интересное, оленёнок. Мы с маленьким фениксом уже всё обсудили. Теперь придётся догонять. Реддл стоял у полки и наблюдал за ними с нахмуренным лицом. Его пальцы замерли на одном из предметов. — Твоё прозвище, — протянул Реддл, и в голосе его послышалась ирония, — несомненно, обладает некоей метафорической привлекательностью, однако феникс, как известно, обретает новую жизнь лишь после гибели. Меня же, признаться, не привлекает перспектива умирать даже ради столь грандиозного возрождения.  Мара повернулась к нему и недовольно прищурилась.  — Ой, ты не знал? Все умирают, — она пожала плечами и закатила глаза, как будто объясняла прописную истину младшему брату. — И те, кто говорит, что они никогда не умрут, просто врут. Потому что так не бывает. Это как сказать, что не боишься темноты. Все боятся. Просто некоторые не признаются. Гарри перевёл взгляд на Реддла, ожидая реакции, но тот оставался спокойным.  — Твоя осведомлённость, — заметил он доверительно, почти по-дружески. — внушает определённое уважение, ибо столь глубокое знание природы вещей редко встречается у детей. Позволь мне спросить, Мара: кем ты являешься на самом деле? — Я та, кто я есть, — она скрестила руки на груди и топнула ногой. — Ты задаёшь слишком много вопросов, феникс. Мне уже надоела эта игра. Когда мне скучно, я начинаю... ну, ты не хочешь знать, что я делаю. Лучше бы спросил, сколько у нас осталось времени. — Что ж, я принимаю твои правила, Мара. — он слегка поклонился. — Сколько времени у нас осталось? И если ты так щедра, скажи, что именно произойдёт, когда оно закончится? — Вам стоит поторопиться. Время тает, как мороженое в жаркий день, а вы всё сидите. Если не поторопитесь, мне придётся придумать что-нибудь, чтобы развеселить себя. Её маленький палец, грязный и ободранный, вытянулся в сторону дальней стены с той настойчивостью, которая бывает у детей, когда они хотят, чтобы взрослые обратили внимание на что-то важное. Гарри уставился на только что пустую стену, где теперь красовались две высокие двери. Одинаковые, словно близнецы. Свет падал на них откуда-то сверху ровным, белым сиянием, и от этого дерево казалось неестественно гладким, как пластик дешёвых маггловских игрушек. — Обе ведут к пробуждению, — сказала она и зевнула, прикрывая рот ладошкой. — Но не одинаково. Выберите левую, и Томми проснётся в своей постели. А Гарри останется здесь, в этом сне, один. Выберите правую, и оба проснётесь, но ничего не вспомните. Мара отошла к стулу и забралась на него, свесив ноги. Она начала напевать что-то себе под нос, похожее на старинную колыбельную, которую Гарри никогда не слышал. — Ну, — он повернулся к Реддлу и засунул руки в карманы, стараясь выглядеть расслабленно. — Выбор очевиден. Мы оба просыпаемся и всё забываем, но зато никто не остаётся в ловушке. Реддл молчал. Его пальцы нервно постукивали по бедру. Гарри ждал, чувствуя, как его раздражение начинает расти. — Том? — переспросил он с опаской. — Позволь мне заметить, что забвение — это не освобождение, а скорее капитуляция перед неизвестностью. Мы имеем возможность сохранить знание, которое может стать решающим в нашем будущем. Отказаться от этой возможности, позволить памяти раствориться в пустоте — значит поставить под угрозу не только наше текущее положение, но и все будущие попытки понять природу этой ловушки. Это было бы не просто нецелесообразно — это было бы равносильно саморазрушению. Гарри моргнул. — Чего? Ты серьёзно предлагаешь оставить меня здесь?  — Твоя сила, Гарри, не подлежит сомнению. Ты доказал это неоднократно, и я не сомневаюсь, что ты сможешь найти выход из этого лабиринта, даже если я не буду рядом, — его лицо было открытым, даже дружелюбным, брови чуть приподняты в выражении искренней заботы. — Если что-то пойдёт не так, я буду помнить всё, что нам известно, и смогу вернуться за тобой с готовым планом. Это рациональный выбор, Гарри.  Гарри почувствовал, как его кулаки сжимаются. Он смотрел на Реддла и видел его расчётливый взгляд, в котором не было ни тени сомнения. — Ты хочешь оставить меня здесь, потому что я тебе мешаю, — заключил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы выбираем правую. Вместе. Точка. — он шагнул к двери и положил ладонь на её холодную поверхность.  — Ты готов пожертвовать собой ради других. — Реддл подошёл ближе, и его голос стал тише, но в нём послышалась сталь. — И сейчас требуется именно это. Ты остаёшься здесь, я запоминаю всё, и потом я тебя вытаскиваю. Это эффективно. — Это предательство, — выпалил Гарри, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Ты просто хочешь меня сплавить и не вернёшься. Том выдохнул с усталостью человека, который уже сто раз объяснял очевидное и не понимал, почему собеседник упорствует. Он поднёс пальцы к переносице и сжал её, будто пытаясь сдержать головную боль, которая вот-вот готова была прорваться наружу. Его веки прикрылись на секунду, и когда он открыл их снова, в глазах появилась какая-то обречённая решимость. Реддл двинулся с той пугающей скоростью, которая была свойственна ему в моменты, когда он переставал притворяться человеком. Он был у двери прежде, чем Гарри успел понять, что происходит, и его пальцы сомкнулись на ручке с той же уверенностью, с которой он сжимал палочку. Он потянул дверь на себя, но она не открылась. Он дёрнул её, пытаясь вырвать с петель, но она осталась неподвижной. Его плечи напряглись. Гарри не думал о том, что делает, когда бросился к Реддлу и схватил его за мантию, разворачивая к себе. Ярость душила изнутри.  — Ах ты! Вот так ты выполняешь свои обещания? Доверие, значит? А сам уже одной ногой в двери! Гарри схватил его за мантию, рванул на себя и с силой оттолкнул. Том врезался спиной в дверную створку, и его лицо на секунду исказила боль, когда лопатки встретились с твёрдой поверхностью. Мара сложилась пополам, и её смех ударил по ушам — высокий, пронзительный и почему-то пугающий. — Ой, не могу! — она вытерла выступившую слезу. — Вы такие глупые! Прямо как в детском саду, честное слово! Лицо Реддла, обычно такое непроницаемое, вдруг смягчилось. В глазах появилось выражение, которое Гарри никогда раньше не видел — что-то, похожее на заботу или нежность. — Твоё недоверие понятно, Гарри, но сейчас оно работает против нас. Я прошу тебя довериться мне не потому, что я хочу бросить, а потому что это единственный способ сохранить то, что мы уже узнали. Если мы потеряем память, мы потеряем всё. — Это лишь удобная возможность, чтобы я исчез из твоей жизни, как неприятное воспоминание, — огрызнулся Гарри.  Реддл покачал головой, сделал шаг ближе, и его голос стал тихим и доверительным, как у человека, который говорит с тем, кто стоит на краю пропасти. — Ты ошибаешься, Гарри. Я не хочу, чтобы ты исчез. Я вернусь за тобой. Ты же всегда веришь в лучшее в людях. Так что попробуй сейчас поверить в меня. Пожалуйста. Я даю тебе слово. Мара нетерпеливо начала постукивать пальцами по столу. — Тик-так, тик-так, — она раскачивалась на стуле, и её голос звучал с той же монотонной настойчивостью, что и звук старых часов. — Время не ждёт. Оно уходит, капля за каплей, и когда последняя упадёт, вы об этом пожалеете. Так что хватит спорить, а то я начну считать до десяти, и вам это не понравится. Гарри не знал, что произойдёт, когда время закончится, но был уверен, что это будет нечто ужасное. Он смотрел на Реддла и думал о том, что, возможно, никогда не узнает, был ли тот честен. Но они не могли продолжать спорить. Гарри глубоко вздохнул. Сердце билось всё быстрее, а пальцы похолодели. — Хорошо, — сказал он глухо. — Я соглашаюсь на левую дверь. Но если ты не вернёшься, Том, я найду способ выбраться сам. И сделаю так, что ты пожалеешь о том, что родился на свет. Реддл довольно улыбнулся.  — Ты не пожалеешь об этом, Гарри. Я вернусь. Мара захлопала в ладоши и подпрыгнула на месте. — Ура! Вы наконец-то решили! Гарри подошёл к левой двери. Они вместе взялись за холодную медную ручку и посмотрели друг на друга. В глазах Реддла была уверенность. В его собственных, он знал, было что-то другое. Похожее на страх. — Вместе. Гарри кивнул. Он сжал ручку и потянул дверь на себя. Дверь распахнулась, и пространство заполнил уже знакомый белый свет. Гарри зажмурился. Он почувствовал, как его тело начинает растворяться и услышал голос Мары, который донёсся откуда-то издалека, как эхо в пустом зале: — Прощайте, оленёнок и феникс. Мне было очень весело с вами. Вы такие забавные, когда спорите. Приходите ещё, если захотите поиграть. Всё перевернулось. Гарри перестал чувствовать ноги, руки, своё тело. Остались только свет и звук, который постепенно затихал, как будто кто-то медленно убавлял громкость. Через какое-то время он обнаружил, что лежит на спине. Сверху был балдахин из тёмно-синего бархата, расшитого серебряными звёздами. Гарри моргнул, чувствуя, как слезятся глаза. Он не застрял, а проснулся. И ничего не забыл. Гарри сел на кровати и провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали, пока он пытался осмыслить то, что произошло. Мара соврала. Значит это было испытание.  Испытание на доверие.  Испытание на способность прийти к компромиссу.