Глава семь.

Рука Роджера впилась в лодыжку Хлои, как стальные крючья, заставляя ту завопить. Острая и глубокая боль прожигала мышцы и кости. Его пальцы, сильные, несмотря на рану от топора и хриплое дыхание, были тисками, намертво прижимая ее к кровавому полу в прихожей. Запах его пота, крови и безумия ударил в ноздри. Старик хрипел, булькая кровью, скопившейся в горле. — Ты… никуда… не… Хлоя не думала. Она действовала. В кулаке, который сводила судорога, все еще была цепь с ключом. Тяжелый, ржавый, пропитанный потом и кровью Роджера медальон. Со всей силы, рванув рукой снизу вверх, она всадила его Роджеру в висок. Тусклый, влажный звук. Не громкий, но отвратительно окончательный. Роджер замер. Его единственный глаз (второй был залит кровью от удара медальоном) расширился от шока и непонимания. Хватка на лодыжке ослабла на долю секунды. Этого хватило. Хлоя дернула ногу на себя с отчаянной силой. Ощущение рвущейся кожи, что осталась под его ногтями, заставило ее закричать. Горячая кровь хлынула по щиколотке, смешиваясь с грязью и его кровью. Она не видела рану, только чувствовала жгучую боль и влагу, что стекала по ее ноге. Перекатившись через край люка, Хлоя рухнула вниз, в помещение, которое было полностью заполнено темнотой. Падение сопровождалось глухим ударом о сырую, холодную землю. Воздух вырвало из легких. Наверху, в прямоугольнике тусклого света, маячило лицо Роджера. Искаженное нечеловеческой болью и яростью. Висок был провален, темнея ужасающей впадиной, из которой сочилась алая жижа, смешанная с чем-то серым. Он зарычал, нечленораздельно, животно, протянув окровавленную руку к краю люка, пытаясь схватиться, спуститься, докопаться до нее. «Засов!» Хлоя отчаянно нащупала в липкой темноте рядом с люком холодный, ржавый металл — тяжелый стальной, вбитый в каменную стену. Входной засов. Шатенка потянула его на себя из последних сил. Механизм скрипнул, но поддался. Люк с грохотом захлопнулся, отрезая свет и лицо Роджера. БАМ! БАМ! БАМ! Кулаки обрушились на деревянную крышку сверху. Земля и бетон сыпались с потолка шахты мелким дождем. Голос Роджера, искаженный адской болью и бессильной яростью, прорвался сквозь толщу. — тварь! открой! я вырву тебя оттуда! я вырежу твой язык и засуну тебе в глотку! слышишь?! она умрёт первой! я знаю, где она! я знаю! я вырежу ей… Его слова захлебнулись приступом ужасающего кашля, переходящего в булькающий хрип. Удары ослабели, стали беспорядочными. Потом… наступила тяжелая, гнетущая тишина, прерванная лишь редким, хриплым, влажным всхлипом сверху. Хлоя прижалась к холодной, земляной стене шахты, дрожа всем телом. Адреналин отступал, обнажая всю глубину кошмара и боли. Лодыжка горела огнем — там, где его ногти впились и рвали, и там, где были старые кости, сломанные в капкане. Они напоминали о себе тупой, ноющей агонией. Живот пульсировал раной, каждый вдох отдавался спазмом. Ребра ныли от ударов и падений. Воздух в шахте был спертым, пахнущим сыростью, ржавчиной, плесенью и… железом — ее собственной кровью и кровью Роджера, капавшей сверху сквозь щели люка. Капля. Капля. «Я знаю где она». Слова висели в темноте, жгли сильнее любой раны. Откуда он узнал? Страшная догадка, холодная и тяжелая, как камень, упала в душу: ее похищение не было случайным. Роджер знал, кто она. Значит, знал и про мать. Мама… Мама! Паника, острая и слепая, сжала горло. Она должна была выбраться. Предупредить. Спасти. Тогда Хлоя и услышала. Смех. Тихий. Сухой. Беззвучный и при этом оглушительно громкий в абсолютной тишине шахты. Он шел не из люка. Он звучал из темноты. Из той черноты, куда вела шахта. Хлоя замерла, вжавшись в земляную стену, пытаясь разглядеть хоть что-то в кромешной тьме. Сердце бешено колотилось, угрожая вырваться из груди. Из темноты, плавно, без единого звука шага, выступила фигура. Джек. Он стоял в трех метрах от нее, прислонившись к гнилой деревянной подпорке. Его лицо... лицо было целым. Никаких ужасных ран, которые оставил Роджер в доме. Никакой крови. Лишь бледная, мертвенная кожа да глубокие тени под глазами, которые теперь казались просто черными провалами. Одежда была грязной, но целой. И он... он смотрел на нее. Ощущение его взгляда на теле, было таким же острым, как прикосновение. Холодок, идущий от него, достиг ее кожи, заставив мурашки побежать по спине. — Зачем? — выдохнула Хлоя, голос сорвался в шепот, полный ужаса и непонимания. — Ты... ты сказал про люк... Джек не ответил сразу. Он медленно оттолкнулся от балки и сделал шаг вперед. Его движение было неестественно плавным, как у паука. Холод усилился. — Побег? — Его голос был шелестом сухих листьев по камню, скрипом несмазанных петель. В нем не было ни боли, ни злости. Он усмехнулся, уголки губ дернулись вверх. Звук напомнил скрежет ножа по кости. — Это не побег. Это... подарок. Он шагнул еще ближе. Хлоя отпрянула. Садист протянул руку. Не для удара. Его холодный, жесткий палец коснулся ее окровавленной лодыжки, прямо над рваной раной от ногтей Роджера. Боль, острая и пронзительная, как удар током, прокатилась по всему телу, вырвав стон. Ощущение гнили, холода и бесконечной пустоты, проникающее через кожу прямо в кость. — Я показал тебе дверь, — прошептал он, его лицо склонилось к ее лицу. Дыхания не было. Только холод. — Потому что запертая добыча... слаще. Ты будешь ползти. Хромать. Гнить изнутри от страха и боли. Чуять мой запах в каждой тени. Слышать мой голос в шелесте ветра. — Его шепот стал тише, интимнее, ужаснее... — А когда ты сломаешься окончательно... когда будешь молить о конце... — его губы почти коснулись ее уха. Его слова впились в мозг, словно иглы. Хлоя рванула прочь с воплем. Напрочь забыв о боли, о ранах, обо всем. Она спотыкалась о камни, цеплялась за скользкие стены, падала, поднималась, снова бежала в черноту шахты, унося с собой леденящий ужас его слов. За спиной не было шагов. Не было дыхания. Не было ничего. Только чернота и стук сердца, что бил в виски и уши. Она оглянулась через несколько десятков шагов — Джека не было. Темнота была пустой. На том месте, где он стоял, валялся только его ржавый ключ на цепи, тускло поблескивая в полном мраке. Путь через оставшуюся часть шахты стал путешествием по аду на земле, а точнее, под ней. Свет. Сначала слабый, едва различимый, серый, вдали. Потом ярче. Холоднее. Воздух стал двигаться, свежим и становился влажным. Сквозняк свободы. Хлоя поползла быстрее, опираясь на руки, стиснув зубы, игнорируя вопли тела. Сломанная нога цеплялась за неровности, выворачиваясь под неестественным углом, но она не останавливалась. Она выползла к решетке. Старой, ржавой, местами погнутой. Через её прутья лился утренний свет. Свобода? Нет. Глубинный, животный страх, посеянный Джеком, кричал: "Ловушка! Конец игры!" Но выбора не было. Она должна была добраться до дороги. До мамы. Хлоя отчаянно ухватилась руками за нижние прутья решетки. Ржавчина осыпалась. Металл скрипел, но держался. Она подтащила к решетке обломок гнилой балки, встала на здоровую ногу, в то время как больная беспомощно волочилась, уперлась спиной в стену шахты и здоровой ногой в балку, создав рычаг. Собрав всю ярость, весь страх, всю остаточную силу, она толкнула решетку руками и толкнула ногой одновременно. Мышцы рук горели огнем, рана на животе рвалась от напряжения, гнойный запах усилился. Раздался пронзительный скрежет рвущегося металла, громкий треск ржавчины. Нижние прутья поддались! Образовался лаз, достаточно широкий, чтобы проползти. Свежий, одновременно прохладный воздух ударил в лицо. Хлоя жадно вдохнула его, выползая на берег. Серое небо, низкие тучи. Река, холодная и равнодушная. Лес, мрачный и молчаливый. Ни дома, ни Роджера. Только она. И боль. И страх. И адрес, выжженный в сознании. Она попыталась встать. Опереться на больную ногу. Острая, белая, ослепляющая боль пронзила тело. Кости в лодыжке хрустнули, сместившись еще больше. Здоровое колено подогнулось. Она рухнула на мокрые камни берега, сдавленно застонав. Левая нога была бесполезна. Окончательно. Кости внутри двигались под кожей при малейшей попытке напряжения. Она осмотрела себя в холодном свете зари: Рваная, грязная, пропитанная кровью, гноем и землей одежда. Багровая, чудовищно распухшая лодыжка. Грязная повязка на животе, из-под которой сочилась желто-зеленая жижа. Лицо, исцарапанное ветками, покрытое грязью и синяками. Она была похожа на труп, выброшенный рекой. На жалкое, сломанное существо. Ключ. Он все еще был зажат в ее кулаке. Грязный, липкий, холодный. Символ этого ада. Символ "подарка" Джека. Именно так он его назвал. Шатенка швырнула его в реку со всей ненавистью. Цепь блеснула на мгновение и пропала в воде с подобающим звуком. Дорога была ее единственной целью. К маме. Предупредить. Спасти. Хлоя перевернулась на живот и начала ползти. Волоча бесполезную ногу, отталкиваясь локтями и здоровой ступней. Каждый сантиметр по камням, потом по жесткой, колючей траве, потом по пыльной дороге был пыткой. Рана на животе терлась о землю, больная лодыжка цеплялась за кочки. Она оставляла за собой кроваво-гнойный след. Жар пылал внутри, озноб сотрясал тело. В глазах темнело. Она проползла, казалось, километр, но дорога была все такой же пустынной. Лес стоял стеной по обе стороны. Вдалеке она увидела силуэт. Высокий. Неподвижный. Смотрящий прямо на нее. Джек. Он стоял, заложив руки за спину, а после, будто с издевкой, махнул ей рукой. Как будто провожая. Потом развернулся и растворился среди стволов деревьев, словно его и не было. Сил больше не было. Слезы подкатили к глазам, заставляя их жечь. Девушка опустила голову на пыльную дорогу. Жар и боль затуманивали сознание. Потом наступила гробовая, всепоглощающая тишина. Путь домой был бесконечно длинен. А Джек... Джек уже шел своей дорогой. На Улицу Роз. Шестнадцать. Кажется, что игра только началась.