Глава восемь.

Тьма сгущалась, как чернильная вода, заполняя пространство между деревьями. Хлоя лежала на холодном асфальте, ощущая, как боль пульсирует в разорванной лодыжке, в ране на животе, в каждом сломанном ребре. Воздух был влажным и тяжелым, пропитанным запахом прелой листвы и железным привкусом крови. Где-то вдали, сквозь собственный шум в ушах, она услышала скрип тормозов. Грузовик остановился в нескольких метрах от нее. Фары, мутные и желтые, освещали дорогу, превращая ее в бледную полосу, уходящую в никуда. Дверь открылась с металлическим скрежетом, и на землю опустился мужчина. Его силуэт был массивным, небрежно очерченным в предрассветных сумерках. Он подошел медленно, словно оценивая ситуацию, и присел рядом, отбрасывая длинную тень. — Ты еще жива? — его голос был низким, хрипловатым, как будто годами выжженным сигаретами. Хлоя попыталась ответить, но вместо слов из горла вырвался лишь хрип. Она почувствовала, как его пальцы, грубые и мозолистые, приподнимают ее подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. Его глаза были холодными, почти пустыми, но в них читалось нечто большее, чем просто равнодушие. — Кто тебя так? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Он... — прошептала она, с трудом выталкивая слова. — Он знает, где моя мать... Мужчина замер на секунду, затем резко втянул воздух через зубы, словно что-то понял из ее лепета про адрес. — Улица Роз? Хлоя кивнула, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на знакомство с этим местом. Он не выглядел испуганным — скорее, настороженным, как человек, который уже слышал эти слова раньше. — Черт, — пробормотал он, затем резко подхватил ее на руки, не обращая внимания на ее болезненный стон. — Ладно, поехали. Он бросил ее на сиденье грузовика, и мир снова поплыл перед глазами. Двигатель заурчал, и дорога начала медленно уплывать назад. Хлоя прижалась к стеклу, чувствуя, как холодный металл давит на щеку. Лес за окном был черным, безжизненным, словно вырезанным из картона. — Как тебя зовут? — спросил он, не глядя на нее. — Хло...я... — Я Леон, — коротко представился он. Она хотела спросить, почему он помог ей, почему остановился, но сил не было. Вместо этого она закрыла глаза, позволяя боли и усталости накрыть себя с головой. Через некоторое время грузовик резко дернулся, остановившись у тротуара. Хлоя приоткрыла глаза — перед ней маячил знакомый силуэт дома с облупившейся краской на ставнях. Ее дома. Того самого, куда она переехала после того, как родители развелись, а мать, не выдержав вечных ссор, уехала к сестре в другой город. Леон глухо хлопнул дверью, обошел машину и распахнул пассажирскую сторону. — Держись, — пробормотал он, протягивая руки. Хлоя попыталась помочь ему, но сломанная нога отозвалась такой болью, что в глазах потемнело. Она вцепилась в его куртку, стиснув зубы, чтобы не закричать. — Ты уверена, что хочешь внутрь? — спросил он, оглядывая дом. Она кивнула в знак согласия. Куда же еще? Больницы она боялась — там начнутся вопросы, вызовут полицию, а потом, возможно, и родителей. Она не хотела доставлять им неприятности. Итак слишком много пережили. Леон тяжело вздохнул и понес ее к крыльцу. Дом был тихим, но свет в кухне горел. Хлоя зажмурилась — значит, мать здесь. Она приехала. Возможно, искала ее. Все как в том сне. Или просто не могла больше жить вдали, несмотря на все обиды. Леон постучал. Тишина. Он постучал снова, уже сильнее и за дверью послышались шаги. Хлоя почувствовала, как у нее перехватывает дыхание. Дверь распахнулась. На пороге стояла мать. Она выглядела старой. Глаза запавшие, волосы, всегда аккуратно уложенные, теперь торчали небрежными прядями. На ней был тот самый растянутый свитер, который Хлоя всегда воровала у нее из шкафа. — Хлоя... — ее голос дрогнул. Мать не бросилась к ней. Не зарыдала. Она просто замерла, уставившись на дочь, как будто не веря, что та здесь, в таком состоянии, в ее руках. — Она еле жива, — резко сказал Леон. — Нужен врач. Мать медленно кивнула, отступая в коридор. – Вносите ее... Леон шагнул внутрь, и Хлоя почувствовала запах дома — пыль, старое дерево, слабый аромат лаванды, который мать всегда добавляла в стирку. Ее опустили на диван. Женщина тут же наклонилась, дрожащими руками касаясь ее лица, шеи, плеч — будто проверяя, настоящая ли она. — Что с тобой случилось? — прошептала она. Хлоя хотела ответить, но вместо слов из горла вырвался только хрип. — Она почти не может говорить, — сказал Леон. — Ее кто-то держал... Может, бил. Нога сломана. Мать резко подняла голову, рассматривая мужчину с хмурым взглядом. — Кто сделал это? Леон пожал плечами. — Не знаю. Нашел ее на дороге. Мать закрыла глаза на секунду, затем резко выпрямилась. — Я вызову скорую. Хлоя слабо кивнула, а мать повернулась к Леону. — В любом случае, спасибо вам. Он молча кивнул, затем бросил взгляд на Хлою. — Удачи. После чего вышел. Дверь закрылась. Мать опустилась рядом на колени, осторожно касаясь ее волос. — Я так боялась... — ее голос дрожал. — Три дня... Три дня я не знала, где ты. Хлоя закрыла глаза. Она не хотела этого. Не хотела, чтобы она видела ее такой. Не хотела, чтобы та знала, что она пропадала. Но теперь все равно. Теперь она дома. И боль, наконец, можно было не скрывать. Мамины руки дрожали, когда она осторожно приподняла край Хлоиной футболки, чтобы осмотреть рану на животе. Губы ее сжались в тонкую белую линию при виде желто-зеленого гноя, сочащегося из-под корки запёкшейся крови. — Боже правый... — прошептала она, и в голосе впервые зазвучала та самая материнская твердость, которую Хлоя не слышала с тех пор, как родители развелись. — Ванна. Сейчас же. Хлоя попыталась протестовать, но мать уже подхватила ее под мышки, заставив вскрикнуть от боли. — Терпи. Вода была почти кипятком. Мать растирала ее спину жесткой мочалкой, смывая слои грязи, крови и пота. Хлоя стиснула зубы, чтобы не кричать, когда мыльная пена заполнила рваные раны на лодыжке. — Кто это сделал? — спросила мать, вытирая ей спину полотенцем. Голос ровный, но пальцы впиваются в плечи Хлои слишком сильно. — Не знаю, — Хлоя отвела глаза. — Как ты... почему ты здесь? Мать на секунду замерла, затем резко встала, швырнув окровавленное полотенце в раковину. — Ты не отвечала на звонки. Три дня. Я звонила в полицию, в больницы... — ее голос дал трещину. — Вспомнила твой дневник, о том, что ты ходила в лес неподалеку. Потом узнала о том, что произошло ночью у твоего дома. Хлоя вздрогнула. Значит, мать рылась в ее вещах. Раньше это вызвало бы скандал, но сейчас она лишь потупила взгляд. Мария, так звали ее мать, достала из шкафа старую аптечку и принялась обрабатывать раны. Спирт горел как адское пламя. — Нога сломана, — констатировала она, ощупывая распухшую лодыжку. — Нужен хирург. — Только не врачи! — Хлоя дернулась, чуть не опрокинув тазик. — Они вызовут полицию, будут вопросы... — Ты предпочитаешь остаться калекой? — мать вдруг ударила кулаком по столу. Бутылка с йодом упала, оставив на линолеуме кроваво-коричневый след. — Посмотри на себя! Молчание повисло между ними, густое, как вата. — Ладно, — наконец сказала мать. — Но завтра же едем к отцу Дженн. Он... он не станет спрашивать лишнего. Хлоя кивнула. Клинт, отец ее лучшей подруги, а также по совместительству бывший военврач, живший в конце улицы, действительно был их единственным вариантом. Мать помогла ей добраться до кровати. Простыни пахли лавандой — старым маминым средством от бессонницы. — Спи, — коротко сказала Мария, гася свет. Но когда дверь закрылась, Хлоя услышала, как за ней раздаются глухие всхлипывания. Она лежала, уставившись в потолок, и думала о том, что где-то там, в лесу, остался ржавый медальон на цепи. И что тот, кто ее похитил, возможно, еще жив. За тонкой стеной мать плакала в подушку — тихо, чтобы не услышала дочь. Тишину ночи на Улице Роз разорвал не крик, а звук — глухой, влажный, отчаянный. Хлоя проснулась от того, что ее собственное тело выгнулось дугой на кровати. Спазм, острый и невыносимый, пронзил живот, вырвав из горла стон, больше похожий на хрип умирающего зверя. Она вцепилась пальцами в простыню, почувствовав, как что-то внутри рвется, разливаясь по внутренностям жгучей, гнилостной волной. — Ма... — попыталась она позвать, но язык был ватным, рот — сухим и горьким. Липкий пот заливал глаза. Жар пожирал ее изнутри, озноб сотрясал снаружи. Рана на животе пульсировала, будто живой, злой пульс. Сквозь тонкую ткань ночной рубашки проступило мокрое, теплое пятно, расползающееся с пугающей скоростью. Запах. Сладковато-приторный, отвратительно знакомый. Гной. Еще больше гноя. Дверь распахнулась. Мать, бледная как полотно, с растрепанными волосами, ворвалась в комнату. Ее глаза, широко раскрытые от ужаса, мгновенно нашли кровавое пятно. — Хлоя! Господи, что... — Она сорвала одеяло. И замерла. Рубашка пропиталась желто-зеленой жижей, смешанной с алыми прожилками свежей крови. Опухоль вокруг раны стала багровой, лоснящейся, размером с кулак. Кожа вокруг нее была горячей на ощупь, натянутой до предела. — Нет... Нет, нет, нет! — Мать заломила руки. — Сейчас же! Стоун! Сейчас же! Мысли Хлои плыли. Стоун... Старый доктор... Отец Дженн... Конец улицы... Казалось, километры. Как она туда доберется? Как ее понесут? Боль снова накатила волной, заставив ее закусить губу до крови. Мир померк. Путь к дому доктору превратился в кошмар наяву. Мария, сжав зубы до скрежета, волокла Хлою, почти терявшую сознание, под мышками. Сломанная нога безжизненно болталась, каждый толчок о землю отдавался в мозгу белым светом боли. Хлоя стонала, захлебываясь собственной слюной, чувствуя, как кроваво-гнойная дорожка тянется за ними по пыльной дороге. Казалось, весь мир сузился до этого невыносимого мучения, до хриплого дыхания матери, до темных окон домов, мимо которых они ползли. Дверь в дом Марченко была не заперта. Женщина ввалилась внутрь, едва не сбив с ног самого старика, который стоял на пороге кухни в растянутом свитере и стоптанных тапочках, с кружкой в руке. — Генри! Помогите! — Голос матери сорвался на визгливый крик. Стоун, человек сухопарый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, но с острыми, как у хищной птицы, глазами, мгновенно оценил ситуацию. Кружка с чаем полетела в раковину. — Несите на кухню! Стол! Быстро! — Его голос, обычно тихий, прозвучал как удар хлыста. Хлою буквально бросили на широкий кухонный стол, застеленный клеенкой. Холод поверхности обжег кожу. Свет мощной лампы, которую старик дернул над столом, ударил в глаза, ослепляя. Она зажмурилась, слыша, как он что-то резко приказывает матери: «Кипяток! Чистые тряпки! Ножницы! Спирт! Все, что есть!» Потом его руки, сильные и точные, несмотря на возраст, начали резать ткань рубашки вокруг раны. Хлоя взвыла, когда холодные ножницы коснулись воспаленной кожи. Стоун игнорировал ее крик. Его лицо было каменным, сосредоточенным. — Абсцесс, — пробормотал он сквозь зубы. — Прорвало внутрь. Сепсис на пороге. Боже, дитя, что они с тобой сделали... Мария, вернувшись с охапкой тряпок и бутылкой спирта, увидела обнаженную рану при ярком свете и вскрикнула, прикрыв рот. Это была не просто дыра. Это было пульсирующее, багрово-черное чудовище, извергающее потоки зловонного гноя, смешанного с сукровицей. Края раны были изорваны, воспалены, кожа вокруг — мертвенно-синей. — Держи ее! — приказал старик женщине. — Крепко! За плечи! Не дай дернуться! Мать, рыдая, бросилась к голове дочери, вцепившись ей в плечи. Хлоя почувствовала ее слезы, капающие на лицо. В этот момент на пороге комнаты оказалась худощавая девушка, волосы которой больше напоминали шерсть овечки, такие же кудрявые, но золотистые. Она была заспанной и пришла на крики. Дженн. Глаза в тот же момент сузились, рассматривая то, в каком состоянии на столе лежит ее подруга. Подступили слёзы. — Нет! Не надо! — завопила Хлоя, когда Стоун взял в руки длинный пинцет и протер его спиртом. — Пожалуйста! — Молчать! — рявкнул старик. — Хочешь жить — терпи! Боль, когда пинцет вошел в рану, была запредельной. Хлоя заорала, выгибаясь, но мать держала ее с силой отчаяния. Генри работал быстро, жестоко, но точно. Он расширял рану, выпуская наружу потоки густого, зеленоватого гноя со сгустками омертвевших тканей. Запах заполнил кухню, заставляя Марию давиться. Старик вытаскивал инородные кусочки, промывал рану физраствором из большого шприца. Каждое касание, каждое промывание было новым витком ада. Хлоя билась в истерике, ее крики смешивались с рыданиями матери и хриплым дыханием Стоуна. — Глубже... — бормотал он. — Гнойник ушел глубоко. Вижу капсулу... Держи крепче! Внезапно он сменил пинцет на скальпель. Холодный блеск стали мелькнул перед затуманенными глазами Хлои. — Нет! — закричала она в последний раз, перед тем как лезвие вонзилось в воспаленную плоть. Ощущение разрезаемой кожи, мышц... Невыносимо. Темнота снова начала затягивать ее, но новая, еще более жгучая боль вернула сознание. Стоун вскрывал гнойную капсулу. Реки гноя хлынули на клеенку, на его руки, с характерным булькающим звуком. Мария отвернулась. Ее стошнило в угол. Когда адская процедура очистки раны закончилась, Хлоя лежала на столе, без сил, вся в холодном поту, дрожащая мелкой дрожью. Боль никуда не делась, но теперь она была тупой, всеобъемлющей, фоном к полному истощению. Генри, весь в крови и гное, промывал рану антисептиком. Рана стала страшной дырой, но теперь она была чистой, розовой по краям, хоть и ужасающе глубокой.