Глава девять.

— Теперь нога, — сказал Стоун хрипло, вытирая руки тряпкой. Его лицо было серым от усталости. — Перелом открытый, со смещением. Кости видны. Воспаление дикое. Риск гангрены огромен. Взгляд Генри упал на стоящую на пороге дочь, глаза которой были наполнены ужасом. — Почему не спишь? — Он лишь раздраженно поправил очки и выдохнул. Мария, бледная, с красными от слез глазами, подошла ближе, глядя на уродливо вывернутую, почерневшую лодыжку дочери. — Что... что делать? — прошептала она. — Пытаться собрать, — Стоун, осторожно касался обломков кости, торчащих из рваной раны. Хлоя слабо застонала. — Но шансы... — Он покачал головой. — Ампутация ниже колена может быть единственным шансом спасти жизнь, если начнется некроз. Сейчас нужно репозиция, жесткая фиксация, тонны антибиотиков. И молитва. Он приступил к ноге. Эта боль была другой — глубокой, костной, ломящей. Стоун, с помощью матери, пытался совместить осколки. Хруст костей, его сдавленные команды, крики Хлои — все слилось в единый кошмарный гул. Ей вкололи что-то обезболивающее прямо в рану, но это лишь слегка притупило агонию. Фиксация шинами из подручных материалов — толстых палок и бинтов, пропитанных спиртом и йодом — была пыткой. Через время они лежали на полу в гостиной Стоуна, на матрасах, брошенных стариком. Хлоя — в полузабытьи, под действием сильного антибиотика и обезболивающего, которое Генри достал из своих старых запасов. Мария сидела рядом, неотрывно глядя на дочь, ее лицо было опустошенным, руки сжимали и разжимались на коленях. Стоун мыл руки в кухне, гремя посудой. Дженн рассматривала свою Хлою. Глаза заливались горькими слезами, пока ее рука легонько, лишь кончиками пальцев касалась бледной кисти своей исчезнувшей подруги. Внезапно снаружи донесся рев мотора. Грубый, знакомый. Грузовика. Сердце Хлои бешено заколотилось даже сквозь туман лекарств. Мария встрепенулась, подошла к окну. Мать выглянула в щель между занавесками. На улице, перед домом Стоуна, стоял тот самый ржавый грузовик. Из кабины вышел Леон. Он выглядел еще более мрачным, чем прежде. В одной руке он держал ружье — старое, но грозное охотничье двуствольное ружье. Во второй — увесистый рюкзак. Он не стал стучать. Просто толкнул дверь ногой и вошел. Его взгляд сразу нашел Хлою на матрасе. Что-то промелькнуло в его каменных глазах — не жалость, нет. Скорее, холодная ярость. — Услышал крики, — сухо сказал он, бросая рюкзак на пол с глухим стуком. — Думал, тут режут кого. — Его взгляд скользнул по забинтованному животу Хлои, по страшной шине на ноге. — Ну, это все объясняет. Генри вышел из кухни, вытирая руки. Он окинул Леона оценивающим взглядом, остановился на ружье. — Охотник? — Бывалый, — коротко ответил Леон. Он открыл рюкзак. Внутри были банки с тушенкой, пачки сухарей, бутылка воды, коробка патронов, рулон чистой марли, бутылка самогона и... коробка с антибиотиками, более современными, чем те, что были у Стоуна. — Знакомый фармацевт. Должен. — Спасибо, — хрипло сказала мать. — Но почему... зачем вы вернулись? Леон не сразу ответил. Он достал бутылку самогона, отпил из горла, закусил сухарём. Потом посмотрел прямо на Хлою. — Нашел кое-что на дороге. Там, где тебя подобрал. — Он полез во внутренний карман куртки и вытащил... ржавый медальон на цепи. Тот самый. Но теперь он был чистым, как будто его оттерли. — Выпал у тебя, когда я тащил в грузовик. Заметил позже. Хлоя почувствовала, как леденеет кровь. Она же выбросила его в реку... Как он...? — Не мой, — прошептала она. Леон перевернул медальон. На обратной, тщательно отчищенной стороне, был выгравирован не символ, а адрес. Тот самый. Улица Роз, 16. И маленькая, едва заметная метка: перевернутый крест. — Его вещь? Он знал, куда ты побежишь. — Леон бросил медальон на пол рядом с матрасом. Он звякнул зловеще. — Он жив. И он придет. За тобой. И за тем, кто помог. Тишина повисла густая, как смола. Даже дыхание Хлои казалось оглушительно громким. Генри медленно опустился на стул. Мария закрыла лицо руками. Леон взял ружье наиготовку, проверяя затвор. Звук щелчка был громким, как выстрел. — Почему ты...? — начала мать, но Леон ее перебил. — Потому что она не первая, кого я нашел в тех лесах. — Он посмотрел на Хлою. В его взгляде не было жалости. Была решимость. И что-то еще... что-то темное, знакомое с болью. — Ты выжила там. Значит, шанс есть. Но теперь он знает, что ты здесь. И он придет ночью. Всегда приходят ночью. Он отставил ружье, достал из рюкзака тушенку и нож. Стал вскрывать банку. — Ешьте. Обоим. Силы понадобятся. — Он кивнул на Хлою и ее мать. — А я пока проверю двери и окна. И подумаю, где лучше устроить засаду. Леон встал и направился к входной двери, его тяжелые шаги гулко отдавались в тишине дома. Голос Стоуна разрушил тишину. — Это обязательно делать все, в моем доме. Напоминаю, у меня жена и двое детей, мне не нужны неприятности. — он говорил спокойно, кивая головой в сторону растерянной Дженн, что смотрела на все происходящее через призму незнания. Звук шагов затих. — А вы хотите остаться здесь одни? Весь дом уже пропитан их запахом, и не думаю, что если они придут и не найдут ее здесь, будут очень рады. Генри замолчал. Хлоя смотрела на его широкую спину, на ружье в его руке. Страх сжимал горло, но сквозь боль и жар впервые пробилось что-то еще — крошечная искра необъяснимого доверия. Или предчувствие? Он же вернулся. Не бросил. Мария молча подошла, взяла банку тушенки и ложку, которую протянул Леон. Ее руки все еще дрожали, но в глазах появился стальной блеск. Она опустилась рядом с дочерью. — Ешь, Хлоя, — сказала она тихо, но твердо. — Нам нужны силы. — Она поднесла ложку с мясом к губам девушки. За окном сгущались сумерки. Улица Роз погружалась в тишину, но это была тишина перед бурей. Леон щелкнул затвором ружья еще раз, проверяя патроны. Звук эхом отозвался в напряженном воздухе комнаты. Он пришел за ними. И они будут ждать. Раненая девушка, ее мать, старый врач с его дочерью и мрачный водитель с ружьем. Медальон со знаком лежал на полу, тускло поблескивая в свете лампы, как глаз ненавистного врага. Ночь только начиналась. И игра в выж ивание вступала в самую жестокую фазу.