I

— Мама, что ты вытворяешь! Шопен в нашем доме! Какой будет скандал, когда все узнают! Я не смогу появиться в обществе: должна буду сгореть от стыда, выслушивая перешёптывания на каждом углу. — Я самая скандальная женщина Франции — ты забыла, дорогая? Пока лакей переносил из экипажа в дом бесчисленное количество вещей, привезённых вместе с ворчащим Шопеном, Соланж крутилась по гостиной, будучи вне себя от злости на мать. Аврору, кажется, её истерика нисколько не тревожила. Она раскинулась на подушках софы и безмятежно покуривала длинную сигару. К ним бесшумно спустился Морис, с недоумением оглядывая происходящее. — Сынок, тебе тоже есть что сказать о поведении твоей матери? — рассмеялась женщина. — Признаться, я удивлён не меньше Соланж, но думаю, что не имею права вмешиваться, — растерянно ответил юноша. — Морис, глупец, наша семья будет опозорена! — зашипела ему сестра. — Не переживай, дочка, я заблаговременно вас опозорила, ещё когда разводилась с вашим отцом. Соланж закатила глаза. Ей всегда было тяжко понимать характер матери и мириться с её эпатажем, хоть она и старалась. Но привести в дом любовника, вот так открыто, на суд всей округи!.. Любовник, тем временем, тоже прошёл в гостиную. Его нахмуренный лоб выдавал извечную усталость от всего, включая саму жизнь, а мертвецкая бледность — перенесённую чахотку. Соланж отметила про себя, что мужчина выглядел достаточно симпатично для своих лет. Ещё бы — все талантливые люди в своей мере красивы, а слава, идущая по европейской карте впереди них, добавляет внешности ещё больше шарма. — Фредерик, дети утверждают, что мы позоримся, и все нас будут осуждать, — снова начала шутить Санд, продолжая выпускать клубки дыма. Шопен раскашлялся, непонятно, по-настоящему или притворно. Санд убрала сигарету. Морис потянулся было пожать мужчине руку, но тот был слишком занят своим кашлем. «Ну точно чахоточный, Господь меня прости! — подумал юноша, — И как с ним тут жить под одной крышей?» — Прошу прощения, — наконец заговорил Фредерик, — погода сегодня такая, не даёт мне грудная клетка покоя. Что касается «позора», пусть думают, что хотят. Наши… отношения, они длятся уже достаточное время, чтобы устать скрываться и делать вид, что мы «приличные люди», когда мы вообще неприличные, потому что «приличные» в подобную связь не вступали бы и подавно. «Зануда», — решил Морис. «Какой глубокомысленный человек…» — подумала про себя Соланж. С каждым днём проживания музыканта подле матери, девушка всё меньше понимала, как такие разные, непохожие друг на друга люди могут любить друг друга. Она часто по вечерам выходила на балкон второго этажа, откуда могла наблюдать зимний сад на первом. Оттуда лились меланхоличные, но такие красивые мелодии фортепиано, а иногда слышался твёрдый голос матери, читающей вслух свои рукописи. Шопен играл, а Жорж стояла, прислонившись к его инструменту, словно погружённая в транс, покачивала головой и рукой в такт музыке. Один раз Соланж заметила цветы, вплетённые в чёрные полураспущенные волосы матери, и её сердце защемило внезапным отвращением, которого она и сама испугалась. Цветы в причёске! В её-то возрасте! Она старалась больше не смотреть на мать. Её внимание полностью поглощал Фредерик. Его тёмные волосы, зачёсанные назад от высокого выпуклого лба, грустный взгляд, длинные тонкие пальцы, бесконечно перемещающиеся по клавишам, волновали юную, неискушённую душу Соланж. Ей казалось несправедливым, что такой ещё молодой и красивый мужчина состоит в любовниках её странной матери. Шопен со временем, сам того не зная, стал занимать почти все мысли девушки, даже собственное возможное замужество её мало волновало. Она испытывала к ним с Авророй нечто похожее на ревность, но утешала себя тем, что их отношения похожи больше на связь матери с сыном, нежели влюблённых мужчины и женщины. Морис, который догадывался о её притязаниях, только качал головой, повторяя, что это двойной, ужасный мезальянс. Одним днём Соланж удалось остаться наедине с Шопеном. Морис, Жорж и её воспитанница отсутствовали, а музыкант сидел в зале, утопая в кресле и протянув ноги на табурет с подушечкой, с неизменно недовольным лицом. Она не решалась войти, боясь, что при встрече с волнующим её сердце мужчиной позабудутся все слова. Его чуткий музыкальный слух услышал, что кто-то переминается в дверях. — Соланж, это ты? — он выглянул из-за кресла. — Проходи. Девушка выдохнула и решительно, стараясь держаться как можно более непринуждённо, прошла в комнату. — Я боялась вас потревожить, Фредерик, — томно сказала она, — за завтраком вы выглядели так, будто сегодня плохо себя чувствуете. — Благодарю, мне всегда плохо, — буркнул мужчина в ответ. Немного тишины. — Огюстина выматывает мою и без того истрёпанную душу, — снова пожаловался он. — Аврора точно помешалась на этой девчонке. Соланж утвердительно закивала, радуясь, что у неё есть хоть какая-то точка соприкосновения с Шопеном — неприязнь к нищей родственнице. — Мама славится защитницей униженных и оскорблённых. Того и гляди, всех бедняков с улицы приведёт. Неожиданно и для самой спросила: — Фредерик, вы любите мою мать? Мужчина растерянно посмотрел на неё, но промолчал. — Скажите, что нет, вы не можете её любить! — Это ещё почему? — Вы совсем разные! Вы… вы такой… тонкий, чувственный, глубокий человек… А моя мать жёсткая, прямолинейная, вызывающая! Вы для неё больше сын, чем муж! — Я ведь ей и не муж, — усмехнулся Шопен. — Почему вы не женитесь, если любите друг друга? — Соланж, ты будто не дочь своей матери. По её мнению, любовь и брак, каковым он представляется в нашем обществе, имеют между собой мало общего. — А вы могли бы жениться на другой женщине? — не унималась Соланж. — Нет. — Почему же, Фредерик? — Я ближе к смертному одру, чем к брачному ложу, Соланж. И не говори плохо о своей матери — несмотря на то, что внешне она сильный и твёрдый человек, сердце у Авроры трепетное и чуткое. Я уважаю то, кем она смогла стать, хоть и, признаюсь, первое впечатление было шокирующим. В какой-то степени она даже больше мужчина, чем я. — Вы находите верным, что женщина занимает роль мужчины? — Я нахожу верным то, что каждый живёт так, как он считает нужным. Аврора была рождена, чтобы стать Жорж Санд, это её судьба. Оставаясь Дюдеван, она бы зачахла ещё много лет назад. Соланж не удавалось расположить к себе Шопена ближе, нежели как просто возлюбленного матери. От тоски и невозможности найти счастья с любимым мужчиной, она вышла замуж за первого подвернувшегося парня, чем привела в ужас мать. Но дочь никак не могла позволить ей жить по-своему. Соланж вела открытую войну против Огюстины, заручившись поддержкой Шопена. Санд не забывала указывать и дочери, и возлюбленному, что это не их дело. Скандалы в доме участились, доходило и до драк. Казалось, крыша была готова обрушиться на их головы. Шопен со своей тонкой душевной натурой не выдержал первым. «Я ухожу, Аврора, жить мне здесь больше невыносимо», — однажды произнёс он. Жорж не смогла его удержать. Соланж, которая приложила к этому немало усилий, тихо радовалась и потирала руки, что Фредерик порвал с её матерью. — Дитя, которое я выкормила своим молоком, готово кинуть меня на растерзание диким животным, — возмущённо причитала писательница. — Соланж, неблагодарная, за что ты рушишь мою жизнь? — Мама, — как всегда тихо вмешался Морис, — боюсь, это только мои догадки. Но сестра словно всегда ревновала вас к Шопену. — Скорее, наоборот, — горько усмехнулась Санд. — Мать, дочь и мужчина возрастом между ними — какая отвратительная, пошлая драма.