2. Грех

      Недостатки есть у всех: у кого-то огромные, зияющие, у кого-то крошечные, прячущиеся в складках души. Дэвид знал это лучше всех. Знал не разумом, кожей, нервами, внутренним звериным чувством. Он чувствовал чужие пороки так же ясно, как тепло или холод.       Сначала было лишь лёгкое головокружение, затем жар, который поднимался от позвоночника. Он думал, что это страх, адреналин, нормальная дрожь в момент, когда происходит невозможное.       А потом все изменилось и мир раскрылся.       Он видел, как тянется к женщине похоть, как сгущается за спиной мужчины раздражение, как застывшая давняя обида вибрирует в воздухе. Люди больше не были людьми — они были ходячими сосудами эмоций.       А у него самого внутри осталась одна-единственная нота. Всего одна.       Зависть.       Она сидела в нём раньше — маленькая, тихая, ручная. Он всегда носил её с собой: в горле, в сжатых зубах, в постоянном ощущении, что он достоин большего, но почему-то получает меньше. Она была его голосом, заставляющим двигаться вперёд. Единственный друг и единственная опора.       Теперь она расправила крылья.       Он помнил, как это случилось: поиск колье, ожившая статуя, разговор и вот он уже в большом городе, изменившийся.       Теперь он уже не человек, который чувствует зависть. Он — зависть, которая носит кожу человека.       Дэвид стоял в тени и наблюдал. Стелла уверенной походкой приблизилась к мужчине. Её пальцы теребили кончик шарфа, взгляд скользил по вечернему городу — оценивающий, владеющий. Этот взгляд, полный безмятежной отстранённости, был притягательнее любой улыбки.       Первый мужчина, тот, что был с ней, ловил каждое её слово, его поза кричала о желании понравиться. Стелла коснулась его пальца — быстрый, ничего не значащий для неё, но обжигающий для него жест. И тут же отстранилась. Этот контраст был идеальным ядом. Мужчина, словно на нити, последовал за ней.       И тут взгляд Дэвида нашёл второго. Тот стоял в нескольких шагах, прикованный к месту. Он не просто смотрел — он впитывал. В его поле, которое Дэвид чувствовал кожей, клубилось не просто восхищение. Это была горечь. Жгучее, обидное осознание того, что эта женщина, этот момент, эта возможность — не для него. Он видел, как другой мужчина уводит её, и в его душе зрело не «хочу», а «почему не я?».       Стелла же, прежде чем скрыться из виду, на мгновение встретилась взглядом со вторым мужчиной. Не с вызовом, не с приглашением. С лёгким, почти научным любопытством, будто отмечая его реакцию. И этого было достаточно. Дэвид усмехнулся. Его клиент, теперь настала его очередь проявить себя.       — Добрый вечер, — мягко улыбнулся незнакомцу Дэвид.       — Добрый, — машинально ответил мужчина, не отрывая взгляда от пустоты, где только что была Стелла. Дэвид коснулся его эмоционального поля — лёгким, почти любящим движением. Похоть смешалась с завистью, и вместе они заструились так красиво, что у Дэвида закружилось в груди.       Вот оно — его стихия.       Он чувствовал вкус чужих эмоций на языке, сладкую тяжесть на нёбе. Зависть переливалась медью и дымом. Он мог различить её оттенки: свежая — как утренний ветер, старая — как влажный камень, яростная — как ржавчина. Этот мужчина был полон свежей, молодой, только что проклюнувшейся зависти.       — Она смотрела на тебя, — тихо сказал Дэвид. — Ты видел? Не на него. Он для неё просто шум. Она ждала, что ты сделаешь шаг.       Мужчина моргнул, испугавшись собственной мысли.       — Я… я не…       — Думаешь, — произнёс Дэвид. Не обвиняя. Констатируя.       — Несправедливо, когда твоё место занимает кто-то другой. Правда?       Он накрыл его ладонь своей. Раньше голос в голове направлял его, теперь он сам стал этим голосом.       — Ты заслуживаешь большего. Докажи… что ты лучше.       — Как?..       — Ты знаешь ответ, — тихо сказал Дэвид. И отпустил.       Мужчина кивнул, подчиняясь чему-то, что давно зрело внутри него. Его взгляд стал острым, хищным.       Дэвид взмыл вверх — не крыльями, а намерением, той новой тяжёлой силой, что пульсировала в его теле. Крыша приняла его легко. Он смотрел сверху, как мужчина (Дэвид мысленно уже назвал его «Клиентом») не просто пошёл следом. Он рванулся с места, как заведённый, его движения стали резкими, угловатыми. Не найдя подходящего оружия, он набросился на мужчину с кулаками.       — Эй, друг, успокойся... – попробовал остановить его второй.       Но «Клиент» уже не слушал. Он врезался в него плечом, как таран, отшвырнув от Стеллы. Тот, не ожидавший такого напора, грузно шлёпнулся на мокрый асфальт. —        Ты думаешь, ты лучше меня? — прошипел «Клиент», его лицо, всего минуту назад потерянное, теперь было искажено маской первобытной ярости. Он не дрался — он избивал. Его первый удар, неуклюжий, но полный дикой силы, пришёлся в ребро лежащему. Раздался глухой, мокрый звук, и мужчина на земле издал короткий, захлебывающийся выдох.       Стелла отпрыгнула назад, её глаза расширились, но не от страха, а от острого, почти клинического интереса. Она прижала ладони ко рту, но не закричала.       Второй удар. «Клиент», оседлав своего соперника, бил его кулаком в лицо. Не в челюсть — в переносицу. Хруст ломающегося хряща был отвратительно громким в вечерней тишине, похожим на звук ломаемой сырой ветки. Кровь хлынула из носа, алая и густая, заливая рот и подбородок. Мужчина под ним захрипел, захлёбываясь собственной кровью, его руки беспомощно забились, пытаясь оттолкнуть агрессора.       Но «Клиент» уже не останавливался. Он был инструментом, и зависть вела его руку. Третий удар. Четвёртый. Это уже не было кулаком — это было молотильное движение, от которого голова жертвы дёргалась и отскакивала от асфальта с мягким, тупым стуком. Дэвид смотрел сверху, с крыши, и его дыхание стало глубже. Он не просто видел — он чувствовал. Каждый удар отдавался в нём сладкой, тяжёлой волной. Боль жертвы была густой и тёплой, как суп. Гнев и отчаяние «Клиента» — едкими, как ржавое железо. А над всем этим, пьянящим и всепоглощающим, витал чистый, медный пар зависти. Он был дирижёром этой кровавой симфонии, и он слышал каждую её ноту.       Внизу «Клиент», залитый кровью и потом, на мгновение замер, его грудь судорожно вздымалась. Он посмотрел на свои окровавленные костяшки, на распухшую кожу, словно впервые видя их. Затем его взгляд упал на лежащее бездыханное тело. Лицо жертвы было превращено в кровавое месиво, один глаз заплыл, второй смотрел в мутное небо стеклянным ужасом.       И тут «Клиент» поднял голову и увидел Стеллу. Она стояла в нескольких метрах, всё так же закутанная в мех, и смотрела на него. И в её взгляде не было ни ужаса, ни отвращения. Был холодный, безразличный анализ. Как энтомолог смотрит на редкого, но ядовитого жука.       И это стало последним, финальным аккордом.       С криком, в котором было всё — и ярость, и стыд, и осознание содеянного, — «Клиент» рванулся к ней. Но сил уже не оставалось. Он споткнулся о бордюр и рухнул на колени, его тело сотрясали судорожные рыдания, смешанные с кровавой рвотой. Дэвид медленно выдохнул.       Зависть выполнила свою работу. Она проявила себя в полной мере, обнажив самое гнилое, что было в душе человека, и размазав это по грязному асфальту.       — Прекрасно, — сказала тень позади.       Он вздрогнул. Повернулся. И увидел Её, деву которая наградила его то ли даром то ли проклятием. Она стояла там, где секунду назад было пусто: высокая, сотканная из густой черноты, в которой едва угадывались очертания женского тела. Её лицо исчезало в полумраке, но глаза — два разлома света — смотрели прямо ему в душу.       Она не принадлежала городу.       Она принадлежала вечности.       — Я знала, что не ошиблась, — сказала дева.       — Что… — Дэвид сглотнул. — Что вы имеете в виду?       — Ты быстро освоился. Гораздо быстрее, чем большинство, — её тень наклонилась ближе, рассматривая его и тот хаос, который он совершил. — Первая кровь на твоих руках. Ты стал тем, кем должен был стать.       И тут это пришло. Не мысль, а физическая тошнота, подкатившая к горлу. Кости. Хруст. Кровь. Он только что... Внутри что-то рванулось прочь, пытаясь вырваться. Но тяжелая, медная волна зависти накрыла это безжалостным приливом.       — Тише, — прошептала она ему. — Ты прав. Ты не виноват.       — Я не виноват, — выдавил он.       — Отчего же? — Богиня положила ладонь ему на щёку. Она была холоднее зимнего камня. Холод настолько чистый, что от него хотелось плакать. — Не всегда Зачем вы меня выбрали?       — Я? — удивилась женщина. — Ты сам выбрал свою судьбу. Сам пошёл в пещеру, сам отыскал колье и сам не захотел отпускать. Ты даже не смог ответить, зачем тебе это, вернее, ответил, но не ты, а твоя зависть. Она давно превратилась в суть, я лишь заставила её действовать во благо.       — Во благо? — удивился Дэвид. Он видел, как шум привлекает случайных прохожих, как останавливается проезжающая мимо полицейская машина.       — Конечно. Ты очищаешь мир от грешников. Позволяешь людям понять себя.       — Никто не может сопротивляться греху, — сказал он.       — Может. Таких больше, чем ты думаешь. Они не поддаются, они сражаются. Только они способны изменить мир и завладеть колье великой Пандоры. Они редкие, великие.       Они великие.       Как будто кто-то раскрыл старый рубец.       А он?       Он — лишь оболочка греха.       Боль вспыхнула — резкая, почти физическая. И вместе с ней — новая волна зависти.       Горькой.       Густой.       Едкой, словно кислота.       — Кто они? — спросил Дэвид. — Те, кто… велики? Богиня рассмеялась — тихо, глубоко, будто эхом в пустом храме.       — Те, кто могут сопротивляться. Те кто, по-настоящему заслуживают силы.       — Зачем тогда нужен я?       — Свет не может существовать без тьмы, — сказала дева и растворилась в ночи.       А Дэвид остался стоять на крыше, слушая далёкие сирены, с медной горечью зависти на языке.