I. In my restless dreams, I see that theater.

Каждый спектакль имеет многозначное начало, но не каждый имеет достойный конец. Иногда этим концом недовольны зрители, и режиссёр вынужден выслушивать неординарную критику, ведь тогда недовольных станет еще больше. Но в этой истории нет места критике. В ней есть только маленькое пространство для старых шестерёнок. Этот город был стар как сам Бог, стоял твердо, как скала, и озарял своим видом все то, что было внизу, как солнце. Романтичное описание столицы слышала каждая уважающая себя девушка, перечитывая книги о путешествиях своих отцов и дедов. Отчасти, они были правы, самый крупный производственный город в мире имел недурную славу среди своих соседей. Постоянный рёв и скрежет не стоящих на месте машин, многоголосная какафония из тысячи спешащих людей, гениальные ученые и инженеры, чьи знания передаются из поколения в поколение уже несколько веков, и конечно же "искусство марионеток". Оно было очень популярно, и даже не в узких кругах. Любой житель столицы знает о «Небесном театре». Вызывающих масштабов здание, находящееся в самом центре «высоких кругов», было видно даже с самых низких «уровней» этой социальной лестницы. Театр был обителью самой тонкой культуры, и является ею до сих пор. Натура громадины была нежная, как свежая картина художника, пускай состоял он из металла и золотой обшивки. И именно в этом доме всех величайших искусствоведов и императоров родился такой термин, как «марионетка». Углубляясь в истории этого края, создание искусственного человека было известно задолго до того, как началось повествование этого рассказа, но именно в наше время, «марионетка» стало настоящим культурным достоянием. Не определяющий себя алгоритм в виде фарфоровой скульптуры, за неумолимо короткий срок смог стать кумиром и синонимом к слову «великолепие». Марионетки приобрели свою популярность за счет выступлений в спектаклях, операх, танцах (чаще всего это был балет) и в музыке. Сверкающий корпус в свете желтоватых прожекторов пленил взгляды тысяч, а то и более зрителей, заставляя дыхание задерживаться, а мозг и сознание теряться в пространстве. «Никакая машина не сможет заменить человеческие эмоции, это абсурд!»,-гласил заголовок новой газеты, лежащей на потрепанном деревянном столике в очень маленьком, но по-своему уютном кабинете. Сквозь желтый от времени тюль пробивался солнечный свет, но тот был слишком тусклым для того, чтобы ослеплять сетчатку глаза. По-хозяйски закинув ноги на стол и поджигая кончик маленькой сигаретки, шелест газеты раздался повторно, эхом разлетаясь как по кабинету, так и по тускнеющему коридору здания, с грустно болтающимися сероватыми лампами и холодными стенами без капли красок. Все это здание в принципе заставляло придерживаться одного и того-же цвета и стиля, с маленькими вкраплениями других оттенков. Но и те сеяли внутри такую вязкую и унылую атмосферу, что многие работники данного заведения не брезговали натурально завывать от досады и грусти. Многих это не на шутку пугало, но что поделать, если судьба-злодейка не дает иного выбора? Люди не волки, но даже они могут выть, только вместо серебряного диска блестящей в звездном небе луны, закинутой вверх голове открывается вид на сырой от протекающей крыши потолок, с тусклым светом от лампы. И протекает он именно в этом кабинете, именно над тем местом, где сейчас, с прямой как по струнке спине, сидит стажер. Форма организации для всех была едина и никто не смел оспаривать ее «СТИЛЬ», ведь если кто-то заикнется про странное сочетание цветов в одежде, то дизайнера сия творения придется оттаскивать и поить валерьяной, а бывало так, что и вовсе запирать в его же кабинете, всем коллективом извиняясь за неопытного новичка. Но, несмотря на одинаковый для всех дресс-код, на новеньком эта форма сидела невообразимо хорошо. Длинная куртка сероватого оттенка с эмблемой организации украшала спину, покрывая собой все пространство между лопаток и сами лопатки, что были остры и проглядывали через кожу при любом повороте плечевого сустава, но из-за свободно сидящей одежки были скрыты под двумя слоями ткани. Под курткой белилась выстиранная, отпаренная и выглаженная рубашка, чистотой и непорочностью которой можно было ослеплять прохожих, ведь на белой накрахмаленной ткани отсутствовала даже самая маленькая складка. Штаны темно-серого оттенка, видимо, так же подверглись изнасилованию утюгом и тщательной стирки на руках. Серьги в ушах парня доставали почти до плеч, и коллеги его частенько перешептывались по этому поводу, ведь застёжки бижутерии сильно оттягивали мочку уха, и создавалось ощущение, что их хозяину неумолимо больно их носить. Серьги были лёгкие, словно пёрышко голубя. Черные, отполированные и начищенные ботинки с легким отблеском от света из окна, открывали на себя непристойно открытый вид. Закинутая нога на колено другой периодически болталась и покачивалась от долгого и утомительного ожидания разговора, на которого вызвали нетерпеливого стажёра. Носок ботинка начал невольного постукивать по грязному и пыльному полу, отдавая легкими вибрациями по всему телу. С каждой секундой по спине прокаталась маленькая капля пота, пачкая собой рубашку и заставляя ее неприятно липнуть к бледной коже. На длинный, с видневшимися костяшками палец было намонато десяток кругов длинной сережки, что коллеблилась от любого движения или касания к ней. Ладони начинали неприятно зудить и чесаться от волнения, как и щеки, нос, лоб и подбородок. При касании к штанине, на той оставался темный след от пота, что портило безупречный вид и образ парня в глазах начальника. — Занка..,— раздаётся мягкий тембр мужчины за столом, слышится размеренный шелест бумажной газеты. Грубые мужские пальцы, перелистывая коричневые страницы с черными заголовками, чуть загинались в суставах, моментально разгибаясь и приходя в положение всех 90°. Занка сглотнул. Комок мокроты больно прокатился по стенкам горла, царапая своим напряжением дыхательные пути. Ниджик закашлялся, подавившись собственной слюной, но виду старался не подавать, тщетно пытаясь скрыть рвущийся из глотки кашель, прикрывая рот ладонью. Мужчина усмехнулся. Последняя страница газеты захлопывает тонкий каталог "свежих" новостей, и бедные бумажки летят в мусорку, наклоняя корзину своим и так небольшим весом, заставляя железную урну ударится об край стенки помещения. Газета почти что врезалась в Занку, но наставник, сидящий прямо напротив, был чересчур самоуверенный и меткий, что напрямую влияло на попадание газетки в самый центр мусорки. Мужчина заулыбался еще сильнее, явно довольствуясь своей удачей. Занка знал, что это была не удача, а простая сноровка, но решил промолчать. — Так вот, — начал мужчина, поворачиваясь лицом к Ниджику и, наконец, переставая давить улыбку. Занка встрепенулся, выпрямившись по-новому, заставляя спину прогнуться как у кошки. Сережки снова заболтались от действий, сопровождая резкое движение тихим шелестом. Подбородок устремился ввысь, направляя взгляд прямиком в потолок, и стискивая зубы до неприятного скрежета, парень ждал указаний. Наставник не может вызвать просто так.. хотя вчера Занку вызвали по поводу того, что мужчина не мог разгадать слово в кроссворде. Такое тоже может быть, и Ниджик не позволяет себе не откликаться на эти вызовы, ведь по натуре своей он слишком уважает учителя, чтобы так игнорировать его. Но это не значит, что Занка не пытался этого делать. Попыток было уйма, и все сводились к тому, что Занка опять приходил на любой звоночек от наставника. Он пытался с этим бороться, ему даже помогали коллеги перестать быть на побегушках у мужчины, но опять же, все приводило к начальной точке. Это можно сравнить с раковой опухолью — от этого уже не избавиться и просто стоит смириться, пускай стажёр и жертвовал своей гордостью, которой, между прочим, было достаточно, ибо Занка был не абы-кем, а прямым наследником одного известного чиновника, который так же являлся полководцем, а так же вкладывал не мало средств в спонсирование комисси. "Ниджик" уважали, всю семью, весь род, все что связано с этими людьми. Занка же предпочитал время от времени пользоваться статусом и тешить себя мыслью о том, что вот совсем-совсем скоро закончится его работа, состоящая из "принеси, подай, пошел нахер не мешай" и парню наконец-то вручат настоящую лицензию и титул, что оформят как официального работника комисси по гражданской безопасности, и что до желанной славы и расположения в семье совсем рукой подать. Занка обязан был оправдать ожидания родителей, ибо тогда все его тренировки, подготовка и изматывающие препятствия на пути к должности грянут в бездну, по мрачности своей сравнимой с тенью кулис на сцене. А Ниджик с такой громкой фамилией не хочет оставаться в тени, в "запасных актерах". Занка не кукла в Небесном театре, чтобы молча оставаться на "складе" и ждать технического осмотра и проверки на компетентность, никто его проверять уже не будет. Теперь Занка почти сам по себе, и доказать свое место на работе он должен сам. И последнее его испытание сейчас сидит перед ним, нарочно утаивая его сегодняшнюю задачу и не произнося и слова о том, зачем Занку в итоге вызвали. — Мои поздравления, ты почти прошел испытательный срок. Совсем зеленый Занка, что пришел на перевес со своей палочкой наконец-то распахнет крылья и начнёт серьёзно работать, — мужчина процедил с усмешкой, но отнюдь не злобной, без цели оскорбления. Занка в ответ насупился, чуть свебя брови и стиснув зубы, заставляя проглядывающие скулы скрыться за тонкой жировой прослойкой лица. Но, стискивая зубы, Ниджик издал характерный щелчок зубами, из-за чего курящий впереди начальник удивлённо вскинул брови. — А. я это..— начал было говорить стажёр, как курильщик перебил его. — Не беспокойся ты так, тебя не увольняют. Но вот к заданию, которое тебе дают, лучше отнестись серьёзно.— при последнем предложении вся кокетливость мужчины сошла на нет. Сигарета была потушена об медную пепельницу, и блондин наклонился к железному ящику, доставая оттуда увесистую папку в переплете. Длинные пальцы со специфичными рисунками, что шли почти от самих ногтей, быстро перебирали пожелтевшие бумаги, не задерживаясь на ненужной волоките даже пару секунд. Занка глазами отсчитывал каждый листок, и за 2 минуты было отброшено порядком 50-ти бумажек, но и это не стало концом. И вот в стопку "ненужного мусора" отправляется 55-ая листовка, за ней, сразу небольшой стопокой, следуют 7 таких же, и Занку это начинает не на шутку напрягать. Сколько уже прошло? 5 минут? 10? Все 20? В коридоре слышались шепотки, конечно же персонал не может пройти мимо и не обсудить то, как неряшливый хозяин кабинета пытается найти нужную информацию. А еще несло куревом, потому что зажглась очередная сигарета и струйкой серого едкого дыма направилась прямиком в потолок, откуда запах потянулся уже в коридор, и даже открытое окно не спасало от неприятного зловония табака. Помимо тихих обсуждений, чувствовались взгляды в самую спину, отчего по позвоночнику пробегал холодный пот, заставляя держать спину еще прямее, чем та была, и из-за этого напряжения казалось, что Ниджик такими темпами вытянет себе кости и сухожилия, прибавив к росту еще пару сантиметров. А наставник все еще перебирает архив, даже не замечая то, что полез в другой ящик, вытащив оттуда другую кучу ненужного вторсырья. Со временем, сидение по струнке ровно надоедает, и Занка расслабляет спину, откидываясь на стул. Судя по скорости блондина, не так уж это и важно, как оппонент отзывался ранее. — Энжин, что ты ищешь в конце-концов? — подает удрученно стажёр, скрещивая руки на груди. Энжин поднимает на того взгляд украдкой, вскидывая брови в удивлённом жесте, но затем с громким хлопком ударяет себя по лбу ладонью, отчего собеседник напротив дёргается и отодвигается на пару сантиметров от него. Энжин вскакивает с нагретого места и широким шагом надвигается с высокому коричневому шкафу, находящимся прямо за спиной Занки. Ниджик медленно поворачивает голову назад, смотря на действия блондина через плечо:наставник размашисто открывает дверцы шкафа, доставая новую папку бумаг, но в отличии от архивированных и потрепанных документов, эта свора информации в свежем переплёте выглядела современно и свежо. Бумага еще не приобрела желтый оттенок, а сияла белизной и все ещё пахла печатной машиной. По сравнению с прошлыми архивами, эта была значительно тоньше и значительно меньше, как в толщину, так и в длину. Закрыв шкаф и вернувшись на рабочее место, Энжин, что несвойственно ему, аккуратно раскладывает бумаги и наконец находит то, на поиски чего ушел час. Гребаный час, из-за которого у Ниджика вспотело все то, что могло потеть и лопнуло пару капилляров, а так же вытянулись все сосуды в одну большую прямую, и все ради кроткого и маленького досье местной супер-модели и объекта воздыхания подростков. Амо Эмпул. Искусство запрещено, как и "эксплуатация" человеческого труда в "ненужное русло". Зато разрешено "искусство марионеток", которое на данный момент можно прозвать тупо "искусство Амо Эмпул". Напыщенная, раскрашенная и с однотипными программами и пьесами, без единой лишней эмоции на фарфоровом кукольном лице с тупыми, как у козы, глазами ярко-рыжего цвета. Постановщик ее спектаклей и танцевальных номеров даже не удосужился задуматься над нарядами, кукла выступает "голышом"(пускай это звучит громко, у марионеток нет гениталий. Единственный фактор, отличающий их по гендеру, это форма груди без сосков и анатомия). На памяти Занки было только одно ее выступление в странном, порванном детском платье с хлипким бантом в области груди и широкими рукавами до щиколоток. Пьесу назвали "детская любовь", и Ниджику тошно от того, что возможно подтекст выступления и музыки он понял так, как не поняли фанатики безэмоциональной звезды. Но Амо и не было жалко. Это кукла. Всего лишь кукла. У нее нет сердца, — хотя, у марионеток основной двигатель в его форме, — нет чувств, нет эмоций. Это фарфор с каркасом и шестеренками в конечностях, вместо гениталий — натёртый до блеска корпус, вместо суставов — шарниры, вместо глаз — два стеклянных шарика с цветным основанием. Амо жалеть не за что. И всех "актеров" театра тоже было не жаль. —... Только не говори мне, что...,— Занка сначала цитирует сквозь зубы, потом отчетливо видит силуэт лица Эмпул, а после закатывает глаза и удручённо, взглядом почти подбитой собаки смотрит на Энжина. Энжин лишь пожимает плечами. — Не мы такие, Занка, жизнь такая. Завтра премьера новой пьесы, длинною где то в пять часов, плюс приедет делегация из другого города, и директор просто поставил босса перед фактом, что охрана ему нужна в умноженном количестве. И Корвус пообещал, что после этого твоя стажировка сразу закончится. От такого громко заявления, Занка поперхнулся собственной слюной, пытаясь выкашлять из легких влагу еще секунд 40. А потом Ниджик с подозрением зыркнул на блондина, ведь не может все так быстро и легко закончиться. Занка же не гений или какой-то одаренный, которого сразу поставят на должность после 5-ти часового стояния около входа на сцену. Это даже звучало как самая убогая сатира, написанная пьяным писателем где-то в баре среднего круга, а то и нищего с большой свалки. Стажировка Занки длиться уже 3-ий год, и парень уже давно смирился с тем, что быть ему до самой пенсии на этой должности, а тут, без каких-либо подвохов, буквально свыше падает возможность освободить себя от бремени "мальчика на побегушках". Занка поражен, и поражен еще мягко сказано. — ... И как ты дожил до своих 18? — с явным недоумением в голосе процедил Энжин, складывая руки на груди. — В общем, завтра в 2 дня ты должен как штык быть на посте, иначе сдерут с Корвуса три шкуры, а с меня пять. На этом все. И...— Энжин поднимается с кресла, сопровождая свое ленивое движение протяжным скрипом кресла. Вздыхая и потягиваясь, он плавно перетекает из начала кабинета до двери, доставая пачку тонких папирос из кармана рабочего пальто. — не подведи, Занка. А то устал я смотреть, как ты третий год выслушиваешь приказы пустоголовых рядовых. — ржавая ручка двери щёлкнула, закрывая Занку в полном одиночестве, среди четырех стен и дотошного запаха курева Энжина, который никогда не смущался дымить прямо в своем кабинете. Занка не подведет. Он не может подвести. Не исполнение приказа от Энжина карается, — лично для Занки, — смертью. Впервые Амо Эмпул принесет хоть какую-то пользу от своего бренного существования.

***

Прошли только сутки, но казалось, что ночь длилась все 72 часа, хотя в столице ко времени относятся очень дотошно. У каждого уважающего себя жителя всегда в кармане есть маленькие часы, или на руках блестит золотой циферблат в кожаном ремешке, или красивые часы на цепочке, которые очень распространены за свою простоту и щедрую цену. У Занки тоже были такие: серебристый корпус с эмблемой(если это, конечно, можно так назвать) его семьи. То были ровные, геометричные и натянутые рисунки, без излишка, но в тоже время броские и яркие, которые сразу же попадали во внимание, стоило Ниджику достать их из кармана. Занка ими очень гордился. Каждый день чистил их отдельной щёткой, потирая мокрой тряпкой и не позволяя пыли даже касаться корпуса тикающего механизма. И ночь его прошла в постоянном отсчёте времени, ровным взглядом следя за стрелкой секунд, почти не моргая. Изредка только Занка поворачивался в сторону окна, смотря на большую столицу, которая даже в ночной час светилась и жила. Занке всегда казалось, что в этом городе черта между временем и бытом стёрлась еще давно, будто само понятие "времени" не кажется чем-то быстротечным, чем-то, что нужно беречь и относиться с умом. Столица искажала этот термин, подгибала под свои нужды и лепила из материи нужные ей вещи. За это Занка и гордился, что родился тут и был вскормлен пристижной семьей. И раз он был удостоен всеми радостями жизни ещё с детства и рос в достатке, должен ли он отплатить семье такую же цену? Должен. Нет. Не должен. Обязан. На часах стукнуло ровно шесть утра. Тихо так, стрелка щелкнула почти незаметно, продолжая свой поход и отсчитывая первую минуту шестого часа. Мягкий свет зари медленно проникал в старое окно на ржавых вставках и защёлке, которую по утрам Занка всегда распахивал на всю. Дни сейчас теплые и длинные, и бодрящий утрений ветер как предвестник хорошего дня и бодрых действий, и никто не жалуется, ведь в общежитии он живет один. Кстати, про общежитие. Занке даже не предлагали ходить на работу из родительского дома, переезд в общежитие при комисси было будто-бы необговоренным обязательством и фактом, но кто Занка такой, чтобы спорить с родителями? И тут жилось вполне неплохо, а одному в комнате было еще лучше. Скрипнув защелкой, Занка настежь раскрыл окно квадратной формы, без форточек или маленьких окошек для проветривания: окно было сплошным и открывалось либо полностью, либо никак. Простота в технике залог успеха, и облокотившись локтем о подоконник, Ниджик высунул голову из окна. Было еще холодно, но "солнце" давало знать о своем пробуждении, раскрашивая горизонт в оранжевые, сиреневые и малиновые цвета. Даже не сразу вспоминаешь, что "солнца", как такого, не существует. "Солнцем" был "правитель". Ни для кого не секрет, что роль двух основных небесных светил, солнце и луны, исполняет "правитель". Если социум в столице делится на высший, средний и низший круги, то "правитель" возвышается над всеми ними, он живет внутри "сферы" в вечном небытии и тишине, и если верить красиво написаной литературе, то "по пробуждению святого, мир озаряет мягкий луч чистого света, оповещая смертных о начале нового, просвещенного дня, но стоит всевидящим очам высшего закрыться, как город погружается в непроглядную тьму неизвестности.", а по простому, спит правитель — спит народ, встал правитель — встал народ. От этого непонятного современной науке существа зависит буквально весь фундамент экономики жителей города, а так же и жизни гражданских. Звучит абсурдно, учитывая, что город всецело и полностью доверяет исключительно фактам, науке и подтверждённым в архивах явлениям, но оспорить существование "правителя" даже не пытается. Будто все просто молча договорились — "он" есть, и он дает нам свет. Занка не любил глубоко думать на тему "правителя", вся эта тема в принципе выглядит жутко на фоне давно объяснимых фактов. Ты можешь доверять инженеру, который подробно опишет работу, цель и материалы своего проекта, но можешь ли ты доверять неизвестной гуманодиной энергии, чья сила во много раз превосходит человеческий мозг, и смириться с тем, что живешь только по "его" воли? Может быть. Занка громко чихает, трёт нос и наконец закрывает окно. В коридоре уже слышны шаги однокурсников и пока будущих коллег, а значит, что и самому стоит выбираться из комнаты. Украдкой Занка опять смотрит в окно, где рассвет медленно перетекал в более яркие цвета — натуральный рыжий, жёлтый и красный. Почему "правитель", просыпаясь, видит именно эти цвета? Или они ему снятся? Сняться в таком ровном, почти идеально порядке? Занка опять чихает, на этот раз в нос, и в конец отрывается от окна, натягивая на худые ноги коричневые брюки. День сегодня тяжёлый и длинный, а рассуждать на тему первоздания их рода и самого мира это дело перед сном, если нервы помотать хочется. И Занка уверен, что с этими мыслями он сталкиваться будет только в моменты его дереализации. На кухне общежития, по утрам, мало народу, ведь почти весь корпус предпочитает спать до победных семи утра, а не отсчитывать всю ночь секунды до рассвета. Занке тем лучше, борьба за протекающий железный чайник пусть остается до вечера, когда все голодные и злые после смен и стажировок. И то что стены по уровню шумоизоляции напоминают больше картон, а чайник свистит как поломанные марионетки в театре, его никак не смущало. Запах кофе вызывал легкое урчание в желудке, и Занка знал, что пить его на тощак вредно для пищеварения, но чашка этого издевательства над зёрнами с утра выглядела довольно эстетично, и чтобы потешить душевное самолюбие, Ниджик его пил. Кривился он горечи, запаха и вязкого послевкусия, но пил. Рука потянулась в карман брюк, достав часы. Была половина 6-ого и 35 секунд. Теперь 36. Тонкая стрелка тикала, неумолимо отсчитывая их, и Занка вновь задумался, оставляя кружку кофе на весу. Время очень странная штука. Привычная, но странная, и суть ее не до конца понятна стажеру. 31 минута и 24 секунды. Занка закрывает крышку часов, кладя их обратно в карман, наспех допивая кофе. Сегодня важный день. И эта потерянная минута может дорого стоить для него. Кружка остается в медной раковине, медленно набирая в себя капли мутной воды из протекающего крана. Идти босыми ногами по железному полу то еще удовольствие, но есть в том некая утренняя терапия, как например ходить по выпуклостям для устранения плоскостопия. И железо приятно холодит ноги, потому Занка больше всего любит заниматься зарядкой именно на полу, ничего не стелив под себя. Вернувшись в комнату, Ниджик опять смотрит в окно. Там, над столицей, все так же медленно расползался рассвет, но теперь свет от "правителя" становился ярче и мягче, совсем не таким, каким был 30 минут назад. Теплые цвета полностью сменили прежние холодные, а в комнате стало душно. Занка любил простоту проветривания, но в то же время не любил, ведь просто чтобы впустить свежий воздух в помещение, нужно было сидеть под сквозняком минимум 15 минут, а стоит только закрыть окно, как в спальне становилось жарко и начинало вонять железом. И "эстетики" в этом вообще нет. Ладони начинали потеть, Ниджик выставил их из открытого окна, ощущая как между пальцев медленно высыхает ненужная влага, облегчая движение конечностей. Воздух становился тяжелее, но оставался ночной холодок, создавая идеальную гармонию между температурами. Предутрення погода — любимая погода Занки. Все идеально сбалансированно, нет излишка, все предсказуемо. Все под контролем. Все так, как должно быть. Занка почти автоматом кладет одну руку на карман штанов, оставляя вторую высунутой. Под подушечками пальцев чувствуется круглая выпуклость и тонкая цепь, и только после тщательного ощупывания, Ниджик выдыхает. Ему часто говорили, что тот параноик, и печься об "обычных" карманных часиках до боли смехотворно, но часы для Занки были дороже собственной жизни, впрочем, как и посох, который он взял из побуждения "блеснуть" перед одногруппникам. Занка, как он и хотел, блеснул. И корпус теперь называет его "палочником". Зато на факультете он лучше всех управляется с древковым типом оружия, если верить словам Энжина. — Лучше всех...— Занка произносит это шёпотом, как бы лично для себя напоминая, кто он такой. Он лучший. Так говорил Энжин. Так говорили преподаватели. Так говорили "друзья". Так говорили многие, и количество сказанных слов с точной цифрой запомнились в голове, впечатались как клеймо. Занка Ниджик лучший. Занка Ниджик обязан сегодня показать себя. Сегодня.

***

Стрелка щелкнула. Пошел отсчет новой минуты. Ровно 2 часа дня. На улице несчадно пекло "солнце", свет от которого больно бил по глазам. Пот, стекаемый со лба и вдоль шеи, неприятно обрамлял кожу, заставляя волосы и челку прилипать ко лбу и загривку. Форма госслужащих добавляла к картине особую иронию, ведь одежда была сделана из толстого и прочного материала, рассчитываемая на более холодные погодные условия, и лишний раз вспомнив про это, остальные ребята жалобно и протяжно стонали, прикрывая лица руками. Занка стоял смирно, по стойке. В руках была излюбленная палка, из-за которой около уха шептались, мол:"Палочник как всегда", пятки вместе — носки врозь, руки вдоль туловища и серьезное выражение лица, не отображающее дискомфорта. Остальные парни изредка пялились на него, чуть выгибаясь и просачиваясь из строя, но потом только тихо цокали или закатывали глаза. Занка видел это периферийным зрением, но не обращал внимания. Сколько есть людей, которые его хвалят и уважают, ровно столько же есть тех личностей, которые Занку терпеть не могут, считая странным. Это просто прелести жизни, не может быть на пути социализации только хорошее, а на таких людях лучше не заострять свое внимание, и вовсе Занке не важно каждое мнение о нем, отнюдь нет. Ну, может чуть-чуть. — Смирно! — прогремел басистый голос командующего, все в строе выпрямились по команде, как надрессированные псы, держа по-нечеловечески вытянутую осанку. По узорчатому асфальту застучали массивные ботинки, отчеканивая каждое движение правообладателя голоса. С каждым его шагом в воздухе, нагретом до 28°, нарастало всеобщее напряжение, а стекающий пот от жара "солнца" смешивался с потом от тревоги. Этот отряд был привыкшим к расхлебанным и ленивым командам Энжина, работающего далеко не на совесть, если дело не касается государственной важности, и будучи, как выразился этот мужчина, "изнеженными и разбалованными сопляками", строй выжидающе молчал. — Вас отобрали на это задание не для того, чтобы вы сейчас распускали нюни от какой-то там жары. Работая в комисси, вы обязаны понимать, что в жопу вас здесь никто целовать не будет, и любой некомпетентный сотрудник тотчас же отправится подметать улицы на средний круг, — яркая речь была прервана громким кашлем, мужчина сжал руку в белой перчатке в кулак, пытаясь прокашляться. Сам кашель был сухой, в сопровождении вибрирующих звуков прямиком из дыхательных путей, а после старшина откашлял вязкую желтую мокроту в салфетку. Заядлый курильщик, прям как Энжин, — и о своем нынешнем социальном статусе можете забыть. На этой профессии люди не просто работают, а добиваются результата, показывают свои возможности. А все те, кто не способен на это, могут спокойно уйти и стать второсортной частью общества, никто вас не заставляет. Ныть вы можете и за станком. Я надеюсь, выражаюсь я понятно для ваших крохотных мозгов. — снова кашель, но это скорее короткий хрип, дабы прочистить горло. Весь строй громко и единогласно отвечает "есть", в ответ получая лишь раздражённый полурык и сведённые к переносице седые брови. "Маразматик старый.",— думает Занка, не опуская головы. Опять же, по его "скромному" мнению самыми лучшим старшим был Энжин, а в сравнении с этим озабоченным вообще ангел. Да, Энжин был местами безответственный, несобранный, и в критических ситуациях слишком расслабленным, но это и являлось его индивидуальными фишками, ведь даже с "недостатками" он занимал более высокий пост, нежели кричащий на фоне дед. Деменция на заре сочтенных дней во многом проигрывала татуированному курилищику. Занка этим гордился, гордился больше Энжина. Гордился за то, что подопечный Энжина. В их корпусе, в их организации, Энжин не был гением, не был кем-то, за кем шли толпы без должной выгоды, но он вселял доверие. Да, у него не было стальных принципов, он мог вульгарно выражаться даже в присутствии босса, он "подавал плохой пример", но ему можно было доверять. А доверие в их краях на вес золота. "Доверие"....точно такой же непонятный термин, как "время". Казалось, родилось оно мнимо, и до сих пор существует где-то на подкорке мозга человека, как механизм самозащиты в критической ситуации. Доверия не было. А может быть и было. Но, от чистого сердца, в этом городе никто никому не доверял, даже Занка не до конца рассказывал Энжину все, что на душе скребётся, словно черная кошка с бешенством, но их отношения явно считаются самыми крепкими из, наверное, всей их комиссии. Не доверять людям обозначает устойчивость твоей позиции в социуме. Иерархия тут не щадит никого, и либо ты продукт, идущий на пользу Столице, либо ты мусор.

***

Всю уличную лекцию Занка пропустил мимо ушей, снова уходя в дереализацию и размышления. Ниджику не нравится эта его черта, постоянные путешествия в астрал и "витание в облаках" в конечном счёте могут выставить его не в самом лучшем свете, чего парень страшится больше увольнения. Позор — главная фобия, живущая с ним с самого осознанного детства. Занка впитал правило быть "идеальным во всем" вместе с тумаками старшей сестры и грудным молоком матери, ведь он Ниджик. Ведь он Ниджик. — Отряд, равняйсь!— громогласно проревел командир, и все встали по стойке смирно, выдерживая между собой идеальную дистанцию и поворачивая голову на 180° по правостоящему. Дед в начале опять кряхтит, что-то бурчит, но после на пятке разворачивается к строю. Сложив руки за спиной, он горделиво задирает морщинистый подбородок и оценивающе оглядывает ребят. Строй молчал как могильный ряд. Картина была странная: кучка рядовых стоит в два ряда у самого входа в Небесный театр, держа на руках орудия древкового типа, за спиной блестели мушкеты, но людей вокруге почти не было. Возможно, Занка бы повертел головой оглядываясь по улице, но за такое своевольничество можно получить нехилую оплеуху или целый, мягко говоря, шквал недобрых предложений от главнокомандующего. Оставалось только смотреть прямо, в затылок "товарища". Синие глаза сначала бегали по коротким каштановым волосам, а после тихо переметнулись чуть в бок, замечая пред собой большие расписные двери с узорчатыми ручками. Главный вход театра. Ниджик моргнул. Глаза сощурились от отражаемого света. Театр. Сам Небесный театр буквально в двух шагах от него. Странное чувство. Занка был из богатой семьи, но посещение данной конструкции давалось только по самым важным праздникам, удовольствие это было не из дешёвых. А еще большая конкуренция на билеты. Их цена постоянно плавала, Занка никогда не помнил, было ли хоть раз то, что на кассе одна и та же цена задерживалась больше, чем на четверо суток. И плавала она как раз таки вверх, а не вниз, что усложняло покупку еще больше. Но Занка все равно однажды был в этом театре, и отчетливо помнил: это того не стоит. Пьесы были хороши, это бесспорно, настолько качественный и прописанный сюжет можно было узреть только тут, но исполнение было отвратительным. Занка, на самом деле, всей душой против "искусства марионеток", пускай раньше, в далёком детстве, это звучало волшебно, захватывающе и интригующе, но маленькие надежды Ниджика были грубо разбиты об реальность всего происходящего сюра. Театр не был колыбелью высокого искусства, он был притоном высших слоев общества, которые попросту не имели право на издевки над более низшими по социальному положению людьми, и деньги свои они тратили сюда, чтобы посмеяться над саркастичным выступлениями кукол, которых на сцене постоянно ломали. Гогот зрительного зала снился Занке в кошмарах, и та иллюзия процветающей эволюции исчезла, растворяясь в хлопках и истеричных криках. Занка ненавидел театр. Считал, что это цирк уродов, в который просто впихнули больше денег. Единственное, что могло его привлекать там, так это сама концепция здания. Высокие потолки могли уходить до 50 метров в высоту, из-за чего театр был рекордсменом по высоте среди абсолютно всех построек их столицы. Его было видно с любых уголков города, с любой высоты. Вообще, сама столица напоминала трёхъярусный торт: на вершине, как Вишенка, была сфера, ниже был верхний круг, потом средний и наконец свалка. И театр возвышался почти на самой высокой точке верхнего круга, добавляя себе в образ большего величия. Бесспорно, он производил нехилое впечатление. Но под красивой оберткой не всегда вкусная конфета. Сам театр берет свое начало еще задолго до рождения Занки, его отца, отца его отца и далее по родословной. Раньше это было отдельное, маленькое здание для выступлений, но 5-ый по древу правления император издал указ, что хочет соединить пристанище блудных артистов и свой дворец воедино, ведь был верным поклонником этого рода деятельности. Так и пошло, Небесный театр перетерпел множество реконструкций и изменений, был дважды разрушен во время гражданской войны и отреставрирован, а сейчас он колоссальный гигант, соединяющий в себе дом Директора и сцену. — Шагом... Марш! — командует впереди стоящий, и их отряд, словно единый механизм, трогается с места гулким маршем, отбивая натертыми сапогами по полу, будто на чеканке монет. Занка должен смотреть в затылок, прямо, но взгляд сам полезет на высокую стену без узора, но зато с самыми разными картинами, между которыми, через одно полотно, висели большие фотографии в рамках. Такое тоже было прихотью Директора. Нынешний правитель и хозяин театра был тем, кто и ввел этот нелепый закон на "запрет искусства", но, видимо, из уважения к прошлому погибшему Директору, не стал снимать некоторые картины, а какие-то в итоге заменил на фотографии. «"Путь к эволюции нашего города!?" Да это наоборот деградация нашей культуры! » «Отмена искусства и духовных ценностей: посулит ли это началу новой гражданской войны?» «4-ое покушение на Директора за последние 3 месяца! Как долго Тамзи Кейнс будет занимать пост власти?» Ненароком Занка вспоминает заголовки газет, которые Энжин читал с неподдельным раздражением. Взгляд снова поднимается на стену, на этот раз это была картина, а за ней пестрила черно-белая фотография с крупным водоёмом, который, по-видимому, окружали бескрайние просторы заснеженных пустырей, — значит фото сделано за пределами Столицы, климат у них тут не сулит температуре ниже 20°. И тут Ниджик все-таки обращает внимание на масляный холст. Картина была больше остальных, если предыдущие были вытянутыми и прямоугольными, то эта была квадратная и слегка сплющенная. Этюд полотна казался совсем непонятным и понятным одновременно: посередине парень, кажется, Занке не совсем видно. Он стоит спиной к смотрящему, раздвинув руки в стороны настолько, насколько позволяет человеческое тело. На руках, — заметно худых, хоть те и были в бинтах от изгиба локтя и до самых запястий, — пестрили коричневые перчатки с эмблемой "три круга и треугольник", и даже на рисунке можно было заметить, как они ему велики. На мальчишке была белая накидка с желтой бахромой по краям и угольными узорами, напоминающими "сферу", в которой сидит их "солнце". В свете прожекторов, нарисованных художником, блестели волосы светло-пепельного оттенка, кончики которых мяго переливались в густой чёрный, а сама причёска имела причудливую "игольную" форму, будто автор пытался придать волосам еще большую небрежность, которую они имели. На ногах его коричневые, с виду из жесткого материала, штаны, где-то проглядывал краешек заплатки, а на ступнях, явно сшитые из подручных материалов, то ли чешки, то ли макосины, но было видно, что они на прочной подошве. Сама концепция была, всё-таки, проста: описанный парень, стоя в центре сцены и свете желтых прожекторов, с раздвинутыми в обе стороны руками, словно "приветствуя" публику, принимает на себя целую волну разъярённых кукол, что явно были настроены враждебно на столь маленькую персону. Этюд был весьма специфический. И человека в центре Занка тоже не мог вспомнить, то был ни министр, чиновник или прошлый Директор, ни одна из марионеток или родственников директорской семьи, да и судя по стилю рисовки, картина была написана давно, еще задолго до Кейнса, запрета искусства и марионеток. Но отчего-то картина вызвала странное ощущение дежавю, словно Занка слышал или видел подобный инцидент, или же он должен произойти в ближайшем будущем. И человек, стоящий в центре этих действий, казалось знаком Ниджику настолько же хорошо, насколько он знаком с собственными родителями. "... Это ведь чистейший бред, пацана я вижу впервые. Может, герой из книги?", — Занка задумывается буквально на пару секунд, но быстро картина отдаляется, а после и вовсе пропадает из поля зрения. Все же, строй должен идти дальше. Но сероволосый стажёр продолжает рассматривать то картины, то фотографии, пытаясь отвлечься от странных, непонятных мыслей чего-то родного, но и доселе незнакомого. Спустя некоторое время Ниджик снова натыкается на странный этюд, и все с тем же парнем, что был на картине с разъярёнными куклами. В этот раз картина выполнена в витражном стиле — тело и пейзаж за ним состояли полностью из геометрических фигур, которые отделялись между собой жирным черным контуром. Сам рисунок напоминал своей концепцией иконы или этюды из их библейских написаний: уже знакомый внешностью юноша, с причудливым треугольным носом и сферичиским красным глазом стоял в полный рост, держа в руке большие, золочёные весы. Фон был пестрым, ярким, желтый цвет вперемешку с охрой было видно даже в приглушенном свете коридора, над ним возвышался нимб, который был приукрашен узорчатыми треугольниками и, казалось, золотым венком, но позже Занка разглядел, что то было тоже золотое кольцо нимба. Художник был уже другим, и Ниджик подметил, что он хорошо поработал над взглядом этого парня: томный, уставший, но одновременно тяжелый, будто ты стоишь напротив верховного судьи в разгар заседания, где тебя прожигают взглядом, полным отвращения, другие представители заседания. И только вспомнив про суд, Занка резко понял, что в руках у него(юноши) золотые Весы Правосудия. Дар, когда-то преподнесённый им, жителям Столицы, от самого Правителя. Механизм их использования очень прост: правообладатель весов, который был ими принят, может диктовать любые правила на законодательном уровне, а так же выносить приговоры и иметь право на самоличное участие в казни, если подсудимый был к ней приговорен. Звучит не так плохо, но на деле мощь этих двух чашек на палочке гораздо, гораздо страшнее, чем на кратком своде, написанном от руки. Но это чистой воды бред. Весы принадлежат верховному судье. Парень не был героем их религии, воплощением божества или Правителя, не был представителем сената. Кто это. В нутро проникает неопознанное чувство тревоги, Ниджику эти картины совсем не нравятся. То были не рисуночки с героем из сказки, то были словно порождениями этого чувства дежавю, что возникает у стажера при взгляде на них. И взгляд юноши на полотне смотрит в самую душу, в его далеко не светлое "я". Занка сглатывает, поспешно отводит внимание своих глаз со стены, упираясь в затылок товарища. Просто не смотри. Просто не задумывайся. Жить в неведении намного лучше, чем знать слишком много. Некоторые придавали слишком много значения каким-то вещам, и где они теперь? Проходят еще какие-то жалкие метры, и снова этюд с этим парнем. Их было слишком много. Они были слишком часто, повторялись, как цикличность паровой машины, каждая в разной стилистике, написанная разными красками, на разном материале. Занку прошибает пот, он скатывается холодными капельками по вискам, моросью падая на атласные ковры коридора, и при каждом движении ног, Ниджик чувствует этот взгляд. Глубокий, осуждающий взгляд. На него смотрит, смотрят не моргая, картина пожирает его всецело, без остатка, и юноша на маленьких этюдах пирует резкой слабостью военного, вкушает то, как Занка почти трясётся, как при лихорадке. Он хочет уйти отсюда. Как можно скорее покинуть проклятое здание, плевать на задание, плевать на выговор, на потерю места и статуса. Картины слишком давят, это уже не совпадение, а прямая насмешка, сатирическое произведение, где Занка Ниджик в главной роли жертвы. — Отряд, на месте стой! — в такт словам командира, их небольшая группа два раза топает, как на немой отсчёт "раз, два", и останавливатся, и Занка впервые благодарен маразматичному ублюдку, что тот открыл рот с гнилыми зубами. Громкий приказ вырывает его из этого холодящего чувства тревожности, и мозг потихоньку отпускает от этого панического состояния. Вот только оглянувшись назад, не поворачивая полностью головы, он увидел, что на картинах нет ни намёка на юношу, ранее пожирающего его своим взглядом. И Занка Ниджик предпочитает сделать вид, что ему привиделось. Ведь лучше для него же не задумываться. На ранее пугающих изображениях теперь были совершенно другие люди, и, наверное, на картине с марионетками и с Весами тоже были другие персонажи. Занке просто привиделось. Это просто совпадение. Просто глюк от переутомления. Это просто...

***

Их распределили по постам, как ранее и задумывалось. Кто-то у входа в театр, кто-то у стойки регистрации, кто-то, — Занка, — у самих дверей в Большой зал. Чувство будоражащее, скажем так: ты стоишь перед длинным коридором, и с каждого угла ежеминутно поступает волна гостей в дорогих нарядах и блестящих украшениях, в мягких платьях с кружевами и множеством подкладов, и в паре у дамы стоял не менее элегантный кавалер, и как заметил Занка, никто не был один. Кто-то в паре, кто-то в компании, кто-то с семьёй, но одиночек не видно. Их просто не было, а может быть, двойной и свыше билет стоил дешевле. Даже богатые не всегда хотят сорить деньгами, а на развлечения тем более. Занка даже пару раз видел детей, те были одеты как настоящие взрослые: девочки в платьях, мальчики в брюках и пиджаках. В воздухе витала ощутимая надменность и насмешка. Ниджику хорошо знакома эта атмосфера, ведь по сути в ней он вырос. И он помнил то, как эта атмосфера справляется концептом театра. Даже дети выглядели как лицемерные сволочи и меркантильные твари. В этом и особенность данного заведения. И Ниджик знает, что через час, когда начнется представление, зал заполнится тошнотворным гоготом, смехом и улюлюканьем, подпитываемый еще и шутками из разряда туалетного юмора, и потому ему, впервые, хочется впасть в дереализацию и пропустить этот момент своей жизни "мимо ушей". Да, за выполненную работу его снимут со стажировки и, наконец-то, дадут нормальную работу, но все же какой ценой. Ниджик вздыхает, когда видит, видимо, последних гостей, что поспешно отправлялись на купленные места, а после им приказали закрывать двери. И эти раздвижные махины весили явно половину тонны, если не больше, ибо с таким трудом Занка только пытался достучаться до Энжина, у которого был "обеденный перерыв". Массивная дверь, украшенная золотом и серебряными узорами, ручки которых были в бархатном чехле, а на верху красовались вставки из драгоценных камней, со скрипом сдвинулась с места, и как только Занка смог закрыть одну из них, его напарник остановился, ожидая, когда Ниджик войдет внутрь. Это тоже была часть его работы. Если бы Занка оставался за дверьми проклятой сцены, то не жаловался на очередную эпопею из некультурных дворян. Но вторая дверь за его спиной громко хлопает, вынося вердикт стажёру, что тот приговорен к пятичасовому унижению его барабанных перепонок. Но Занка не станет отрицать, Большой(или, можно сказать, главный) зал был весьма солиден. Габариты здания были нечеловеческие, но и сама постройка была отстроенная не вчера вечером. От дверей до оркестровой ямы можно было в ряд установить порядком 30, а то и более гранитных колонн, а этажи с местами устремлялись в самые потолки. Ну и конечно же царское ложе, то было словно драгоценная брошь на фоне однотонного багрового пиджака. Если верить сплетням, на сегодняшнем представлении должен явиться сам Директор, Тамзи Кейнс. Вот почему народу понабежало. Занка присутствует на последнем звонке, что оповещал о начале выступления. Зал затих, но то было просто затишье перед ожидаемой бурей. Занка сощурился, замечая, как на гигантской сцене медленно двигался театральный занавес, за которым четко виднелась фигура во тьме погасших прожекторов. Щелчок. Зажигается свет. Лучи желтого оттенка сходятся в одной точке, обращая внимание гостей на одну единственную куклу в центре сцены, Амо Эмпул. Звезда собственной персоной. Ниджик закатывает глаза. Пока не видит командир, можно немного посвоевольничать. Со сценической площадки доносится скрип, марионетка поднимает голову, шагает вперед на пару метров, а после, подняв одну руку над головой и согнув ее в локте, а вторую наоборот, — согнув чуть ниже живота, начинает танец. Немой, неживой танец. В нем нет ничего особенного, разве что его украшает приятная музыка, текущая из ямы оркестра. И даже слышен контрабас, Занка даже на секунду подумал, что играют живые люди. Как жаль, что музыка тоже искусство, и "живой" оркестр лишь формальность. Кукла призрачной поступью, — которая ею вообще не являлась, фарфор стучал и скрипел по площадке как лошадиные подковы по асфальту, — летала из одного угла в другой, кружась и прыгая, имитируя балет, но язык не поворачивается назвать это балетом. Занка не был искусствоведом, народным артистом или учеником прошлой академии искусств, но не нужно быть поваром, чтобы оценить блюдо. Амо танцевала ужасно, по его очень нескромному субъективному мнению, и за что ее так полюбили, он не знал. Занка гуляет взглядом из одной точки зала к другой, пытаясь поймать хоть что-то, что может зацепить его внимание, но ничего, кроме полных и худых лиц пришедших он не находит. Зевает, прикрывая рот рукой, смахивает слезу с края глаза и снова встает по стойке, он все также на посту. Прошло только 2 минуты из запланированных 300. И Занка Ниджик хочет выть.

***

Первый антракт. Занавес опускается, гости расходятся после громкого шквала их аплодисментов, и Занка имеет право выйти из душного помещения и встретиться с товарищем. Но перед этим он должен пройтись вдоль рядов, заглянуть в балкончики около сцены, проверить наличие посторонних лиц в оркестровой яме, и только после он может уйти. Тяжелые ботинки ступают по ковровой дорожке, Занка идет вразвалку, так как знает, что главнокомандующий находится в другом корпусе здания. Ниджик томно проходится взглядом по рядам, этажам, нумерации мест, бархатному занавесу винного цвета, красивым канделябрам, большой люстре с не одной сотней лампочек, отлитых в виде свечек, по расписному потолку, где изображена фанатская версия внешности Правителя, а вокруг него(или же неё) гербы Столицы, цветы, символически изображенные светила, но по большей части "солнце", и множество геометрических узоров. "Не скупились они на интерьер, конечно...",— размышляет охранник, пока взгляд синих глаз не цепляется за мимолётное появление чьей-то тени, которая быстрым рывком скрывается за входом на сцену. Все это он замечает только перефирийным зрением, и резко повернув голову в сторону, он застывает в положении с прямой осанкой, буравя взглядом небольшую дырку, образовавшуюся из-за задранного края занавеса. Ниджик хмурится, нет, он не боится или тревожится, как после галлюцинации с картинами, он раздражён. Ведь его идеальная, скучная смена в роли охраны может закончиться весьма плачевно. "Если вы заметите какую либо потенциальную угрозу, немедленно обезвредить и задержать, в случае экстренной ситуации связаться с главнокомандующим." Занка Ниджик считает, что потенциальная угроза для гостей сейчас проникла за кулисы. И Занка Ниджик должен ее либо обезвредить, либо задержать, либо сделать и то, и другое. Подорвавшись с места, он размашистым бегом, местами даже отталкиваясь и пропрыгивая, буквально влетает за занавес, встречаясь только с непроглядной тьмой сценической площадки. Ничего нет. Ни одного намека на человеческий или машинный фактор. Не слышно кряхтения двигателя, частого дыхания, отдышки, скрежета, ничего. Только тьма, тонкая линия света, просачивающаяся сквозь задранное полотно и тишина. Было слышно, как толпа зрителей смеются и общаются за дверьми, но те ощущались таким далёкими, такими тихими и отреченными, словно Занка попал в пространство, отделяющее его от существующей реальности, и он смотрит на все происходящее через толстое стекло, покрытое пятнами и помутневшее от времени. Занка поворачивается влево, затем вправо, смотрит прямо и ненадолго теряется: тот маленький лучик света из зала пропал. Совсем-совсем. По щекам прошелся холодок, и Ниджик снова поворачивается влево, потом опять вправо, потом опять вертит головой вперед, назад. Влево, вправо, вперед, назад. Влево, вправо, вперёд, назад. Влево, вправо, вперёд, назад. Влево, вправо... вдруг слышится звонок, громкий колокол оповещает об окончании антракта, а может это был только первый звон, но характерное поднятие занавеса и скрип шестерёнок рычага дает понять, что если Занка сейчас же не уберётся отсюда, то попадет в очень несуразное, неловкое и опасное положение. Быстрым рывком солдат скрывается за первой тряпкой, которая в итоге, слава их Правителю, оказалась крайней кулисой. Прибившись к стене, он голым загривком натыкается на холодный фарфор чьей-то голени, и подняв взгляд, он оказался в ногах у еще одной куклы. Вздрогнув и выругавшись шёпотом, Занка лишь боязливо прошелся глазами по двум другим кулисам, заглянул пару раз в те, что напротив, но не найдя угрожающей фигуры персонала театра, он с долей кошачьей грации, гуськом прополз за задник. Там висела маленькая лампочка с самым приглушенным светом, который возможен, какая-то маленькая полочка, на которой лежала одна запасная верёвка, а вверх устремлялись множество досок, скреплённых железными каркасами. Чуть дальше вдоль стены был выход и, по совместительству, вход для марионеток, которых нельзя было разместить за кулисами, но сегодняшняя программа не влекла за собой надобности в излишних механизмах, потому двери были заперты. Занке же лучше. Ниджик тихо прильнул к стене, чуть сполз и в итоге сел на пол. Снял с себя весь обмундир, который мог издать за собой лишний шум, отложил посох и мушкет. Оставалось только ждать следующего антракта. На этот раз тихо не было — находясь на самой сцене, невольно услышишь этот противный скрип шарниров Амо Эмпул. Но живот все равно скручивало и Занку тошнило, и видимо от страха выговора и того, что его обнаружат не на посту. Глаз цепляется за марионетку напротив — то была не хрупкая женская фигура с милым лицом и ухоженными волосами, а лысое, гуманоидное механическое создание с непонятным телосложением, что возвышалось над сидящим Ниджиком как статуя. Марионетки, сами по себе, были все на одно лицо и рост: странная физиономия и 1.90 у каждого представителя. Кроме Амо. Даже среди "своих" она была черной овцой, 1.60-61 максимум в росте выделял ее из "толпы". Она была самой низкой куклой во всем театре. Занка чертыхается, выгоняя из мыслей Эмпул, но после его возвращает уже к другой теме для размышлений, а именно он вспоминает тощего парня с картин, который сегодня ему привидился. Ниджик успел поставить табу на то, чтобы думать про этот инцидент, но он так же успевает его нарушить. Охранник решает покопаться в воспоминаниях, в образах, которые он видел, в самой сути этого мальчишки. Занке не могло привидеться то, чего он доселе не знал и не застал воочию, ведь какими-либо психическими расстройствами не обладал, и с головой у него должно быть всё хорошо. Пепельные волосы с черными кончиками, перчатки на руках, красные глаза. Пепельные волосы, перчатки, красные глаза. Красные глаза. Занку передергивает, бросает в пот. Перед ним снова тот взгляд, словно он опять смотрит прямо в него, в его нутро, рассматривает органы, нервную систему, после заглядывает в душу, с характерным хлюпанием поедает его, откусывает от печени, от почек, чуть-чуть посасывает кишечник, надавливает на лёгкие, хрустит ребрами и тазовой костью, перегрызает сердечные трубки. Добирается до мозга. Занке тошно. Он закрывает рот руками, чувствуя, как те мокро прижимаются к коже и губам, пытается дышать ровно, равномерно, старается не подорваться с места, а сидеть. Сидеть тихо. Но позор на всеобщее обозрение кажется детским лепетом на фоне этого тревожного чувства незримой опасности. Его чуть-чуть отпускает, совсем ненадолго, будто обладатель дотошных глазных яблок промаргивается, упуская Занку из своего поля зрения на короткие перерывы. Стоит Ниджику расслабиться, обмякнуть в слабом свете лампы, в теплоте батареи, которую он замечает только сейчас, ибо до этого не обращал внимания на то, что было около пола, как вдруг резко раздаётся щелчок, что громко разносится благодаря акустике театра. Выбило пробки. Вот так, внезапно. Занку сразу отпускает. Мышцы напрягаются не сразу, положение, в котором он находится, он понимает только через минуту. Ниджик не боится темноты, он боится только того, что находится сейчас в ней. А за кулисами было тихо. Пропал скрип шарниров Эмпул, пропал нарастающий смех зрительного зала, пропало все. Остался только Занка. В той темноте, которую он так старательно игнорировал две минуты, разносились шаги по деревянному паркету, ничем не застеленному. Ниджик застыл, кажется, даже задержал дыхание, в ушах только неприятно пульсировала голова. Шаг. Тихий, после которого идет небольшое шуршание, как если бы шаг был неполноценный, а с прижатыми ногами в районе бедра, и когда вся масса тела переваливается на одну ногу. Шаг. По звучанию обувь была мягкой, подошва тонкой. Шаг. Занке больше нечего описывать. Шаг. Шаг. Ниджик не выдерживает. Он подрывается с места(но успевает захватить посох), резко заворачивает из угла задника за кулису, врезается в марионетку, но ему плевать. Он не хочет знать, кто шел к нему такой пьяной поступью, заставившую Ниджика бояться всем своим нутром неопознанную личность, но базовый инстинкт самосохранения истерично бил по вискам, крича сейчас же бежать. И Занка послушал. Не стал стрелять, не стал махать своей любимой палкой, не стал лезть на рожон. За мгновение до того, как он выбежал на сцену, до Занки доносится странный грохот, сопровождаемый металлическим звоном и разбивающимся фарфором. Ниджик скидывает все на куклу, которую он так бессовестно снёс пока бежал, но тут резко включается свет. Прожектора бьют по глазам, как два огромных молотка, на пару секунд ослепляя его, но стоит Занке проморгаться, как он понимает, что находится на сцене. Перед ним расстилается гигантский зал, более 500 тысяч глаз смотрят на него, более 300 тысяч голосов перешёптываются про него, ровно 550 тысяч гостей сидят перед ним. А впереди него лежит марионетка Амо Эмпул. Он выбежал из-за кулис и затормозил в паре метров, потому ему открывался вид на лежащую куклу чуть под углом. Она, звездой распластавшись по полу, лежала лицом вбок, без единой эмоции на бледном лице. Слегка подрагивая, из нее выкатилась шестерёнка, грустно прокатившись по сцене и упав прямо около ног Занки. Это был просто сюр: растрёпанный стажер стоит на сцене Большого зала, рядом со сломанной куклой, на глазах сотен тысяч людей, включая и... Тамзи Кейнса. Это конец. Пару минут стояло молчание. Гробовое, тяжелое молчание. Оно давило грузом, ощутимым в несколько тонн, и казалось, что барабанные перепонки Занки сегодня не доживут до утра. Он тяжело дышит, нос и ушные раковины приобрели нежный, красный цвет. Странно, в зале всегда было так холодно? Ниджик хочет что-то сказать толпе, или что-то крикнуть товарищам, мол:"В театре есть посторонний! Немедленно покинуть помещение!", но его перебивают громкие, такие незнакомые слова. Кажется, это был командир. — Взять его! — Занку за секунду скручивают и упирают лицом в пол, возможно, он даже успел проехаться телом вперед, раз теперь глаза его были на уровне ладони куклы. Руки больно защемило, их скрестили и закрепили тугими наручниками с золочёной цепью. Останутся следы, Занка уверен. Но почему-то хочется спать, голова ощущается тяжёлым чугунным котлом на хрупких плечах. Последнее, что он видит,так это тусклый инициал на внутренней стороне ладони Амо — то была кривая, но по-своему узорчатая буква R. R....

***

Дальше все идет как в тумане: Занка просыпается в обезьяннике, потом идет допрос, капанием в его архивах и личном деле, ему подставляют государственного адвоката и три дня идет судебное разбирательство. Как же за него ручался Энжин, в голове даже мутит от его образа, доказывающего невиновность Ниджика перед присягой. Ему смягчают наказание, ведь он во-первых Ниджик, а во-вторых он военный, и даже почти официально работает в комиссии. Даже Весы выдают то, что вердикт над судьбой Занки не должен заканчиваться ни тюрьмой, ни смертью. Как оказалось, его обвиняют в намеренном вреде культурному(и ведь повернулся язык назвать Амо культурой) наследию Столицы, а так же за то, что он прервал выступление. И доказать его виновность было весьма просто, а сопоставить последующие события еще проще: в руке у него было потенциальное оружие, которым он сломал куклу, за задником нашли его ружьё(определили по отпечаткам пальцев), а сам он оказался на сцене, не успев сбежать. Есть более тысячи свидетелей, включая самого Директора, и жалкие попытки Энжина оправдать своего подопечного были просто смехотворны и проигнорированны сенатом. Занку слушали же только в пол уха. Утром пятого дня он собрал вещи из общежития, Энжин передал, что было принято сослать Занку с верхнего круга, лишив места в комиссии, и это максимум, что они смогли сделать, дабы Ниджика и вовсе не приговорили к казни. Оказалось, вещей у него было не много: одна сумка через плечо и один небольшой чемоданчик на заклепках, да и посох в бинтах. Еще фамильные часы. Энжин не сказал, но скорее всего информация об этом уже поступила к его отцу, сестре, брату и матери, задумываться об этом не хотелось и вовсе. В 8:45 утра он стоял на вокзале. Попросил, чтобы никто не провожал. Ему стыдно смотреть на прошлых коллег и товарищей. Он поднимает томный взгляд с мраморного пола перрона, видя как в далеке гудит поезд. Билет трепыхается в руке, и этот билет отвезет его на средний круг, его новое место жительства на неопределённый срок. Даже сам поезд напоминает об этом: в отличии от поездов, что идут только по линии внутри верхнего круга, то был немного ржавый, местами запаянный железными листами медный гигант, который при остановке свистел и гудел, а после выпускал из себя клубы пара. Теперь Занка сам по себе. Он провалил задание, он оплошал. И в своих самых беспокойных кошмарах, он будет видеть театр, будет видеть этот день.

***

По столу ползет недоделанный механизм, который, видимо, планировался в виде насекомого, но был брошен на этапе создания корпуса, об этом говорят только две тоненькие железные ножки, что тянули на себе двигатель из шестерёнок и проволок. Стук. Рука, сжатая в кулак, разбивает механизм на части, оставляя только разбросанные прилегающие к нему. — Это не входило в нашу договорённость, Тамзи.—