II. My new friend-mechanic.

Резкий толчок вагона заставляет пассажиров подпрыгнуть на месте, больно удариться тазом о жёсткие сидения и в итоге продолжить ехать. Занка шипит после сильного удара, потирает рукой бедро, одновременно придерживая посох другой, и устало вздыхает, когда видит, что чемодан упал с верхней полки на грязный пол. От главного вокзала до центральной станции среднего круга примерно 3-4 часа без каких-либо трудностей или осложнений в дороге, но Занке казалось, что он едет порядком 10 часов без перерыва. Снова толчок, его опять подбрасывает, и на сей раз он ударяется макушкой о ржавую железную сетку, именуемую ранее верхней полкой. Потирает рукой теперь и голову, краем глаза замечая, что едет практически один. Пустой вагон, местами пахнущий табаком и спиртным, навевал на него неистовую тоску, будто с каждым метром из него высасывали весь тот маленький, почти несуществующий оптимизм, что все наладится, и что средний круг не такое уж и плохое место, каким его описывали патрульные, возвращаясь оттуда. Но находясь в этом поезде он противоречил сам себе. Сидящий чуть сзади мужчина громко прокашлялся, поправил мятую шапку и, размяв плечо с последующим причмокиванием, снова лег спать. Занка набрал в легкие воздуха, поспешно выдохнул едкий запах и прильнул к окну. То тоже имело плачевный вид: желтоватое стекло, в нижнем углу даже почерневшее, а рядом с ним надпись черным маркером:"«культурные уроды» добьются своего!". «Культурные уроды»... у Занки есть воспоминания с ними. Подпольное сообщество мятежников, что не могут смириться с запретом гуманитарной деятельности, и потому частенько мешаются под ногами как у комиссии, так и у театра. Не раз Ниджик видел, как старшие товарищи арестовывают их членов, а после сажают лет на 6-5 за противостояние закону. Занка их тоже не любил, но и не ненавидел до побеления костяшек пальцев, напротив, он их понимал как никто другой из госслужащих. Ведь он тоже ненавидел марионеток. Противный, громкий скрежет и писк тормозов оповещают об остановке поезда, из громкоговорителя, что был стар как их Правитель, донесся хриплый женский голос, что по интонации был весьма недружелюбный. Она объявила о последней остановке верхнего круга, и предупредила, что через 3-4 остановки они прибудут на центральную станцию среднего. Занка последний раз смотрит в окно, на более-менее чистый асфальт перед маленькой, загородной станцией, на по-максимуму ухоженных людей, насколько им позволяло их финансовое положение, на чистое небо. Незаметно для себя он напрягся. Следующая остановка посулит за собой новую, совершенно незнакомую ему ранее социальную ступень, в которой ему придётся выжить.

***

Очередное скрежетание, очередной противный писк и резкое торможение, от которого Занку опять прогибает вперед и он чуть не падает с сиденья. Тот мужичок в шапке вышел остановку назад, и теперь он сидит здесь один, предоставленный самому себе и своим угнетениям. В вагоне стало заметно темнее, и газовые(не электрические!) лампы не спасали плачевное положение освещения. Занка слышал рассказы про средний круг, но слова — не реальность, и небо тут оказалось куда более грязное, чем он себе представлял. В отличии от верхнего круга, что напрямую находится под самым Правителем, небосвод над средним кругом заслоняли выбрасы многочисленных фабрик и дым от гигантской свалки, что находилась ярусами ниже. Приятный голубой цвет днём, яркие цитрусовые оттенки рассветов и томный, холодный раскрас ночи стал единым, грязным месивом. Облака были желтовато-коричневые, они полностью заслоняли собой то привычное, разноцветное небо, и отличались, видимо, только сменой дня и ночи. Станции стали значительно грязнее: ровные, с фанатизмом выполненные дорожки превратились в голый камень или бетон, где-то даже сломанный. Людей становилось меньше с каждой остановкой, и их внешний вид изменялся ровно так же, как и вокзалы: одежда становилась проще, неопрятнее, грязнее, девушки и женщины мелькали в платках и тугих косах, либо хвостах, и каждый человек был занят делом, как Занка подметил, просто так(кроме детей) никто по улице не ходил. Даже деревья, пролетающие мимо него маленькими редколесьями, казались мертвыми, хотя какая-то растительность тут имелась. — Внимание пассажиры, мы прибыли на центральную станцию среднего круга. Просьба покинуть вагоны на нужной станции в пределах одной минуты, спасибо за внимание.— Раздался гнусавый голос бортпроводника, видимо, заменившего ту раздраженную женщину, и Занка подхватывает свой скромный багаж, выходя сначала в тамбур, а после и на перрон. Пускай станция и была центральной, но каких-либо намеков на это практически не было: небольшое двухэтажное здание на другой стороне перрона выглядело весьма просто, выполнено в сером кирпиче, а над единственным входом большими, красными буквами, написано:"ВОКЗАЛ". Пара человек выходит из других вагонов, и на фоне Занки, который, пускай и не спал двое суток, даже с сальной головой выглядел весьма солидно, они выглядели грязно. Одежда в коричневых тонах, девушка в пальто и с растрепанным каре не скрывала своей зависимости от курения, и не вынимая из зубов сигарету, быстро удалилась в другую сторону. По левое плечо от Ниджика вышел мужчина с ребенком на руках, тот как-то боязливо оглянулся по сторонам, и короткими перебежками ушел с перрона. Остался только Занка. Одиноко стоя напротив поезда, что уже начал отъезжать от станции, он просто смотрел прямо, пытаясь как-то мысленно смириться со своим положением. Но теперь он здесь, стоит в одних брюках, ботинках и рубашке, на перевес с вещами и посохом, и ему нужно как-то себя прокормить, как-то жить. И Занка уверяет себя, что сможет. Сжимает руку на лямке сумки, уверенно вдыхает и выдыхает, как бы готовясь вступить в новый этап своей жизни, и уже вытянув ногу, чтобы шагнуть на пути, его чуть не сбивает поезд. Состав проносится прямо перед его ступней, практически задевая ее, и пролетев мимо Ниджика, поспешно удаляется в другую сторону. Пару секунд постояв в оцепенении, он медленно опускает задранную конечность и тупит вперед себя. Ни одного, мать его, предупреждения о прибывании поезда. Это из разряда:"не посмотрел по сторонам — ну ты и неудачник"? Занка хочет закричать на всю станцию, начать браниться самыми страшными ругательствами, которым его научил Энжин, но старается сохранять ту свою аристократичную сторону, которую еще не вытравил этот порочный круг уродов. И Занка, опять вздохнув,(и посмотрев по сторонам) наконец ступает на рельсы, с гордо поднятым подбородком направляясь туда, в центр обители беспризорников закона и настоящих аморалов.

***

До того, как он сюда приехал, ему все объяснили и рассказали:"приедешь на центральную станцию, выйдешь и иди вдоль улиц. Когда дойдешь до Заводской улицы, она там недалеко, то ищи дом с черной черепицей под номером 54, это общежитие при заводе по производству пороховых патронов, собственно, там ты и будешь жить.", Энжин все же сильно беспокоился о нём, Ниджик даже немного смущен. Идя вдоль улиц, Занка для себя подмечал важные детали. Первое, это сам фасад домов, они были либо двухэтажные, либо длинные пяти-девятиэтажки, многоквартирные дома или дома, где первый этаж представляет собой подозрительные лавки и магазины, а второй — жилой дом владельца тех самых лавочек и магазинов. Дома стоят не вплотную, а с небольшим промежутком в виде переулка, а если присмотреться вглубь этого переулка, то можно заметить небольшой проход за эти самые "частные" дома. Как Занка понял, вход в жилье осуществлялся двумя путями: прямым и окольным(прямой путь представлял из себя, видимо, вход через помещение магазина). Названия улиц были простые, чаще всего прилагательные, если на верхнем кругу улицы могли назвать в честь великого инженера, танцора или ученого, то тут улицы подписывали как "Заводская", "Учебная", "Рабочая", "Кирпичная" и тому подобное. Каждая улица характеризовала собой концепт зданий или деятельности на ней: на Заводской — заводы, на Кирпичной — строительные магазины и дома, сделанные из кирпича. Людей было немного, как и машин. Иногда Занка выходил на только пешеходные улицы: там людей было побольше, и как он заметил, все такие улочки находились подальше от центральных, потенциально проверяемых дорог. Там уже были личности на любой вкус и цвет: нелегально торгующие каким-либо продуктами или вещами, рядом с подземными борделями стояли женщины в вызывающих нарядах, около баров могли лежать напитые мужчины. То была улица Веселая, видимо, в честь множества пивных, домов с проститутками и казино. Совершенно другой уровень санитарных норм, они отличались от тех "веселых" улиц, что были на верхнем кругу, и куда Энжин тащил Занку на его 18-ый день рождения. Там к персоналу относились достаточно уважительно, к гостям — как к царям, здесь же все было наоборот, Занка успел даже застать, как хозяйка борделя оттаскала молодую девчушку за волосы, а рядом с казино произошла драка за потерянный куш. Занке как никогда стало мерзко от того социума, с которым он с детства делил одну землю, на которой был вскормлен. Хотелось немедля сесть на поезд, даже на самый грязный, и уехать отсюда, обратно, в центр верхнего круга. И ему было страшно представить, что происходит в трущобах — тех, которые находятся в самом низу, рядом со свалкой, где собрались самые грязные отбросы общества. Занка прикладывает руку к носу, тем самым прикрывая себя от едкого запаха табачного дыма. Он считал, что уже привык к этому зловонному нечто, ведь Энжин не брезговал закуриваться рядом с ним по полной, но вот только столкнувшись лицом к лицу с дешёвыми сигарами и самокрутками со всякой дурью внутри, тот понял, что жизнь его не готовила вообще ни к чему, и военное училище понятия не имеет, как учить выживать по-настоящему. Военное училище не готовило его к падению на самое дно, без предполагаемого туза в рукаве. Все то, что казалось для него пиковой ситуацией и самым смертоносным риском для жизни, теперь являлось практически детсадовскими забавами. Все то, что говорил Энжин, было ложью. На среднем кругу не ад, не смерть, и даже не беззаконие с криминалом. На среднем кругу дно. Обыкновенное, черное дно, грязь и мусор. Занка оступается, резко останавливается и чуть кренится вперед: ему кинули окурок под ноги. То был полный, морщинистый мужчина, который при хмуром взгляде Ниджика на него лишь хохотнул, почесал живот со складкой, который мерзко просачивался через засаленную рубаху, а после крикнул ему низеньким голоском:"хей, смазливенький, ты откуда тут у нас?". Знал бы этот упырь, что все его 100+ килограмм он может спокойно расплостать по асфальту одной правой рукой, то не стал бы называть Занку "смазливеньким". Но Ниджику хотелось оставаться благородным до конца, — иначе бы он, для самого себя, стал бы таким же мерзким отбросом, как и другая масса общественности здесь, — и деликатно промолчав, удалился прочь. По пути улицы чище не становились — наоборот, приобретали все более меланхоличный вид. Но тут в далеке замаячило трёхэтажное здание, построенное из, видимо, железных плит, спаянных между собой. Оно было слегка кривым, косило влево и имело неподдельно простую структуру, окна кривились вместе со зданием, а железная, массивная дверь была на таком же массивном, кодированном замке. Как у подъездов. Но главным фактором была чёрная, грязная черепица со ржавчиной по краям. Код Занке сообщили заранее, и подойдя к двери, он вводит его быстрым движением указательного пальца по нагретым кнопкам. Замок гнусаво запищал, и потянув на себя габаритный кусок металла с ручкой, он входит в помещение. Сбоку от него сразу же охранная будка, но тощий мужичок в ней бессовестно храпел, скрыв лицо порванной кепкой, и Занка, позвав того через стеклышко, ответа не получил. Напротив него, в метрах 10-11, стояла стойка с пластиковым ограждением по верху, а за ней сидела пышная рыжая женщина в очках, та крикнула ему, чтобы проходил и не пытался лишний раз растолкать этого "бездаря", как она назвала охранника, и подойдя к стойке, женщина спросила у него: — Я не видела тебя тут раньше, новенький?— — Я должен заселиться сегодня в 2 часа дня, в списке нет фамилии "Ниджик"?— — Погодь милок, щас заглянем, — женщина скрипит стулом, двигаясь в сторону, и достает тоненькую папку бумажной своры в верёвочном переплёте, а титульный лист гласит короткое "Список на заселение". Толстыми пальцами она развязывает веревочки, бережно заплетённые в бантик, а после начинает листать выцветшую макулатуру, кротко облизывая палец при перелистывании. Спустя три минуты, она сложила все листы обратно, завязала и постучала по столу, дабы утрамбовать их. — Прости парниша, на "Н" у нас никого нет. Можешь идти.— — .... Погодите, это ошибка.. я точно должен был быть в списке, я..— — Ты глухой что ли? Я сказала нету тебя, иди уже и не мозоль глаза! — женщина фактически рявкает на него, зло сводя густые брови к переносице и громко хлопает заслонкой окошка, доставая газету, которую читала до этого. Занка хотел настоять на своем, стучал в окошко, но получил в итоге шквал оскорблений и громкую "просьбу" уйти, пока та не разбудила хиплую охрану. — Дайте мне поговорить с начальством завода! Я должен быть в списке, меня должны были зарегистрировать как рабочего! Дайте.. — — Да свали ты уже! — Занку толкает в плечо коренастый мужчина, и женщина охотно открывает ему окошко, протягивая какую-то бумажку и ручку. Еще успевает нажаловаться, что:"приставучий сопляк не понимает человеческого языка", и Ниджик понимает и мысленно плюет на все это, ведь слушать его,  — прямо как на суде, — никто уже не станет. И теперь Занку можно считать официально бездомным. Перед уходом он смог договориться, чтобы отправить отсюда письмо Энжину, дабы сообщить об этой новости, а после благополучно уходит. Выйдя за дверь, он даже не вдыхает воздух улицы, как любит это делать — воздух был далеко не свежий и вонял заводским дымом. Он спускается с небольшой площадки у двери устало, без энтузиазма, спешить ему теперь некуда. И идти тоже. Письмо будет идти примерно трое-четверо суток, ибо почта между кругами всегда работала медленно — будьте прокляты работники почтовых отделений. И эти дни Ниджику грозит ночевка на вокзалах или улицах, либо в притонах, смотря что звучит приятнее. Ведь дорога домой ему закрыта. Порыв ветра вздымает его челку, а вместе с ней и серьги с бахромой, но он не теплый, а прохладный, местами с пылью и мелкими камешками, пришлось прикрыть глаза, чтобы в них не попала грязь. Занка медленно поправляет сумку на плече, дергая суставом, и идет прочь от общежития.

***

День медленно сменялся вечером. То пасмурное небо, по цвету похожее на отходы, становилось все темнее и темнее, медленно переливаясь другими оттенками времени суток, которые были хорошенько справлены коричневым цветом. Занка бродил по улицам весь день, благо, у него была небольшая сумма для того, чтобы снять самую угашенную комнату в этой помойке, но загвостка в том, что таких комнат попросту не было. Даже кривого объявления об аренде на железном столбе уличного фонаря он не нашел, даже уличного торгаша, кричащего об этом во весь голос. К вечеру улицы умирали окончательно. Они казались заброшенными, неживыми и еще более тоскливыми. Закат перетекал в сумерки, и как Ниджик это осознал — понятия не имел, небо все еще было однотонным, как фон натюрморта. Ноги, по существу натренированные, но по факту всё еще человеческие, лениво шаркали носком ботинок по каменной дороге, Занка шел уже на подсознательном уровне, не заглядывался на каждый столб, не смотрел в каждое окно и в каждую арку с калиткой или на каждого прохожего. Ему будто бы стало плевать. Усталость волнами захлестывала его больную голову, что пульсировала как тогда, в театре. И Занка не простит себе на свежую голову, что сейчас задумывался о том, как бы он хотел отвлечься от этого чувства безвыходности, и как бы хотелось, чтобы оно сменилось тем чувством, которое он испытывал при мнимом контакте с красными глазами. Улицы рядели перед самым лбом, смазывались в одну непонятную массу, похожую на начальный этап смешивания красок, все будто бы плыло. Он устал. Он по-человечески устал, устал от того, что ходит седьмой час без остановки и передышки, что не знает, куда ему деть себя, что делать дальше. Хочется упасть прямо на этот грязный асфальт и уснуть, проспать до того момента, пока ему не скажут, что он может вернуться на верхний круг, что может забрать свое место в комиссии, что может вернуться в общажную комнату. Он последний раз обернулся влево, так медленно, будто шея его сама находится на ржавом, сломанном шарнире, и ни в какую не хотела двигаться. Взгляд его встречается с темным переулком, не широким, но и не узким. Там горел свет, похожий на светлую ржавчину, он немного двигался, словно огонек в лампе, изредка становился тусклым-тусклым, а после сразу возвращался в исходное состояние, его было плоховато видно из-за того, что стемнело не до конца, но Ниджик сумел уловить этот свет. И в Занке, словно как в такой же лампочке, загорелся маленький огонёк надежды. Попросить переночевать. Надорвать свою гордость, переступить через все свои принципы и табу, но сейчас стоит вопрос его выживаемости. Он медленно проходит вглубь переулка, идя на свет, как мотылек в ночи, и из-за этого тьма проёма между зданиями кажется бесконечной. Невольно это наталкивает его на неприятные воспоминания того дня: он стоит за театральным занавесом в кромешной тьме, и вот резко он за задником, и вот выключают свет. И вот он слышит шаги. Занка сглатывает вязкую слюну, его снова бросает в пот. Маньякально, на инстинктивном уровне, он вгрызается взглядом в этот свет, чуть ли не бежит к нему, лишь бы не оставаться в темноте. Лишь бы снова не услышать шаги. В прыжке, совершенным из последних сил, он достигает конца переулка, и теперь стоит лицом к внутреннему двору. Это был двор-колодец, выход и вход из которого можно было осуществить либо через этот узкий переулок, либо через широкую арку, что находилась по ту сторону. Двор был маленький, стояло пару машин, одна из которых имела разбитый капот и горка песка, видимо, служившая пародией на детскую песочницу. Тот свет, на который Занка бежал как собака на мясо, исходил из маленького помещения по его левое плечо: оно было стареньким, деревянным и местами даже подгнившим, у него было прямоугольное окно и открытая настежь дверь, тоже из дерева. Стекло было треснутым в правом верхнем углу, желтоватым и с самодельной табличкой, на которой кривыми печатными буквами было написано:"О Т К Р Ы Т О". На двери висела такая же табличка, но та была квадратной формы, болталась на коричневой плетеной верёвке(такой же, которой женщина в общежитии связывала списки) и имела весьма красивую подпись:"Мастерская". Ниже, под определением этой полуживой конструкции, мелким шрифтом было подписано:"починка техники, изготовка деталей и механизмов под заказ. По всем вопросам обращаться к главному механику L.R.". Занка не может разобрать последние буквы, потому подходит ближе к двери, наклоняется и пытается прочесть, но вдруг, резко и без единого лишнего шороха, из проема входа вылетает низкий юноша, явно по плечо Занке или того ниже, и полукриком восклицает: — Я давно сказал, что не даю денег бездомным! Хватит караулить меня под дверью, сколько еще раз мне нужно это повтори... — парень запинается, как только поднимает глаза и встречается с таким же недоумевающим взглядом Занки. Оба моргают друг другу, пока кричащий ранее не отходит на шаг назад и, вскинув руки, продолжает тираду. — Простите пожалуйста! Я не ожидал, что у меня могут быть клиенты так поздно, простите еще раз! Вы хотели что-то уточнить или сделать заказ? — и Занка замирает, не слушая его примерно на середине предложения. Пепельные волосы с чёрными кончиками. Перчатки на руках. Красные глаза. Занка не мог спутать его с кем либо еще, это был он. Точно он. Тот, который привиделся ему на картинах в театре. Тот, кто пожирал его взглядом. Тот, кто вселял в Занку зверский страх. Тот, кто довел его до этого состояния. Занка не знает, что чувствовать: он хочет закричать, придушить урода напротив, рассмеяться в голос, зарыдать. Все накатывает на него такой же волной, какой накатывала усталость, и даже захлёстывает её, оставляя место только эмоциям, которые Ниджик не знает, куда деть. Но собеседника напротив от героя картин отличало незначительное изменение во внешнем виде: вместо той белой накидки с желтой бахромой и символическими рисунками, на нем был потрепанный фартук темно-коричневого цвета с карманом на груди. Занка не придает этому значения, ведь во всем остальном была 100% схожесть, а замена одежки — лишь незначительное видоизменение. — Вы не стойте, можете пройти внутрь, чего уж, — приглашает он войти Ниджика, и Занка, словно овчарка на команду, откликается и послушно входит, хотя доверия этот пацан не вызывал нисколько. Напротив, Занка снова чувствует, как при каждом зрительном контакте в его желудок просачивается червь. Красный, зубастый червь. Едкий такой, как глаза впереди. В кишечнике начинает крутить, но Ниджик идет, идет вопреки страху. Сейчас это всего лишь пацан. Всего лишь хозяин лавки. Ниджик осторожно входит в помещение. То была самая натуральная мастерская, но вот только в отличии от прибранных мастерских на верхнем кругу, где сиял станок, все инструменты были разложены в идеальном порядке, а пол блестел от белизны его натертых кафельных плит, то здесь было все в корне не так: беспорядок торжествовал на пыльном деревянном полу, где местами валялась подгнившая стружка. Длинный стол вдоль стены справа имел небольшое продолжение вдоль противоположной стены, и был также под тем окном, через которое просачивался свет от, как оказалось, настольной лампы. Основной свет был выключен, только две лампочки по двум разным столам. К слову, на этом самом столе тоже царил бардак: инструменты разбросаны, запчасти лежат в хаотичном порядке, а под светом было маленькое расчищенное пространство, на котором лежали очки с несколькими увеличительными стёклами у левого глаза. Хозяин заведения прошел к креслу на трех колесах, грубо его отодвинув и сев в него, закинув ногу на ногу и чуть скатившись. Занка успел услышать приглушенное радио, которое стояло на другом столе, оттуда доносился приятный джаз по их(жителей среднего круга) местной радиоволне. Рука в достаточно объёмной перчатке потянулась к кривому шкафчику под столом, достав оттуда пожелтевший блокнот на все той же веревке и заточенный ножом карандаш. — И так, что вас интересует? — подал голос юноша, начиркивая грифелем по поверхности бумаги. Занка тупит пару минут в него, пытаясь на больную голову и пустой желудок понять, что от него хотят, и спустя минуту он, наконец, отвечает. Говорит он нехотя, то скручивающее ощущение страха и опасности остаётся на месте, как и глаза, которые поглядывали на него, но Занка пытается себе внушить,что перед ним всего лишь подросток. — Я бы хотел попросить у вас ночлега на сутки. Я..— — Я сказал, что не промышляю благотворительностью. Еще что? — Занку вводит в ступор такой резкий и грубый отказ в помощи, на что он хмурит брови, но пытается держать себя в руках и не грубить в ответ. — Поймите, у меня сейчас сложная ситуация в жизни, я могу заплатить вам столько, сколько потребуется, просто дайте мне..— — Я уже все сказал. Либо говоришь по делу, либо проваливай. — парень уже отвечает без формальности, обращаясь на "ты" и хмуря брови в ответ. Раздражённо отложив блокнот с карандашом, он отталкивается ногой и прокатывается на стуле до стола, всем своим видом показывая, что теперь ему абсолютно безразлична персона перед ним. Занка снова стоит в ступоре, пока в нем закипает все то, что он успел накопить за этот день. Злость и раздражение, которое он держал в себе, дабы "не опускаться до их уровня", переполнили чашу святого терпения военного, и не сдержав эмоций, Занка выплескивает все то, о чем думает. Страх полностью ушел. Да, то точно не те самые глаза, что поедали душу и нутро в театре. Это просто нахальный мальчишка с неформальной внешностью. — ПОУВАЖИТЕЛЬНЕЕ ОБРАЩАТЬСЯ СО СТАРШИМИ НЕ УЧИЛИ, СОПЛЯК? ЗОВЁШЬ СЕБЯ ХОЗЯИНОМ МАСТЕРСКОЙ, А САМ ДАЖЕ С ЛЮДЬМИ ОБЩАТЬСЯ НЕ УМЕЕШЬ?! ДА ТВОИМ РОДИТЕЛЯМ ДОЛЖНО БЫТЬ СТЫДНО ЗА ТАКУЮ ЧЕЛЯДЬ, КАК ТЫ, ПЕРЕДАЙ ИМ, ЧТО ПЛОХО ВОСПИТАЛИ ТЕБЯ, НЕОТЕСАННОГО ВЫХОДЦА ТРУЩОБ. — Ниджик выжимает это на одном дыхании, и после тирады про невоспитанность механика, заходится в отдышке. Пару минут его собеседник сидит тихо, смотрит на свои руки, опущенные на поверхность стола, а после, медленно повернувшись к нему на кресле, резко встает с него, отвечая оскорблением на оскорбление: — А ТЫ ЧЕГО СРАЗУ НА РОДИТЕЛЕЙ ПЕРЕХОДИШЬ, ПЕНСИЯ? ДУМАЕШЬ, РАЗ РОДИЛСЯ НА ГОД-ДРУГОЙ РАНЬШЕ, ТО ВСЕ ПОЗВОЛЕНО? ЧТО, ОБИДЕЛСЯ ЧТО ВЫГНАЛИ И ТЕПЕРЬ НОЕШЬ ТУТ КАЖДОМУ ВСТРЕЧНОМУ ПРОХОЖЕМУ? ДА ТЕБЯ С ТАКИМ ХАРАКТЕРОМ НЕ ВЫТЕРПИТ ДАЖЕ ПАРАЛИЗОВАННЫЙ И НЕМОЙ СТАРИК, ПРИКОВАННЫЙ К КРОВАТИ! —.... ЧТО ТЫ СКАЗАЛ...? Занка переспрашивает так же громко, как накричал на паренька ранее, а после поняв, что сейчас занимается абсолютно бессмысленным делом, крича на подростка, выдыхает и замолкает. Занка все же не смог сохранить свое "благородство", на секунду он всё-таки опустился до уровня тех, кого встретил на улице. Даже как-то стыдно. Нет, не перед пацаном, перед самим собой. Ниджик подбирает упавший чемоданчик, отряхивает его, и под пристальным взглядом багровых глаз, которые и довели ранее Занку до того, что он имеет сейчас, извиняется. И все также нехотя, словно сквозь зубы, но сам Занка этого, — пока, — не осознаёт. — Прошу прощения за грубость и мое нахальное поведение. Я сейчас же уйду, всего доброго. — и Занка даже немного поклонился, сразу же выпрямившись и развернувшись к выходу. Темно стало окончательно, и видимо сегодня он и вправду спит на улице. Ну, это было ему предначертано сразу после того, как его погнали с общежития, и, видимо, с работы заводчанина тоже, на которую он даже не успел заступить. Вдруг за спиной, в самом проеме дверей, Занка слышит тихое, но такое, которое может услышать только он, стоп-слово. — Подожди.— говорит механик, и Занка поворачивается на него с полным недоумением в тусклых синих глазах. Парень опять падает в кресло, сползает вниз и опять закидывает ногу на ногу. Берет в руку карандаш и начинает вертеть его, даже не смотря на Ниджика. — Ты странный, скажу так. Сначала наорал, потом извинился и теперь хочешь уйти. Ты не местный? Хотя, чего спрашиваю, ты не похож на местного. В общем, я тут подумал немного, и теперь предлагаю выгодную сделку: ты будешь работать на меня, а я даю тебе жилье до того момента, пока ты работаешь. Идёт? — спрашивает подросток, переставая вертеть карандаш и переводит взгляд на Занку. Сероволосый недоверчиво поворачивает голову в бок, взглядом как бы спрашивая:"с какой стати мне тебе верить?", и будто прочитав это, юноша продолжает их немой диалог: — короче говоря, мне бы не помешал человек, который может убираться в мастерской и быть ассистентом, подержать инструменты, помыть станок там, все дела... но, зарабатываю я довольно мало, выручка в месяц может выходить меньше 20 золотых, почему и предлагаю жить у меня, денег брать не стану. — Занка снова одаривает его скептическим взглядом, даже чуть снобным, но после вдруг вспоминает, в каком положении он сейчас находится. Занку слишком разбаловал верхний круг. Ведь он, придурок, еще и задумывается над этим. И, даже если рассматривать своего собеседника как потенциального маньяка, то тот был тощий, на вид не старше 15-ти, и горазд только орать в ответ, не задумываясь о силе своего противника. Даже если владелец мастерской — маньяк и те-самые-глаза-из-театра, то Занка сможет уложить его вверх лопатками за пару секунд. Какой зверский ужас бы не вселял в Занку этот взгляд, рассматривая их даже теоретический спарринг, у Ниджика выигрыш во многом. — ... Не думаешь, что странно предлагать это человеку, на которого только что наорал? — спрашивает он напоследок, хотя сам уже медленно переступал порог "жилья". — Ты сам сказал, что тебе некуда идти. А я просто хочу эксплуатировать труд военного, — говорит механик, чуть ухмыляясь и вертясь на стуле, как курица на шампуре, — ты и сложен, вроде, неплохо. Будешь мне металлолом таскать. — Занка хмурится, сам уже находясь полностью в мастерской, сжимая свой посох покрепче. Внутри было достаточно грязно, как это уже подметил себе Занка, но проходя глубже, ему открывалась настоящая, мать его, помойка. Везде валялся разного сорта металлолом — это были и маленькие болтики с гайками, и среднего размера погнутые трубы, и даже пара больших листов натурального железа. Конечно, все было ржавым. Занка морщится, он не привык к такому роду жизни, в его комнате всегда царил порядок, такой дотошный и сверкающий порядок. Справа от него расположился большой стеллаж, множество шкафчиков было выдвинуто или не закрыты полностью, из них виднелись бумага, шестеренки, заготовки механизмов и другие детали. Слева — подвинутый к стене станок, он был грязный и не убранный после последней работы, а на нем — маленькая швейная шкатулка и пила с кривыми зубчиками. Мастерская была маленькой, намного меньше тех, что находились на верхнем кругу. Беднее, скажем так. — Кстати, ты даже не представился толком. Ну? — спрашивает подросток, вскакивая со стула и подбирая упавший карандаш, который он выронил по своей неосторожности. — Занка. — отвечает ему, — Занка Ниджик. — — Я Рудо. Рудо Суребрек. — карандаш снова падает на деревянный пол. Рудо, значит. Занка все еще рассматривает помещение, глаза цепляются за несколько больших чертежей, что грустно опираются о стену в самом дальнем углу, туда, куда тень падает все 24 часа, вне зависимости от освещения. И Ниджик бы дальше пялился на свернутый пергамент в углу, да только приходит ему маленькое осознание, очередное, которое так часто стало появляться в самый неподходящий и подходящий момент одновременно, что Занка даже не знает, радоваться этому или злиться. Рудо сказал, что он хочет эксплуатировать труд военного. Но Занка не говорил, что работал в комиссии. И формы на нем сейчас нет.

***

Лестница, — деревянная, моментами с трещинами в уголках ступенек, — скрипела и прогиналась мокрым деревом, будто под низким потолком постоянно льет дождь и специально вымачивает это сооружение. Везде темно, Рудо погасил те две лампы в мастерской и закрыл дверь, ту, что находилась в дальнем углу с правой стороны, в которую тот так любезно пригласил Занку пройти за ним. Как оказалось, он ведет его на второй этаж хилой постройки, это ему говорила массивная дверь, сделанная из разных металлических листов и спаянная на скорую руку, но видимо, стояла она стеной и даже не скрипела. Занка озирается по сторонам, но смотреть тут в общем-то не на что — узенький коридор и лестница, по бокам от него только две стены. Рудо же достает ключи из кармана, те громко звякают и раздаются противным шумом по всему периметру, а после вставляет их в скважину, проворачивая пару раз. Зачем закрывать квартиру, если единственный путь к ней лежит через мастерскую, в которую зайти просто так — то еще приключение. Хотя, в общем-то, Рудо понять можно: дверь в мастерскую и дверь, ведущая к лестнице, были сделаны из дерева, и черт знает, насколько они крепкие, потому железная дверь не такой уж и плохой вариант. Но тем не менее, Занку пропускают войти первым. Ниджик сжимает ручку своего чемодана покрепче, и несмотря на оставшееся опасение, заходит внутрь. Было темно, но с окон струился грязный свет уличных фонарей, так что тут явно было светлее, чем в том лестничном "пролете". Щелчок. Рудо включил свет в коридоре. Лампа пару раз моргнула, но не погасла, и наконец Занке открывается вся картина, да настолько четко, что можно сделать анализ на архитектурном уровне. Или на уровне снобизма Занки. Справа от него — деревянная дверь с круглой ручкой, без замка. На ней висят, как картины на стене, разного рода и даты написания чертежи, они были кривые, как слишком долго варившиеся макароны. На самой двери стойким маркером были нарисованы звёзды, руки, глаза, даже силуэт кривого паука, который больше похож на кляксу. Слева — маленький коридорчик, вглубь уходивший метра на полтора, и там стояла дверь. Но в отличии от той яркой и с авторскими, видимо, росписями, она была немного потрёпанная, с большим пятном в нижнем левом углу, и до нее не доходил свет из коридора. Занка хмыкнул, не желая заострять на этом внимание и переключился на дальнейший осмотр. Прямо перед ним — коридор и кухня, рядом с кухней по левому плечу дверь, видимо, ведущая в ванную. Правее от кухни — маленькая арка, чуть шире дверного проёма, там был зал или гостиная, Занка честно не знает, как тут называют это. Квартирка была маленькой, немного тоскливой, но отчего-то.. уютной? Ниджик поворачивается, хочет кое-что уточнить у хозяина, но того и след простыл. Рудо был уже в гостиной, оттуда раздался писк, а затем голос ведущего. Суребрек включил телевизор и свет, теперь в квартире его стало еще больше. Занка все еще стоял в коридоре, словно подобранный кот, не решаясь пройти дальше. Рудо выходит из комнаты, хочет пройти уже в кухню, но замечает Занку. — Ну и чего ты встал? Проходи, можешь чувствовать себя как дома. — тут дома себя не почувствуешь, слишком все другое, слишком чужое, не похожее. Но почему-то такое теплое, хотя, вроде, в это время года так не отапливают. Занка снимает с себя грязные ботинки, откладывает в сторону, — подальше от чешек, что носит Рудо, — и наступает носком на пол. Тот скрипнул. Наступает еще раз. Не скрипит. Еще раз. Скрипит. Напоминало алгоритм — чередование скрипа половиц, вне зависимости от веса человека. Скрипело в точности, как если бы Занка наступал на кнопки в определённых местах. Он все еще озирается по сторонам, осматривает территорию словно зверь, которого решили одомашнить и загнали в новый угол. Занка проходит вдоль коридора, бесстыдно заходя на кухню в грязной одежде и с вещами. Там стоял механик. На плите кастрюля и чайник, на кухонном гарнитуре — треснувшая банка с макаронами, на столе — два угрюмых гранёных стакана. Сам интерьер был простенький, немного тоскливый, но солидный. Занка смел подумать, что это среднестатистическое жилье у обитателей среднего круга. В корне отличается от верхнего. Рудо поворачивается к нему, одаривает взглядом скептика(но взгляд Занки ему никогда не повторить), после поворачивается обратно. — В душ сходи для начала. Не волнуйся, в еде отравы не будет. — бурчит он себе под нос, но этого достаточно, чтобы Ниджик услышал. В ответ на посыл, он лишь формально плюет и оставляет вещи в коридоре, — хозяин-барин не распорядился, куда можно приставить свои небольшие богатства, — перед этим конечно же взяв сменную одежду, и только после направляется в ванную. Та тоже была скудной — душевая кабина с желтоватыми стеклянными дверками стояла прямо около двери, справа, а зеркало с небольшой трещиной и раковина стояли в дальнем левом углу. Рядом с ними тумбочка, видимо, с принадлежностями первой гигиены, в дальнем правом углу — туалет. Корзина для грязного стояла напротив кабины. Занка даже не хмыкает, просто запирает дверь и скидывает все в корзину, постирает завтра. Ненароком смотрит на себя в зеркало — уставшее лицо, местами в пыли, волосы скатались в маленькие колтуны, а как-то пытаться уловить свой запах Ниджик даже не старался. Вздыхает. Жалкое зрелище, его будет содержать подросток. Разворачивается на пятке и заходит в душ, сопровождая это скулежом стеклянных дверок, и сразу же включает воду. Занка подметил, что все канализационные трубы просто припаяны к стене. Они тучными питонами расползались по узкой комнате, словно места для них попросту не было, и что это абсолютно нормально. Да ничего тут уже не нормально, и Занка тоже уже не нормальный. Горячая вода резкими струйками падает на его голову, и Занка взвизгивает, но после сразу же расслабляется под этим напором. Тепло. На улице и так была не зима, но теплота воды совершенно другая, более чистая, более комфортная. И даже как-то плевать, что вода имеет немного ржавый оттенок. Взгляд гуляет по душевой кабинке: металлическая, тоже спаяная из разных железных листов, а маленькая полочка для геля и шампуня состоит из разной толщины прутиков, и все из того же ржавого железа. Занка берет в руки маленькую баночку, вертит ею перед головой — та была похожа на стекло, но и на пластик тоже, а в местах с желтоватым(и уже привычным) оттенком вообще на металлолом. Неизвестная тара с диаметром не больше 5-10 миллиметров имела на боковой стороне причудливую роспись, она была в виде буквы "W", и эта небольшая гравировка также была вырезана, а не написана, небольшая вогнутость марки чувствовалась под кончиками пальцев. Прямо как та "R". Ниджик чихает. После хмурится, ставя бутылек на место, и замечает точно такой же, но чуть меньше, и все с той же гравировкой. Автор бурды был один и тот же, стало ясно сразу, и если Занка верит себе и доверяет(а вопрос об этом стал его мучать в последнее время), то что-то из них — шампунь, а что-то — мыло. Он взял обратно в руки тот бутылек, который крутил в руке только что, открыл и принюхался. Шампунь пахнет по-другому, отличить его от мыла он может легко, да только лишь вдохнув запах содержимого, Занку скосило. Зловоние этой каши в банке отдавало травами, таблетками, кошатиной, крысой, да чем только оно не пахло, Ниджик даже не находит слов того, как это оскорбить. Поспешно прикрывает ящик Пандоры той же затычкой, которую держал в другой руке, и с маленькой отдышкой ставит обратно. Как этим можно мыться. Благо, Занка прихватил с собой все вещи первой необходимости(и не сказать бы, что он изначально планировал мыться чужими рыльно-мыльными), опустошив общажную комнату подчистую, чтобы ни одна пылинка не осталась. Занка не зря подготавливался к переезду и был крайне в этом уверен — он не думает, что "выходцы трущоб", как называют всех рожденных ниже высшего круга, моются чаще одного раза в неделю, и средствами гигиены они тут не торгуют активно. Ведь у представителя данной социальной организации мыло пахнет крысами. Занка страдал снобизмом, а может просто был привередлив, но мыть голову этим не хотел и вовсе, препарат остался грустно стоять на кривой полочке. Ниджик открывает тугую на подъём дверцу душа, тянется к собственному средству для мытья, что стояло на сложенной одежде, а после забирает к себе в кабинку. В отличии от мутной дряни, которой моется Рудо, шампунь Занки имел приятный жемчужный цвет и пах, вроде как, белой лилией. Немного женские замашки, но Занка никогда не корчил из себя "настоящего мужчину", и уж тем-более он не так сильно хочет казаться "мужиком" и мыться блевотой с запахом мочи(и крысы). Жидкость плавно потекла по длинным пальцам военного, Занка мягко положил ладонь на голову, начиная размыливать по волосам шампунь. Со временем образовалась пена, воздушными клочками она падала на пол и прилипала к рукам, отчего Занка чувствовал малую воздушность под пальцами. Действие он повторил два раза, и окончательно смыв все с головы, убрал бутылку со средством обратно на одежду. "Стоит экономить, иначе придётся мыться...той дрянью.",— подумал Ниджик, медленно переведя взгляд на одинокий бутылек, который он так проклинал все эти полчаса с лишним.

***

Выйдя из ванной, Занку сопровождал шквал пара и, по совместительству, приятный запах его же средств гигиены. С кухни тем временем пахло готовой трапезой. Не сильно, лишь слегка, пахло вареным тестом и чаем. Ниджик входит в другую комнату уже в новой одежде: нежно-голубая рубашка и коричневые штаны, эту одежду он часто носил в общежитии. Удобно и практично. На столе стояло две тарелки, — немного подбитые блюдца с желтоватым оттенком, — в них лежала лапша. Обыкновенные макароны крючковатой формы. Ещё пиала с сахаром, что был в форме кубиков и мешок с конфетами. Скромно, слегка скудно, но главное, что это съедобно. Рудо сидел уже за столом. Сам стол имел круглую форму и стоял на четырех деревянных ножках, два стула стояли напротив друг-друга, а относительно входа в кухню были горизонтально по бокам. Рудо сидел с правой стороны. Его тарелка была уже пуста, стакан с чаем тоже, а пакет с конфетами стремительно уменьшился в объёме, и это настолько заметно, что не нужно знать, сколько конфет было изначально. Скучающе зевнув и сморгнув проступившую слезу, Суребрек наконец заметили гостя в проходе. Но скука в его глазах не ушла. — О, неужели. Я думал ты там захлебнулся. — бросил Рудо в его сторону, и замечание с саркастичной догадкой звучало весьма колко, но Занка и самого Рудо не особо всерьёз теперь ставит, что уж говорить о его высказываниях. — Я хер знает, че ты пьёшь, потому если что в шкафу есть и чай и кофе, еще какао, но он не вкусный. — "Хер знает..",—Занка прокручивает в голове первую фразу. Даже речь жителей среднего круга отличается от жителей верхнего. Такой бестактный, немного дикарский подход к диалогу. Ниджик прошел вглубь комнаты, отодвинул стул и сел, пододвигаясь к тарелке. Скромное блюдо, наверное, уже остыло, но Занка и не жалуется. Хотя хочется. Рудо даже не смотрит на него, вертит в коричневой перчатке очередную конфету, рассматривая ее с ювелирным любопытством, но то явно было наигранным. Молодой механик просто не знал, как подойти к началу разговора. Немного помявшись и вздохнув, Суребрек отложил сладость рядом с пустующей посудой и оперся локтем о поверхность стола, придерживая голову в ладони. — Ты ведь с верхнего круга, да? Не то, что я типа дохера проницательный, но просто даже грязным и подбитым ты выглядел таким.. мм.. как бы сказать..— начинает Рудо издалека, пытаясь плавно подвести тему к тому, что его и вправду озадачивает, но нужный эпитет для завершения предложения, как на зло, даже на языке не вертелся. Занка перестал тупить в тарелку. Поднял взгляд, напитанный цветом застоявшейся воды, и встретился с задумчивым лицом механика. Рудо перевел взгляд с потолка на него. Оба проморгались, Занка вопросительно выгнул выбритую бровь. — Ладно, проехали..— в итоге озвучивает Суребрек. Эпитет так и не нашелся. Ниджик в ответ лишь недоверчиво сщурился, но дожевав холодный ужин, все же ответил. — Ага. С верхнего.. — — О, я угадал? А ты ссылкой типо или че то похуже? — Рудо изрядно удивлён, интуиция его не подвела. Или выпученные глаза были лишь актерским трюком, Занке плевать. Ниджик хмурится, громко ставит на стол стакан с горьким черным чаем. Всем своим видом он хочет донести до оппонента, что поднимать тему его приезда на средний круг он не хочет, но и в лоб говорить тоже будет не вариант. Это пошатнет его гордость. — .. Не хочешь — не надо, я просто хочу знать, кто сегодня спит под одной крышей со мной. А то вдруг я чего плохого скажу, и ты на меня донос сделаешь, м? — механик хмыкает на раздраженного Занку, берет в руку ту конфету, которую отложил ранее, разворачивает и кидает в рот. В кружке у Ниджика уже пусто, во рту — неприятная горечь дешевой травы для заварки. Хмыкает в ответ на Рудо. Вкусы в еде тут не сбалансированные, судя по всему, из крайности в крайность. Либо что-то очень сладкое, либо что-то очень горькое, либо пресное. И никакого сладко-соленого, кисло-сладкого, горько-соленого тут не будет. Из зала все так же слышен шум телевизора, диктор из старенького динамика вещает разного рода вечерние новости. О том, что подписали какой-то новый контракт, о предварительной постройке очередного сада на верхнем кругу, об инциденте в театре 5 дней назад.. ... Об инциденте в театре? Занка вздрагивает, когда слышит задорный голос телеведущего, гнусаво передающего о неком "террористе-смертнике", который сорвал выступление Амо Эмпул на годовщину одного из чиновников. И что дело смогли замять, и что вообще все хорошо-хорошо, и что террор не понес за собой летальных исходов, и что потенциальный измненник и преступник сейчас.. — Ненавижу этого мужика. Пусть насморк вылечит для начала, а потом будет в микрофон трындеть. Да? — голос Рудо звучит где-то на подкорке сознания, совсем далеко, как какой-то фоновый звук. Но действует это как катализатор. Занка, сидящий на пороге своей же теоретической апатии, резко вздрагивает, слегка подпрыгивая на стуле, хотя говорил Суребрек не громко, наоборот, даже снисходя на шёпот под конец. Ниджик опять смотрит прямо в механика, в череп. Глазами пытается проникнуть в мозг подростка, покопаться там, и понять: Почему ты сказал это именно сейчас. Диктор трещал на протяжении часа, может больше, но говоришь ты это именно сейчас. Когда упомянули меня. — Наверное..— отвечает Занка, — но на верхнем кругу он довольно известная личность. — Рудо лишь закатывает глаза. Берет в руку последнюю конфету, бесстрастно ее прожёвывает, морщится от попавшейся горькой начинки и встает со стула. Серая майка, явно не по размеру тела юноши, чуть мнется и в некоторых местах выпрямляется. Суребрек потягивается, гнется в спине, причитая, что та затекла, и продолжает их натянутый, немного очуждённый разговор. — И так. Давай к делу. Я пообещал тебе жилье в обмен на работу, с завтрашнего дня и начнём. Мм.. тебе стоит купить фартук, а то у меня он один... — механик прикладывает руку к подбородку, сводя белые брови к переносице. С каждым словом его голос становится все тише и тише, и Занка уже начал подозревать, что диалог превратился в монолог. Но Рудо быстро встрепенулся, опомнившись. — Так ладно, это завтра. Предоставляю тебе выбор спального места, — Суребрек вытягивает руку в сторону выхода из кухни. С места Ниджика было видно комнату, что стоит прямо рядом со входной дверью и вход в гостиную. — можешь на диване лечь, можешь во-он в той комнате, которая рядом с выходом. — Рудо поворачивается на него, смотрит и ждет ответ. Занка тупит пару секунд в коридор, смотрит на комнату, потом на зал, потом на дверь. — .. Да мне плевать как то, ты же хозяин квартиры. — бурчит он в итоге. Рудо закатывает глаза. — Ну тогда дуй в комнату, раз уж тебе все равно. Я ей не пользуюсь почти. — и Занка закатывает на него глаза в ответ. Рудо тоже. Занка снова закатывает. Рудо закатывает в ответ. Занка... не закатывает, эстафету раздраженных гляделок он заканчивает, встает из-за стола, говорит "спасибо" за ужин и убирает за собой тарелки, намереваясь помыть посуду после своей же "трапезы". Суребрек резко пристраивается сбоку, подкладывает свою посуду вместе с кастрюлей и чайником, и так же быстро выбегает с кухни. — Тогда и мою помоешь, лады? — кричит он вслед, и вена, проступившая у виска Ниджика, всем своим видом кричит о том, что сейчас тарелка полетит в тощую спину механика.

***

Тут стало довольно тихо. Их ужин прошел еще час назад, телевизор убавил громкость, а свет остался гореть только в той самой комнате, что стояла рядом со входом. Ниджик стоял в дверном проёме, разглядывал помещение. То была маленькая комнатка, на вид прямоугольной формы. Сразу рядом с дверью, по левое плечо, стоял деревянный шкаф, за ним был коричневый диван, а над ним висел красный узорчатый ковер в их народной символике. Окно было, но то было больше похоже на прямоугольную форточку с деревянной рамой, но и комната в целом выходила в переулок, смотреть было не на что. У стены, напротив двери, был маленький стол и табурет, на столе самодельная лампа. На полу лежал ковер, похожий на тот, что висел на стене. И в чем вообще красота висящих ковриков? Кому это нравится? Взгляд Занки цепляется за маленькую стопку постельного белья — то была лишь матовая ткань, местами в пятнах, пахнущая дешевым порошком, но все равно стираная, немного залежавшаяся. Подушка, наволочка, одеяло, пододеяльник и простынь. Сам диван был немного узкий, но как сказал Рудо, "намного лучше дивана в гостиной". Еще Рудо сказал, что Занка может полноправно пользоваться этой комнатой, ведь механику "все равно она не нужна". Раз окна нет, то утренняя терапия гляделок на улицу откладывается на лучшие времена. Занка вздыхает. Проходит вглубь комнаты, берет подушку и начинает надевать наволочку. Подушка была тяжёлая, видимо, лузговая, такие уже давно не выходили в продаже на верхнем кругу. Одеяло, видимо, такого же фасона, и тоже жуть какое тяжелое. Ткань белья плавно собирается и выпрямляется под длинными пальцами парня, пока на фоне тихо играет ящик и шумит вода в душе, после ужина мыться пошел уже Рудо. И хотел Занка уже выключить основной свет и лечь, как резко встал над диваном, как могильная плита над землёй. Словно в пол врос. Он не боится Рудо. Он не боится механика. Занка об этом не задумался ни на секунду, он даже успел забыть об этом. Рудо Суребрек, тот мальчишка, образ которого разрушил всю жизнь Занки за один вечер, разрушил тот образ его будущего, которое Ниджик так усердного выстраивал и пытался добиться, не казался кем-то ужасным, кем-то столь пугающим, который ранее довел Занку Ниджика до белого каления, он теперь был обычным необразованным юношей, что так удачно подвернулся, когда Занка был почти на грани бомжевания. И это не было каким-то параличом памяти у самого военного, это не было усталостью, что накатила на него и отбила все другие эмоции. Он забыл это, словно так и должно быть. Словно все те действия, которые были до этой встречи, заведомо были предрешены. Словно Занка не сам решил пойти на свет из мастерской, а его тянули, как за нитку. И что он резко растворился в образе механика, резко отбросил страх и позволил атмосфере своего "спасения" поглотить его. Словно Рудо Суребрек — этот тот, с кем он должен был встретится, во что бы то ни стало. Это не решение Занки. Это решение самого Рудо. Рудо заставил Занку забыть об инциденте в театре. Отвлек, как овцу, дернув за верёвку. Почему Ниджик вообще согласился на это условие? Почему повелся на так удачно подвернувшийся кров? Почему доверился? Ведь он сам считал, что никому нельзя доверять. А чем отличается Рудо Суребрек от тех, кому нельзя доверять? — ЗАНКА! — кричит Рудо, и Ниджик дергается, вздрагивает и его пробивает на мурашки. Он резко вертит голову в сторону дверного проёма, там стоял Рудо. Майка была того же цвета, но в отличии от той, в которой он был, лямки были тоньше. Предыдущая больше подходила на очень растянутую футболку с глубоким декольте, а это.. просто майка. И желтовато-белые штаны с какими-то узорами по краям штанин. Напоминали то, как на их иконах изображают "солнце". — Ты закончил? — спрашивает механик, пытаясь посмотреть через Занку на диван, вытягивая шею и задирая голову. Увидев, что в руках Ниджика только пододеяльник, а подушка грустно лежит на краю дивана, тот лишь хмыкает. Для себя, ранее оторванного от очередного самокопания, Занка подмечает, что руки механика полностью перемотаны бинтами до самого сгиба локтя, перчатки же были завернуты в полотенце, медленно напитывая его водой. — Ну я это.. короче.. спокойной ночи. Но я скорее всего еще долго спать не буду, так что..— Почему у тебя забинтованы руки? — резко перебивает его Ниджик, и Рудо, до этого расслабленно повернувшийся в сторону той комнаты, что была прямо напротив этой, резко замер. Помолчав пару секунд, Суребрек плавно развернул голову в сторону новоиспеченного сожителя и тихо сказал: — Не думаешь, что это выглядит подозрительно со стороны: спрашивать, когда сам даже не ответил, почему приехал сюда, а? — и механик, видимо, раздраженный внезапным вопросом, уходит. Открывает дверь комнаты напротив, и даже не поворачивая торса, закрывает ее, тихо и почти не слышно. Без громкого хлопка, без перепалок, без звука. Просто ушел. Бзикнул и ушел. Занка хочет засмеяться. — Комплексы что ли? — говорит он для себя, а сам продолжает надевать пододеяльник. Телевизора уже не слышно, только краем уха можно уловить тихий шорох из комнаты рядом, той, в который так зло закрылся хозяин. Даже как-то стыдно, обидел... мальчика... Ниджик все же пропускает смешок, ведь.. Вот это ребячье недоразумение довело его до жизни в трущобах. Одеяло очень быстро оказалось внутри пододеяльника, простынь легко и плавно легла на поверхность дивана, а подушка уместилась около подлокотника, всем своим существом на него оперевшись. Занка выключил основной свет, оттряхнул ноги, на которых фантомно ощущалась мелкая грязь, а затем упал затылком на ту крупную принадлежность для сна, что так и затягивала голову в себя. Та тоже отличалась от тех, что пачками продавали в лавках и магазинах верхнего круга, она будто была жёстче, но оттого даже приятнее, чем те подушки, которые были в общежитии или в имении его семьи. Было тихо. Очень тихо. Окно он приоткрыл совсем чуть-чуть, но даже для двора-колодца было чересчур спокойно. Совсем тихо. Ночной свет еле-еле доходил до помещения, Занка ощущал себя как в чулане с мнимым ощущением "обзора", коим и являлась эта форточка. Ниджик вздыхает, поворачивается к стене, складывая руки около уха и закрывая глаза. Возможно, в своей общажной комнате он бы уже сидел около окна, открытым настежь, смотрел на ночной город и серебряный свет "луны", то, как он отражается в желтых огоньках уличных фонарей и ламп из квартир, вдыхал бы воздух, наполненный непрерывным потоком жизни Столицы, и просидел бы так до утра. На среднем кругу не было видно даже края сферы. Ночи были наполнены грязным оттенком металла. Занка не будет врать, если скажет, что скучает. Себе врать он не хочет. Больше не хочет. Да, он скучает по тому общежитию, по пейзажам верхнего круга по своим "зрелым" сожителям. По Энжину. Письмо, которое он написал ему с жалобой о том, как его погнали прочь со старого барака около завода, дойдет дня через три, может позже. Хотелось бы послать еще одно, спросить, как дела, как ситуация в комисси, что нового, да вот совесть как-то странно царапает кожу, причем изнутри. Скребет скрюченными когтями по стенкам артерий, кусает клыками ребра, бьет тяжелой лапой по легким. Значит, как-нибудь в другой раз. Кстати, Рудо даже не сказал, во сколько начинается рабочий день. Может, стоило завести будильник... Будильник. Занка вскакивает с дивана, как ошпаренный, нога застревает в тяжелом одеяле, но тому конкретно плевать, он судорожно дергает ногой, в итоге сам спихивает ношу с лодыжки, пулей вылетает из комнаты. Дверь громко открылась и ударилась об стену, но Ниджик даже этого не замечает. Забегает в ванную, включив свет, тот больно бьет по глазам, но он морщится буквально пару секунд, прежде чем в корзине для грязного отрыть свои штаны. Судорожно вертит их во вспотевших ладонях, пока под пальцами не начинает ощущатся характерная выпуклость округлой формы. Руки быстро ложатся на правый карман, и Занка вынимает оттуда серебрянные часы на цепочке и с гравировкой, циферблат которых скрыт за узорчатой крышечкой. Он выдыхает, впервые с облегчением, и сразу же сжимает ладонь с часиками. Да, он может быть позорником и козлом отпущения у своей семьи, но реликвию хочет сохранить подольше. Хотя бы из уважения к самой вещи. Выключив свет и выйдя из ванной, он опасливо озирается по сторонам. В кромешной тьме квартиры, свет для которой исходит только из окон гостиной и кухни благодаря уличным газовым фонарям, Ниджик не ощущает и не видит два зорких красных глаза, что предположительно могли бы сейчас впиться в него, и раздраженный шумом механик бы зашелся на него тирадой матов и вопросов "какого хрена он шумит", но этого не было. Все звуки, которые раздавались в этом жилом помещении, исходили либо от самого Занки, либо из комнаты, в которой заперся Рудо. Как раз-таки из той комнаты доносились тихие шуршания и очень, очень неразборчивое бурчание, которое больше походило на шёпот. Суребрек, прежде чем обидчиво зыркнуть на военного, сказал, что долго еще не будет спать, потому лишнего значения этим звукам Занка не придал. Лишь сжал часы покрепче в ладони и зашел в свою спальню, тихо прикрыв дверь. Возможно, ему приснится его старая жизнь. То, как он встречал рассветы верхнего круга, то, как размышлял на тему их Правителя, то, как общался с прошлыми знакомыми, как читал письма из родительского дома, как по вечерам, слушая на кухне кампуса тупые анекдоты товарищей, натирал посох воском. Кстати, про посох. Уже лежавший на диване Ниджик поднимается на локтях и вертит голову назад, к столу. На него опиралось излюбленное оружие. Всё на месте. Занка почти с обожанием смотрит на айбо, даже чуть улыбается, и переполненный маленьким чувством спокойствия, ложится опять к стене. И Занка Ниджик может заявить себе, пусть и не совсем полностью, что сможет так жить. Работать за гроши, делить чужую квартиру с капризным и странным ребёнком, но жить. Не выживать.

***

Утро встречает его не горячими лучами "солнца", а пасмурным светом из форточки. В его комнате достаточно темно, учитывая, что время уже давно как засветло. Занка промаргивается, зевает и сонно тычется в подушку. Где то на фоне слышно, как звучит телевизор. Значит, хозяин квартиры уже встал, а может и не ложился спать вовсе, черт его знает. Спихнув с себя одеяло, Ниджик потягивается, зевает целых два раза подряд, а после наступает голыми пятками на шершавенький, немного колючий ковёр. Ворс приятно щекотит ступни, и Занка снова делает сравнение с тем, как он жил до этого. Утро в общежитии встречало его холодным металлом. А ковер был достаточно тёплым. Встает наконец с дивана, потягивает руки, разминает затекшие после сна суставы и спину, желает доброе утро айбо, мысленно подмечая, что нужно помазать посох воском и всеми другими прилегающими. Зарядку решил сделать после умывания. Занка резво разворачивается к выходу, дергает за ручку и со скрипом выходит из спальни. Ржавый свет небосовода просачивался сквозь окна квартиры, через приоткрытое окно было слышно, как по улице ходят люди, дети что-то кричат, кто-то спорит насчет финансов. Такое.. мирное утро. Но в то же время напряжение, плывущее по мышцам и нервам Ниджика, не дает расслабиться полностью. Он все еще на среднем кругу, скорее всего даже не в районе, приближенном к верхнему, а значит действия и деятельность комисси могут быть довольно хиплыми. Ему ведь рассказывали товарищи постарше, что чем ниже ты опускаешься по среднему кругу, тем хуже там обстоят дела с законом и слежкой за преступниками или кем-то похуже. Ниджик вздыхает. Все будет хорошо. Он уверенно шагает в сторону ванной, но на секунду заглядывает в гостиную. Там, на диване, что приставлен к левой стене спиной, сидел Рудо, но уже в перчатках. Закинув ногу на ногу, он держал в руке гранёный стакан в ржавом подстаканнике(такие Занка видел в плацкартах поездов, когда его отправляли на задания или стажировку в другие корпуса комиссии. Вчера он пил из такого же, но, видимо, даже не заметил), в котором медленно колебалась нежно-коричневая жидкость. Запах напитка еще слабо витал в воздухе, и Занка узнал в нем запах кофе. Честно признать, Ниджик не ожидал, что Рудо пьет такое. Но, судя по цвету, кофе был очень разбавленный молоком, водой и сахаром. В телевизоре показывали прошлогодние записи с выступлений марионеток, по фасону музыки и движениям в экране, это был новогодний балет. Услышав шаги за спиной, Рудо поворачивает голову на Занку, отпивает из стакана и говорит:"Привет". Занка только кивает. Не отводя взгляда, он корпусом поворачивается к двери в ванную и открывает ее, заходя внутрь. Медленно закрывает, подходит к зеркалу на ватных ногах, и резко прилагет руками к железной раковине, не в силах поднять взгляда к зеркалу. Он сидел в накидке. Той самой, с картин. Два передних рукава, концы которых обрамляла желтая бахрома, символические очертания "солнца" по разным краям, а сзади наверняка было все в точности, как на первом полотне, которое он увидел. Занку тошнит. Снова. Прошибает на холодный пот, капли которого громко падают вниз, ударясь об спаянное железо, и медленно, дрожащим взглядом, он смотрит на свое отражение. Рудо Суребрек. Механик. "Выходец трущоб". Нет... не он. Это лишь роли, которые он играет, Занка Ниджик в этом уверен. Рудо Суребрек, кто ты такой.

***

Мужчина в белом халате, стоящий около деревянного стола, корчится и кашляет, после чего он громко падает на пол. Представленная выше фигура отхаркивается, и содержимое рта похоже на смесь слюны, желтой мокроты и немного крови. Слышится характерный смешок со стороны "пострадавшего". — Действует, зараза. ... Блять. — грубо ругается тот, и дрожа всем телом, парень приподнимает свою упавшую ранее тушу. — у меня ж нет колбы для этой хрени.... и денег тоже. — Он запускает руку в волосы, перебирая их, и снова тихо вздыхает, даже немного протяжно. — придётся снова брать у Рудо... Или же называть вас "Господин механик"?