А-Ину четыре годика...

      Было больно, так больно и холодно...       С горы он спускался на одном только упрямстве, но уже почти в конце спуска кончилось и оно, он запнулся, нелепо взмахнул руками, пытаясь ухватиться за ветви кустов, не удержался — и кубарем покатился по откосу, прочь с тропы. Боль рванула вспоротое и зашитое нутро, мгновенно погрузив его в беспамятство. Безвольное тело пересчитало ребрами каждый камень крутого склона, и не только ими — голова пострадала тоже, и только густые длинные волосы, завязанные в неаккуратный пучок, уберегли, пусть и не до конца.       Скатившись в небольшой овражек у подножия, тело юноши замерло в высокой мокрой траве, запыленные и рваные одежды и волосы медленно пропитывались кровью из многочисленных ран и ссадин, шов над даньтянем слегка разошелся, рана на голове — от середины лба почти до затылка, рассеченная острым камнем, кровоточила сильнее всего. Но юноша недолго оставался без сознания. Довольно скоро он застонал, пошевелился и... заплакал, как ребенок.       — А-нян?.. А-де?..       Сил на рыдания у него было немного, и они вскоре иссякли. Свернувшийся в несчастный комок юноша тихонько икал и продолжал шепотом звать родителей, вспомнив, что на громкие крики в лесу может прискакать страшный цзянши или подкрасться сяньли. Потому, когда раздался шелест веток и чьи-то шаги потревожили камни на склоне оврага, он сперва затих, закрыв исцарапанными окровавленными ладонями лицо, и только потом посмотрел в щелочку между пальцами. Видел он плохо: все расплывалось и троилось, поднять голову он не мог — сразу начинало тошнить, но силуэт в белом показался ему знакомым, и он тихо позвал:       — А-нян? А-ня-а-ан?       Силуэт приблизился. Юноша понял, что ошибся: это была не его мать, а какой-то старик — длинную белую бороду и такие же белые волосы он рассмотреть все-таки сумел.       — Лаоее... Лаоее, вы не видели мою маму? — слабо прошептал юноша, борясь с тошнотой и накатывающим беспамятством.       — Ох, дитя, — старик присел рядом с ним, покачал головой, проведя ладонью над раной на голове. — Как тебя зовут?       — А... А-Ин... В-вэй Ин?       — Вэй Ин? Хорошо, сяо Ин, держись, не засыпай.       Старик что-то делал... Вэй Ину казалось — так делала и мама: проводила ладошкой над его царапинами, и становилось не больно, а сами царапины быстро заживали. Боль в голове сейчас тоже становилась не такой сильной, а тошнота отступала. Правда, мир перед глазами все равно еще расплывался.       — Скажи мне, сяо Ин, сколько тебе лет?       Юноша растянул дрожащие губы в улыбке, гордо показал на двух руках по два пальца:       — А-Ину четыре годика, лаоее. А-Ин уже большой!       Он так и не понял, почему добрый дедушка так грустно покачал головой. А потом в голове что-то запекло, словно под волосы ему забралось много-много горячих муравьев, и он все-таки потерял сознание.