Лю-шэнсянь и его "внучок"

      Как и любой бессмертный, старик Лю оградил свое убежище от назойливых смертных. И как любой бессмертный, он прекрасно умел пользоваться печатями мгновенного переноса, и пользовался регулярно, наведываясь в разные концы Поднебесной за лекарственными травами и всем прочим, что только могло понадобиться целителю-исследователю. Не гнушался применять это искусство и ради того, чтоб оказаться где-нибудь в Цайи или в Хэцзяне, чтобы зайти в аптеку и продать готовые пилюли и настойки, а после — пообедать в хорошей харчевне. И всегда смеялся над россказнями про то, что бессмертные и святые отшельники питаются росой и солнечным светом. Нет, инедия, безусловно, была хороша, особенно когда он погружался в очередные исследования или опыты. Но не практиковать же ее постоянно? Так недолго и в мощи превратиться. А он, хоть и поседел — за больше чем полтысячи лет не мудрено! — но тело поддерживал в таком состоянии, что мог сойти за сорокалетнего, сбрей он свою бороду. Борода ему нравилась, придавала солидности и — что греха таить — ценности его лекарствам.       В общем и целом, ведя отшельническую жизнь большую часть времени, старик Лю был человеком общительным и не чуждым иронии, спускаясь в дольний мир, он не гнушался простых человеческих радостей — любил и выпить, и поглазеть на представления уличных артистов, и вкусно поесть, а уж если попадал на фестиваль — мог и потанцевать выйти, поражая зевак совсем не старческой прытью.       Вэй Ин, которого он нашел, спустившись в очередной раз, чтобы собрать кое-какие травки в окрестностях Илина, поправившись и немного «повзрослев» — сейчас возраст его души был примерно как у десятилетки — с открытым ртом слушал его байки.       — Лаоее, а ты возьмешь меня с собой? — подергал он старика за рукав.       Взрослый юноша, разговаривающий и ведущий себя как дитя, выглядел жутковато, да и не все его раны еще зарубцевались, и потому Лю погладил его по голове и сказал:       — Вот еще немного подрастешь, а-Ин, и тогда возьму. А пока ты еще маленький, потеряешься в толчее, как я тебя найду? Потерпи, дитя.       Лю-шэнсянь, принеся а-Ина к себе на гору, внимательно осмотрел его и поразился жестокости того, что сотворили с этим юным заклинателем. Кто-то вырезал его золотое ядро, а после столкнул с горы. Хотя шов, наложенный на рану, не вязался с такой жестокой расправой. Лю не понаслышке знал о жестокости людской, но даже предположить не мог, зачем и кому могло понадобиться чужое золотое ядро — оно же рассеется без подпитки уже через кэ. Вот разве что если подсадить его в тело того, кто по какой-то причине утратил свое? Юный Вэй Ин ничего не помнил о своей жизни, а Лю не смог выяснить ни по его одежде, ни по вещам, что были у юноши с собой, к какому ордену или клану тот принадлежал. Говорил а-Ин, как ему показалось, на диалекте Озерного края, так там и орденов было, что рыбы в реках, и кланов — что жаб в болотах. Одежка, пришедшая в совершенную негодность, на нем была бедная и латаная, хотя сапоги и пояс — крепкие и дорогие, а чжунъи из тонкого полотна. Алая ленточка, едва державшаяся на его волосах, — дорогого шелка, а руки в характерных для мечника и лучника следах и мозолях. Но ни лука, ни меча, ни кланового знака при нем не отыскалось, не нашел их Лю и на склоне, впрочем, их мог подобрать кто-нибудь из местных жителей, ведь Лю отправился искать их отнюдь не сразу, а лишь спустя три дня, когда юноша немного поправился, и его стало возможно оставить одного. И то, он рыдал и цеплялся за подол и рукава ханьфу, и никакие уговоры, что Лю уходит ненадолго, не могли его утешить. «Мама и папа тоже говорили, что уходят ненадолго-о-о-о!» — захлебываясь слезами, выдавил он.       Что ж, если собрать все разрозненные крохи знаний воедино, юноша выходил сиротой как раз лет с четырех. Должно быть, родители его были саньжэнь, а после кто-то передал осиротевшего ребенка в клан, может, из которого был кто-то из них? Вот только а-Ин ничего не помнил о своей жизни в клане. Забыл он и все, чему его, несомненно, учили — не смог ни написать своего имени, ни прочесть написанное Лю. Единственное, что смог вспомнить — это то, что говорила о его имени матушка: иероглиф его означал так же «дитя». Каким иероглифом писалось его родовое имя «Вэй», он уже не знал или не помнил. Почесав в бороде, Лю постановил:       — Будешь Вэй как «гора», раз уж я тебя отыскал скатившимся с горы, словно валун.       — Хорошо, лаоее, — послушно согласился юноша.       Когда же старик Лю начал обучать его чтению и письму, разум юноши словно бы начал «вспоминать» забытые навыки, так быстро он все схватывал. С почерком, правда, пришлось повоевать, но терпения Лю было не занимать, а юноша очень хотел ему угодить, так что старался за троих — и уже вскоре его стиль написания иероглифов приобрел утонченность сяочжуань с некоторыми чертами лишу: Лю, хоть и привык писать сам больше стилем дачжуань, понимал, что нынче люди образованные используют иные стили каллиграфии и постарался дать ученику лучшее. Учил он юношу и остальным искусствам, которым мог обучить: математике, астрологии, музыке — к ней у а-Ина оказался настоящий талант, как и к рисованию. Когда совершенно зажили раны, начались тренировки в стрельбе из лука — и снова его найденыш демонстрировал отличные навыки, как и следовало ожидать. Подумав, старик Лю достал и меч — свой, уже многие десятилетия, лет этак двести, пылившийся без дела.       — Зовут его Чэнъань, и мне он служил верой и правдой долгие годы, но я давно уж не брал его в руки.       Юноша загорелся восторгом, стоило ему заполучить такую драгоценность. Прежде всего он взялся обиходить изрядно потускневший меч, поправить заточку клинка, начистить рукоять и крестовину, украшенную рисунком восходящего солнца. А после, закончив со всем этим — вскочил и принял идеальную стойку, характерную для кланов Озерного края. Старик Лю покивал, но сам он не был досконально знаком с тем, как нынче учили своих адептов в кланах «водяных драконов», а потому принялся показывать иные, привычные ему стойки и связки, которые а-Ин схватывал пусть и не так быстро, но все равно поразительно точно.       — Вот этот выпад называется «взлетающая ласточка», нет, локоть ровнее. Запястье свободнее держи. Хорошо, — гладил бороду Лю, вспоминая, как учил тому же маленького дикаря с юга, как там было его имя? Уже не вспомнить, а вот прозвище помнилось до сих пор: Лю называл его Котишкой.       Незаметно для обоих прижилось это прозвище и для юного а-Ина.       Занимался старик Лю с ним и медитациями, постановив: он будет не он, коль не вернет юноше возможность стать снова заклинателем. А чтоб тому не пришлось начинать с самых азов, почти год готовил для него «золотое зерно» — пилюлю, что, попав в тело, раскрывалась в даньтяне крохотной искоркой — зародышем золотого ядра. Но только у того человека, что имел недюжинный потенциал и мог в будущем действительно развить ее до полноценного ядра. В теле Вэй Ина же эта искра едва ли не мгновенно заняла положенное место и выбросила тонкие лучики-каналы, срастаясь с обрезанными меридианами. Еще через год Чэнъань в руках юноши запел и наполнился духовной силой, пробуждаясь от спячки, а мелодии его бамбуковой дицзы стали полноценными заклинаниями, очаровывая низших духов природы, притягивая и подчиняя более сильных, вроде сяньли, хуань и лунма. Однажды на зов Чанфэн пришла даже хули-цзин, старая мудрая лиса, досовершенствовавшаяся в покое отшельничьей обители Лю до седьмого хвоста. Обернулась прелестницей в алых шелках, построила глазки юному Котишке, засмущала бедное дитя до слез. На тот момент его разум был примерно как у четырнадцатилетнего, и после этой встречи Вэй Ина ждали некоторые трудности по утрам, которые Лю, похохатывая, учил его разрешать то медитациями, то купанием в водопаде, что брал начало в снеговой шапке горы, а то и вручную. Старик Лю знал: однажды его Котишка взмахнет хвостом да и отправится в дольний мир. Он слишком молод еще для того, чтоб запираться на вершине горы и становиться отшельником.       Характер у Вэй Ина был легким, солнечным, чуточку шкодливым; ум — быстрым и ясным, гораздым на эксперименты и жадным до знаний. Прививая ему терпение и усидчивость, Лю не обрывал крыл его фантазии. Давая полной мерой знания трав, элементов и энергий, он позволял ему вволю пробовать новое и вместе с юным учеником садился разбирать результаты его опытов. Порой получались стоящие вещи, так что книжица с личными рецептами его ученика пополнялась.       — Ты можешь стать заклинателем-саньжэнь, как твои родители, — говорил ему Лю, вечерами садясь на камень у входа в хижину. — А можешь перенять мое искусство и стать уважаемым в Цзянху целителем. Заклинателей много, а целители всегда в большем почете. А впрочем, одно другому не мешает. Вот подрастешь, Котишка, отправишься вниз, искать свой Путь, тебя любой орден с руками оторвет.       — Лю-ее, да зачем мне те ордена? — щурил в усмешке серые глаза его «внучок», отмеривая травы так точно, как даже сам Лю уже не мог.       — Слушай деда, дурачок, — Лю легонько стукал его по макушке тонким ивовым прутом. — Одиночкам в дольнем мире выжить куда сложнее. Не ценят люди одиночек-то. Вот ежели у тебя за спиной сильный клан — дело другое.       И рассказывал про того дикареныша-южанина, что однажды ушел в мир, чтоб основать свой клан, а после и орден.       — Сила его была совсем как твоя, так веселым огнем и плескала в духовных жилах. Потому-то и назвал я ему родовое имя Вэнь. Уж и не знаю, помнят ли его потомки основателя да кто его учил, но ты можешь отправиться туда, полюбопытствовать. Авось и тебя примут.       Вэй Ин кивал и мотал на пробивающиеся над губой усишки, а что уж себе надумал — то Лю не знал.       Время на горе шло своим чередом, и, всецело занятый учеником, старик Лю не спешил снова вниз — ему хватало общения с Вэй Ином, хватало и запасов трав, а все, что нужно для жизни, давали огород, сад да небольшое хозяйство, состоявшее из трех коз, козла по кличке «Упрямец», кролей и кур. Так пролетел и третий год.