Три обета

      На тракте Баошу действительно позволили взяться за поводья самому, и он, внимательно поглядывая, как их держит молодой господин Цзинь, повторял движения и чутко прислушивался и к коню, и к себе, и ко всему окружающему миру. Уже пару сяоши спустя тело вспомнило нужные навыки, он вошел в ритм и смог окончательно расслабиться и начать разговор.       — Молодой господин Цзинь.       — Господин Вэй?       — Вы не скрасите наш путь рассказом о том, куда мы едем?       «Шапочка» повернул к нему голову и некоторое время внимательно рассматривал.       — Господин Вэй никогда не бывал в Ланьлине?       Баошу коротко улыбнулся:       — Увы, этот Вэй не бывал почти нигде, кроме Цишани, да и в той повидал разве что малую часть. Этот Вэй лишь совсем недавно покинул обитель наставника... Ох, простите, я отвлекусь!       Сложив руки «лодочкой», он тихо — больше мысленно, чем вслух — надиктовал созданному вестнику отчет для дедушки, отпустил золотистую птаху и уже не скрываясь проговорил послание для Вэй Цюнлиня: «Еду в Ланьлин. Не переживай, скоро встречу твою сестру, и мы вернемся домой». Отпустил и вторую. Повернул голову, встречая очень заинтересованный и каплю скептический взгляд «Шапочки».       — У вас очень... необычная техника, господин Вэй.       — Вестник? Эм... Я думал, это используется повсеместно?       — Вестники-бабочки известны в нашем ордене, но создание такой бабочки — процесс затратный. Чтобы создать две подряд... на моей памяти это впервые.       — О. Может быть, мои птички используют меньше ци? — предложил ему подобающее обоснование Баошу, чуть склонив голову и пряча улыбку в рукаве.       — Не могу судить, господин Вэй. Вы говорили, что недавно покинули обитель наставника. Вы совершенствовались у какого-то мастера-отшельника или в отдаленном монастыре?       — У Бессмертного Лю-шенсянь.       Глаза цвета крепко заваренного зеленого чая впились в него с очень явным интересом, и лишь вежливость и приличия не позволяли молодому господину Цзинь засыпать Баошу градом вопросов.       — Никогда не слышал о таком, господин Вэй.       — Наставник не любит людей, — усмехнулся Баошу. — Я был первым его учеником за более чем три сотни лет.       — И... как долго?       Баошу пожал плечами:       — Точно не скажу, на горе время шло незаметно. Может, даже не так, как в дольнем мире. Но здесь, вроде бы, прошло три года или около того.       На какое-то время повисла тишина, нарушаемая только стуком копыт, шелестом ветра в кронах деревьев и птичьим щебетом. Потом господин Цзинь осторожно спросил:       — То есть, вы попали к нему в самом начале войны?       — Я не знаю. Возможно. Я ничего о себе не помню до того, как наставник меня нашел и взял к себе.       Снова тишина. Баошу буквально видел, как распирает голову под шапочкой от невысказанных вопросов. Но помогать и что-то говорить еще не собрался. Хочет информации — пусть спрашивает сам. У отвечающего всегда есть возможность маневра.       — А ваше имя?       — Вэй Баошу назвал меня наставник. Не знаю, какое имя я носил прежде.       — Значит, вы не знаете, что те люди, которых вы взялись защищать...       Баошу повел рукой, невежливо прерывая его:       — Простите, молодой господин Цзинь, но если вы сейчас собрались меня убеждать, что эта горстка несчастных — враги и их должно уничтожить, то, прошу, не тратьте силы и красноречие. Я — целитель, и я видел на каждом из них, кроме совсем еще детей и тех, кто не имеет золотого ядра, печать обета непричинения вреда. Должен ли я пояснить, что это значит?       — Вы в самом деле видите нечто подобное?       — Хотите доказательств? Хорошо. Вы позволите оградить нас талисманом тишины?       «Шапочка» ощутимо напрягся, его пальцы дернулись, и Баошу наконец смог увидеть, где прятался меч молодого господина Цзинь. Он и без того знал, что тот не безоружен, но лишь это короткое движение подсказало, что клинок у этого человека весьма необычный: гибкий, словно лист осоки, он был обернут вокруг его руки, а тонкая рукоять пряталась под его запястьем, в любой момент готовая скользнуть в ладонь хозяина. Баошу и так понимал, что простого секретаря за ним не послали бы, догадывался, что этот человек — боец не из последних, достаточно было посмотреть, как он двигается, дышит, говорит. «Шапочка» был опасен, как змея, прикинувшаяся лианой: одно неверное движение — и либо задушит, либо укусит, поди-ка разбери под золотом, какого цвета ее шкура. Баошу был склонен думать, что и яд, и способность медленно выдавить жизнь у этой золоченой змейки развиты равно хорошо.       — Молодой господин Цзинь, вы ведь не хотите, чтобы то, что я озвучу, услышал кто-то еще? — совершенно искреннее недоумение отразилось на лице Баошу. — Это ведь элементарная этика целителя в общении с дееспособным пациентом.       — Но я не ваш пациент.       Баошу отвернулся, на грани слышимости для уха заклинателя буркнул:       — А зря.       Некоторое время они ехали в тишине, Баошу порылся в рукаве под напряженными взглядами своего конвоя, добыл румяное краснобокое яблоко — подарок одного из исцеленных, с хрустом вгрызся в сочную кисло-сладкую мякоть. Мысленно он гадал: хватит ли у «Шапочки» терпения подождать, пока он доест? Несомненно, запас этой чрезвычайно нужной добродетели такому, как молодой господин Цзинь, был необходим, и даже наверняка он у него был достаточно велик. Но сочтет ли он ситуацию достойной его применения?       Счел. Терпеливо ждал, пока Баошу не объел яблоко до хвостика с семенной коробочкой и не выкинул их в траву, ждал, пока он достанет платок и вытрет руки. Ждал, пока Баошу платок спрячет, добудет фляжку и выпьет воды. И лишь когда Баошу вновь твердо взялся за поводья, промолвил, не глядя на него:       — Прошу, господин Вэй, покажите талисман, прежде чем использовать.       Баошу улыбнулся и вынул из рукава стопку уже готовых, перебрал, выуживая нужный. Вообще-то, это был такой показательный жест с его стороны... Любой заклинатель мог запихнуть в рукав-цянькунь хоть тысячу талисманов, нужный выбрасывался усилием воли и импульсом ци, что одновременно активировал талисман. То, что Баошу вынул их все и вручную отыскал нужный, было практически в полный голос сказанным «я не намерен причинять вам вред». Он протянул талисман «Шапочке» и с легчайшей, едва заметной улыбкой смотрел, как тот его изучает, только что не обнюхивает и не облизывает.       — Вы уверены, что это талисман тишины, господин Вэй? — наконец, сдался Цзинь Гуанъяо.       — Конечно, я ведь сам его рисовал. Что-то не так?       — Эти символы мне незнакомы.       — Э... То есть? Вот же, смотрите, здесь «ухо» и «язык», вот контур запрета, вот «рябь», чтобы никто не прочел по губам, а здесь...       — Господин Вэй. В Цзянху используются совсем иные символы и их начертание.       Баошу развел руками.       — У меня есть только такой. Вы можете проверить его. Или поверить мне на слово.       Снова повисло молчание, Баошу наблюдал за танцем теней в этих прозрачных глазах феникса. Заметил, как расширились черными провалами зрачки, когда господин Цзинь влил в талисман свою ци. Звуки вне очерченной талисманом сферы в полтора чжана пропали, теперь они оба слышали только перестук копыт и фырканье их собственных лошадей. Баошу ласково улыбнулся и вернул себе серьезность.       — Что ж, раз уж вы решились... Я вижу на вас три печати, молодой господин Цзинь. Одна из них, самая свежая — обет побратимства, Высокая клятва пред Небом и Землей. Вторая, нарушенная вами и медленно подтачивающая ваши силы, несмотря на все попытки исправить нанесенный ущерб — клятва верности. Вы принесли ее около двух лет назад, а нарушили не так уж и давно, полугода еще не прошло. Она не убьет вас быстро, я дал бы вам лет двенадцать-тринадцать, но уже через два-три года последствия будут необратимы. Третья, самая старая печать — что-то связанное с семьей. Не знаю, кто заставил вас принести этот обет, но он, пожалуй, самый ужасный из всех. Он разрушает вашу душу, господин Цзинь.       С лица молодого господина сошли совершенно все краски, оно стало напоминать цветом мокрую рисовую бумагу, а глаза выцвели, словно лепестки засушенного жасмина.       — Вы... страшный человек, господин Вэй... — прошелестел он, стискивая поводья до скрипа кожи.       — Я Жэнь Чжэньли, молодой господин Цзинь, — поклонился Баошу.