...и праведный

      Флейта звала, торила тропинку для одного из полубожественных созданий мира, Баошу изо всех сил сдерживался, чтобы не показать своей боли. Скованные прежде эмоции и чувства рвались на волю, но ему все еще нельзя было дать их видеть. Потом, все потом, когда он заберет Цин и уберется с ней в безопасность их нового дома. Но Вэнь Цин не зря была целителем с многолетним стажем, она все равно это заметила. Ее ци была заблокирована, и все, что она могла — встать за его спиной, обнимая, поддерживая, не позволив пошатнуться и упасть, когда он отнял окровавленную флейту от губ и посмотрел в глаза, сияющие призрачным зеленым пламенем. И отодвинулась, позволяя своему главе поклониться Зверю.              — Приветствую чующего неправду и вступающегося за невиновных.              Сечжи явился в облике огромного пса с косматой зеленой гривой. Рог — больше походивший на криво изогнутую саблю северных кочевников, нежели на описываемый в трактатах «олений» или «драконий» — коснулся сомкнутых в приветствии ладоней, потом их коснулся нос, обдал горячим дыханием: сечжи усиленно принюхивался к оставшимся на руках каплям крови.              Баошу выпрямился, когда Зверь отступил, громко и четко изложил предмет спора, короткими, едва ли не рубленными фразами. Дедушка Лю говорил: подобные ему существа, хоть и обладают разумом, но это не человеческий разум, а потому говорить с ними следует так, чтобы речь было просто понять. Больше, конечно, такие Звери слушают не сказанное, а читают в душах, в сердце. Баошу чувствовал, как в голову проникает легкий холодок чужого внимания, но не удивлялся: дедушка не зря смеялся над тем, что здешние люди считают, будто все их мысли сосредоточены в сердце. Нет, то, чем люди думают, спрятано в голове. И оно куда сложнее, нежели простой кусок мышечной плоти, гоняющий по сосудам кровь. Вот души — те да, живут в сердце и в печени.              Закончив, Баошу снова поклонился и наконец взглянул на тех, кто дождался-таки высшей справедливости, ничуть ее не желая. Посмотреть там было на что: никто из глав лицо не удержал, даже хваленые Лань — и те пучили глаза и открывали рты. Пожалуй, только один человек из всех, не считая самого Баошу и Вэнь Цин, был не изумлен, а восхищен — это с легкостью читалось на подвижном юном лице, в широко распахнутых соколиных глазах. Баошу подумал: останется ли хоть что-то от этого восхищения, если сечжи сочтет главу Не неправым и ранит его? А ведь Не Минцзюэ не останется в стороне, уже видно — переборол остолбенение и наливается гневом, готовый высказаться.              Удержать призванного Зверя невозможно. Это тебе не лунма и не хуань, и даже не сяньли, что ближе всего к уровню Зверя, разве что не божественного, а демонического. Невозможно, призвав Бай-Ху или Чжу-Цюэ, остановить их, так же нельзя ограничить и сечжи, который есть надмирная, божественная справедливость. Легенды гласят, что сечжи знает все законы людские и руководствуется ими, соблюдая букву закона, а если людские, как это часто бывает, противоречат друг другу, то в ход пойдут законы божественные, данные самим Юй-ди, Нефритовым императором Небес.       Против сечжи нельзя поднять оружие — руки просто не послушаются приказов разума. Нельзя и защититься от его рога — ни увернуться, ни прикрыться щитом: щит будет разбит, а ноги желающего избежать ран прирастут к месту и откажутся нести хозяина.       Единожды призванный, сечжи будет слушать лишь тех, кто открыто заявит о своем желании вступить в спор и добиться божественной справедливости. Потому, затаившись и не демонстрируя ни малейшего интереса в судилище, можно избежать его внимания. Но Баошу видел: призванный Зверь уже вобрал в сферу своего внимания всех, кто был в зале. Его холодный сияющий взгляд переходил с одного лица на другое, словно отмечая людей — главу за главой, минуя разве что слуг, которые по привычке старались слиться с окружающей обстановкой.              Баошу не думал, что глава Цзинь осмелится заговорить со Зверем. Но, должно быть, недооценил самоуверенность этого человека. Или же то самое искажение ци, которому подвергся Цзинь Гуаншань от гнева, толкнуло его на необдуманный поступок. Как бы там ни было, он выпрямился и надменно процедил через губу:              — И вы хотите сказать, что вот это... существо... будет судить меня?              Баошу едва удержался, чтоб не припечатать себя ладонью в лоб. Как вообще возможно, чтобы глава Великого ордена, сильный совершенствующийся, не знал элементарных вещей?       Меж тем сечжи обратил взгляд на главу Цзинь, внимательно оглядел и вперился в его глаза, не позволяя отвести взгляд. Какие-то мяо спустя он сделал, как показалось Баошу, один длинный шаг вперед, а может и переместился иным способом, смог же он оказаться в зале при закрытой двери, просто возникнув из ниоткуда. Изначально сечжи был размером с оленя, наверное, головой как раз доставая до плеча Баошу. Но теперь, когда он стоял напротив главы Цзинь, он возвышался над ним на добрый чи, его голова была наклонена, а рог угрожающе нацеливался в лицо заклинателю. Когтистые лапы медленно переступали, и мрамор пола под ними шел трещинами.              Это был момент истины. Казалось, никто в зале даже не дышал, ожидая вердикта Зверя. Казалось, голова сечжи наклонялась невыносимо-медленно. Казалось, никто не шевельнется, чтобы помешать ему свершить правосудие...              — Отец!              Из-за спины Баошу метнулось тело в золоте шелков, Зверь повел головой, одним плавным движением вспоров рогом горло главе Цзинь и пронзив грудь Цзинь Гуанъяо. Встряхнулся, отшвырнув раненого в ноги Вэй Баошу, прыгнул вбок, туда, где взметнулись разом две фигуры в белом и сером... Алые брызги разлетелись широким веером: глава Не оседал на руки главе Лань, его тяжелые серо-зеленые одежды пропитывались кровью напротив среднего даньтяня, и эта кровь взблескивала золотом — рог сечжи пронзил Золотое ядро.              Баошу не смотрел. Вместе с Вэнь Цин он склонился над умирающим Цзинь Гуанъяо и пытался закрыть разорванную сердечную жилу своей ци. Сечжи не убил его сразу, значит, дал шанс выжить.              — Яо. Смотри на меня. Смотри, не закрывай глаза.              Обескровленные губы изогнулись в улыбке, заиграли ямочки на щеках, что были белее рисовой бумаги.              — Ты сказал... хочешь помочь... Помоги... Я ведь и так...              — Да, — кивнул Баошу и остановил его сердце.              Все его внимание было сосредоточено на пациенте, он отодвинул прочь все, что мешало, латая сердечную жилу, шепотом отсчитывая мяо. Убедившись, что разрыв закрыт, собрал ци в ладонь и ударил в грудь, запуская сердце. Наклонился, закрывая нос, вдохнул в чужие губы воздух — Цин нажала на приподнявшуюся грудь, подхватывая ритм. И еще, еще, еще, пока Цзинь Гуанъяо не задышал сам, пока не открыл глаза, еще черные и мутные от обмахнувшей вороньим крылом смерти.              Только после Баошу огляделся, отмечая: лежит у своего стола глава Цзян, баюкая у груди левой рукой правую — похоже, сломанную, да и ноги его вывернуты под странными углами. Над раненым, но совершенно точно живым главой Не склоняются его братья — родной и названный. Никто не спешит подойти к трупу Цзинь Гуаншаня. То здесь, то там раздаются стоны и крики — сечжи не ограничился лишь главами Великих орденов, прошелся железной метлой по всему залу.       Сам Зверь, не запятнанный ни единой каплей крови, снова стоял рядом с ними. Смотрел, словно ожидая, пока целители отойдут и позволят ему закончить начатое с Шапочкой.              — Не надо. Он уже не Цзинь Гуанъяо. Тот умер, этого человека еще не зовут никак, — шепотом попросил его Баошу.              Сечжи фыркнул, показалось — с насмешкой, мол, твоя ответственность, целитель Вэй.              — Принимаю, хранитель. Теперь он — моя ответственность.              Зверь мотнул головой, и это тоже было понятно: уходите, нечего вам тут сейчас делать.              — Благодарю чующего неправду и вступающегося за невиновных.              Через мяо Зверь растаял облачком зеленых искр.              — Он прав, дева Цин. Нам тоже пора уходить. Держись за меня крепче.              Подхватив безымянного, бывшего Цзинь, так, чтоб освободить одну руку, Баошу поднялся, вычертил печать переноса и шагнул прочь из золоченой, а ныне изрядно заляпанной кровью «Залы Сияющей Безмятежности». Туда, где их уже давно ждали.