Ночной разговор

      Баошу все-таки мог собой гордиться: он справился.       Печать перенесла их на площадь Вэньюй, надежно и аккуратно; он смог опустить свою ношу на землю так же аккуратно; смог и сам сесть, а не упасть, и успел отдать распоряжения принесшемуся откуда-то А-Нину:              — Займись раненым, сестра расскажет, какие повреждения. Ни в коем случае не упоминайте его старое имя, сейчас его нет, он — безымянный. Меня попытайся связать широким полотном как можно скорее, но не трогай и ци не вливай. Будут судороги, рвота, кровотечение из цицяо — проследи... — последнее договаривал уже из положения лежа.              Надо было бы, конечно, дойти до любого дома — биться головой о каменно вытоптанную землю на площади не хотелось... Но он четко оценивал свои силы и понимал, что не успел бы. Расплата за все и разом накатывала ледяным черным валом, и он еще успел свернуть край рукава, чтобы зажать в зубах — и больше ничего не помнил, кроме боли, разрывающей все тело в десятке мест одновременно.       Боль была фантомной — так разум мстил за использование и резкое прерывание техники лэншань. А вот судороги и все остальное, увы, настоящими — и тоже местью разума, на самом деле. Дедушка Лю, уча его этой жуткой технике, напирал на то, что Баошу после его травмы, лишившей памяти, следует быть особенно осторожным в ее использовании. Но кто же знал, что все так повернется?       

***

      Когда он очнулся, было то ли еще, то ли уже темно, и сколько времени он провалялся, отходя от последствий, Баошу не знал. К его радости, ничего не болело, значит, А-Нин — и кто там ему помогал — успели связать его до того, как начались самые сильные судороги. Может, и перенесли куда-то. Сейчас он лежал в «своей» комнате в том доме, где жила бабуля Нюйлин с А-Нином и А-Юанем, и нижние одежды — единственное, что прикрывало его наготу — на нем были свежими, приятно пахли травами, а волосы, насколько он успел убедиться, осторожно подняв поднывающие руки, были еще влажными после помывки.       Движение, должно быть, нарушило сигнальный контур, потому что дверь распахнулась, и в нее скользнула хрупкая фигурка в просторном домашнем ханьфу поверх ночных одеяний. Свет — даже слабенький, едва теплящийся — от принесенного ею фонарика ослепил и не позволил разглядеть, но он узнал шаги по легкой хромоте.              — Дева Цин...              Ох, ну и голосок — погостному ворону под стать!              — Очнулся, хвала Всемилостивой Гуаньинь! Вэй У... ах, все не могу привыкнуть, что ты теперь Баошу.              Он улыбнулся, жмурясь от осторожных прикосновений, которыми она проверяла пульс и ток ци.              — Восстанавливаешься просто поразительно быстро.              — Сколько?              — Чуть больше суток. Четыре сяоши в этом подобии падучей, пять — в беспамятстве, восемнадцать — во сне. И твой уровень ци практически вернулся к нормальному, но тебе нужно поесть. И, наверное, помедитировать? Но сперва поесть!              — А-Цин, — прервал он ее, сам не зная, почему. — Ты спала? Занялась собой? А-Нин разблокировал твое ядро?              Она сердито зафыркала, и его губы неумолимо растянулись в улыбке — ну точно как госпожа Хайтан в лисьем облике, когда позволяла ему выбирать репьи из роскошной шкурки после того как мышковала.              — Вэй У... да тьфу ты! Баошу!              — А-Шу.              — Глава Вэй!              — Нет. Только не это. Нет.              Ему в губы ткнулся край пиалы с чем-то травяным, он различил укрепляющие травы и мед, послушно выпил.              — А-Шу, — смягчившись от этого послушания, Вэнь Цин вздохнула. — Ты не изменился. Ничуть. Все так же заботишься больше об остальных, чем о себе.              — Возможно, только в этом.              Она помолчала, перебирая тонкими пальцами его волосы.              — Возможно. На этом гуевом суде ты был совершенно другим. Пугающим, ледяным.              — Техника подавления эмоций.              — Да, я поняла. Это из-за нее были все эти... последствия?              — Из-за резкого выхода. Если бы глава Лань сумел... точнее, захотел призвать сечжи, мне это не понадобилось бы. Все обошлось бы несколькими часами головной боли. Но он не хотел, а Небесный Зверь не приходит на неискренний зов.              — О, зато твой был самым что ни на есть искренним!              — Да. Как считаешь, у меня получилось?              Она снова фыркнула, пожала плечами:              — Не знаю, А-Шу. Украсть пленницу и доверенное лицо главы Цзинь — точно получилось. Донести что-то до каменных сердец всех этих остолопов — сомневаюсь. Нажить неприятности — абсолютно точно да. Но в последнем никто, знающий тебя, не посмел бы сомневаться. — Помолчала и спросила, осторожно опустив узкую ладошку на грудь, туда, где ощутимо пульсировало мощное золотое ядро: — Как это стало возможно? Я ведь своими руками...              Он услышал всхлип, открыл глаза, уже привыкшие к свету, прижал своей ладонью ее.              — Это заслуга Лю-шэнсянь. Он подобрал меня под горой, куда я, должно быть, свалился, оставив вас с А-Нином и главой Цзян после всего. Не знаю, куда я собирался дойти, но не дошел. Во время падения я крепко приложился головой, так что забыл все, начиная от моих четырех лет. И никогда уже не вспомню, что было в той жизни. Дедушка Лю подобрал меня, лечил, учил... Восстановил ядро вот. Не спрашивай, как, я не знаю. До вершин мастерства, что позволят подобное, мне еще расти и расти, наверное, лет не меньше трехсот. Если, конечно, не сверну себе шею, но я обещал дедушке Лю, что буду осторожен.              — Дедушке Лю?              Баошу усмехнулся:              — Я же был четырехлетним во взрослом теле, как еще я мог называть его? Лю-шэнсянь я и выговорить-то не сразу смог.              — Так! — Цин хлопнула себя по коленям и поднялась с края постели, где сидела. — Болтаешь ты уже хорошо, значит, и встать сможешь. Идем, тебе нужно поесть. Бабуля оставила твою порцию на печи, все должно быть еще теплым.              Баошу рассмеялся и аккуратно сел, прислушиваясь к себе, но тело, хоть и казалось немного побитым, — будто сдуру не увернулся от тренировочного манекена раз двадцать подряд, — слушалось и не казалось набитым мокрыми опилками мешком. Так что на кухню он отправился довольно бодро, и там, с аппетитом поглощая кашу с кроличьим мясом, внимательно выслушал Цин.       Едва не подавился, услышав, зачем Цзучишоу понадобилась Цзинь Гуаншаню.              — Что? Кх-кх! Дурная болезнь?!              Дева Цин скривилась.              — Запущенная и мерзкая.              — И ты ему отказала.              — Потребовала освободить мой клан. Он пригрозил, что перебьет всех, если я не подчинюсь, — она устало потерла виски. — Совсем как Владыка. Признаться честно, я тогда малодушно подумала: а пусть, все равно нам не выжить. Пусть убивает — это будет хотя бы быстро, а не медленно и мучительно — от голода и заблокированной ци, отравляющей тело. А потом... Потом появился ты. Я не поверила сперва своим глазам.              — Гуань убедил?              — Да. Иначе я бы приняла тебя за призрака — такой весь в белом, холодный и сияющий. Смотреть было больно.              Баошу сунул в рот ложку каши, чтоб не поделиться немедленно своим впечатлением от нее. Если он когда-то и расскажет, то уж точно не за столом, наворачивая еду за обе щеки, чтоб унять голодно урчащий желудок. Нет, дева Цин, А-Цин, прекрасная, как цветущая мэйхуа под снегом, была достойна множества признаний. Но... красивых. Госпожа Хайтан особенно упирала на то, что женщины любят ушами, но вкладывать ласковые слова в их ушки следует в соответствующей обстановке. Баошу только сейчас начинал это понимать, примеряя на себя и А-Цин.       Так что с признаниями он подождет. Ну, хотя бы до момента, когда его не будет валить с ног неожиданно придавившей к подушке сытостью.              — А теперь — спать, — заметив все-таки сдержанный могучим усилием воли зевок, постановила целительница, и он послушно пополз обратно в постель.              Сон настиг его, стоило коснуться подголовного валика.