Разговоры о братьях

      — Вы не встретитесь, пока А-Лу не пройдет гуаньли.              Не Минцзюэ на пару фэнь задумался, но после осторожно кивнул:              — Он будто бы заново родился и должен получить новое имя?              — Не «будто бы», а так и есть, — твердо настоял Баошу. — Он в самом деле умер в Цзиньлин Тай. Тогда он был смертельно ранен и все равно умирал, я остановил его сердце на несколько мяо, чтобы залатать разорванную жилу, а после — снова запустил его. Но смерть разорвала два из трех обетов.              — Два из трех... Побратимство? И... Э... Клятву верности Гуаншаню? — цинхиец хмурился, пытаясь сообразить.              — Нет. Вэнь Жоханю. В Буетьень Чан ему пришлось приносить вполне себе действенную и серьезную присягу, глава Вэнь не пускал на самотек подобные дела. Теперь ты понимаешь, Не Минцзюэ, чего ему стоило передавать сведения союзникам, предавая Владыку? Два года постоянных мучений, которые он должен был скрывать.              Не Минцзюэ промолчал, только взглядом побуждая рассказывать дальше.              — Третий обет — первый по сроку принесения — был самым жестоким, ошейником и поводком, заставлявшим, по сути, делать все, что он делал. Клятва умирающей матери, что сделает все, чтобы добиться признания отца и достичь значимого места в мире цзянху. По сути, даже понимая, что делает зло, идя по трупам, он бы не смог остановиться. Вы давно забыли о том, что слова, произнесенные заклинателем, да еще и подкрепленные посмертной волей, даже обычного человека, это не просто сотрясение воздуха. Это нить, что вплетается в самую ткань бытия, в Тань Ци, и никуда не исчезает из нее до самой смерти того, к чьей жизни привязана. У Мэн Яо она оказалась привязана еще и к душе, и мне пришлось дать ему огненное очищение, отнять все — имя, прошлое, все, чего он успел добиться.              Баошу прервался, глотнул остывшего чаю и продолжил:              — За две недели пути бок о бок с ним я смотрел на него, добирался до его души, узнавал и оценивал. И то, что я видел... Я видел семя лотоса, что покрыто гниющим илом, сковано окаменевшей коркой, которая не позволит ему прорасти. Я видел таящийся внутри семени цветок, который никогда не познает солнечного тепла, если я не помогу. Я хотел помочь, несмотря на то, что знал — уже тогда — о его роли в войне, а по пути узнавал и его самого. Но я мог лишь дать ему очищение, дать первый толчок к росту. Все остальное он должен был сделать сам, и в первую очередь — довериться мне.              — Мэн Яо никому не доверял, — бросил Не Минцзюэ.              Баошу выразительно промолчал.              — В Ланьлине...              — Когда сечжи ударил главу Цзинь и ранил Гуанъяо, он почти тотчас ударил и тебя, Не Минцзюэ. Сколько времени потребовалось бы опытному заклинателю, чтобы определить тяжесть ран?              — Пару мяо, — подумав, честно ответил цинхиец.              — Чья была опаснее?              Не Минцзюэ опустил глаза, помолчал и признал:              — Его.              — Тот, кто был дорог Цзинь Гуанъяо, шагнул не к нему. Выбрал оказать помощь тебе, а не принять его последний вздох. Он не верил, что выживет. Его разрешение добить было лишь надеждой на чуть более быструю смерть. Желанием перед смертью увидеть белые одежды над собой и обмануться. Он доверился не мне, а этому желанию. Смотрел не на меня — в грудь, на плечо, чтобы видеть только это. Я сказал ему смотреть и не закрывать глаза — но он не поднял взгляда выше. Улыбался не мне. Умер не на моих руках. И, когда очнулся... Обет побратимства — не намного менее силен, чем посмертная воля родителя. Одной лишь смерти мало, чтобы его разорвать бесповоротно. В момент, когда он очнулся, он со всей беспощадностью правды увидел, кто был рядом. В ту мяо я ощутил, как лопнул обет побратимства.              Не Минцзюэ дрогнул плечом, дернулась бровь и уголок губ.              — Связующее звено меж вами, не так ли? Обет побратимства был разбит — и его нет на тебе, Не Минцзюэ.              Цинхиец вскинул голову, на лице обозначилось осознание — но не удивление. Словно бы он еще с того разговора, а может, и ранее что-то подозревал, а сейчас лишь укрепился в этом.              — Вы оба хотели назвать главу Лань братом. Но не друг друга. А хотел ли этого он?              В молчании после этого вопроса прошло несколько фэнь. После Не Минцзюэ все же заговорил:              — Обряд побратимства предложил Лань Сичэнь. А хотел ли он этого на самом деле... Я считал его близким другом...              — Кто сказал, что сейчас это не так? Когда я упомянул, что глава Лань не появлялся здесь, это ведь нельзя трактовать однозначно. Что, если он опасается, что видеть его — здорового, полного сил, с целым ядром — для тебя будет тошно?              — Чушь, — слегка рассерженно бросил цинхиец.              — Я не знаю главу Лань. Не могу судить о нем. Но ты мог бы рассказать.              — Ты не рассказал всего о Мэн... тьфу ты, Вэй Лу, — качнул головой Не Минцзюэ. — Продолжай.              Баошу усмехнулся и кивнул.              — После того, как я забрал его с собой, он несколько дней был очень слаб. Но вне опасности, я и остальные целители хорошо потрудились, чтобы оттащить его от последнего порога. Но тогда в его ауре еще были видны остатки того самого обета, данного им умирающей матери. Он не мог так просто отпустить это, и все было бы напрасно, если бы он сам не пожелал этого.              — Не могу поверить, что это так.              — Почему?              Не Минцзюэ, задумавшись или погрузившись в воспоминания, заговорил медленно, нечетко проговаривая слова, не следя за чистотой речи, рассказал о том, как случайно услышал разговор Лань Сичэня и Мэн Яо, из которого сделал вывод, что удерживать последнего будет глупо, и проще дать ему рекомендации и отослать в ставку заклинателей из Ланьлин Цзинь, чтобы помочь мальчишке осуществить его столь горячее желание выделиться, показать себя перед отцом. И как после пожалел об этом: ни до, ни после у него не было помощника лучше, кто бы так понимал с полуслова, беспрекословно исполняя все приказы и не допуская ошибок. Баошу не особенно весело рассмеялся на этом:              — И ведь все только пользовались этим, не думая, что ему, мальчишке, требуется и сон, и отдых.              — Была война, — ровно заметил Не Минцзюэ. — Никто не думал об этом.              — Все ли были готовы выложиться и вывернуться наизнанку, отдать силы до капли и действовать без оглядки на собственное состояние?              — Не все, ты прав.              — Никто не желал видеть его. Только функцию, инструмент. Я не знаю, понимал ли он это тогда, понимает ли сейчас — ему на самом деле трудно еще отрешиться от прошлого. Я заставляю его говорить о Мэн Яо и Цзинь Гуанъяо, как об умерших, ведь это так и есть. Иногда он все еще срывается, но после его Гуаньли это пройдет. Осталось недолго, до Чуньцзе совсем немного, а там и Праздник Фонарей, и Чуньфэнь. Я запланировал Гуаньли на пятый день после него. Будет самое благоприятное время, чтобы вступить во взрослую жизнь.              Не Минцзюэ сохранял молчание, то ли предлагая ему продолжать говорить, то ли обдумывая сказанное. Когда Баошу уже решил, что нужно заканчивать этот разговор, сказал:              — Ты... хороший старший брат. Много лучше нас. Я... рад... за Вэй Лу.              Баошу прищурился:              — Звучит не особенно искренне.              — Трудно смириться с тем, что держал в руках драгоценный камень и не понял этого.              — Ах, так это ревность? — расхохотался Баошу, для которого давно уже не были тайной бурлящие внутри цинхийца эмоции, но ему хотелось, чтобы тот сам их признал и назвал. Или хотя бы выразил словами, как сейчас.       Особенно весело было наблюдать за тем, как тот вскипает, но сказать ничего более не может — отрицать уже произнесенное было глупо.              — Прости, Не Минцзюэ, но, даже если вы познакомитесь заново и поладите, я не отдам тебе А-Лу. У тебя есть свой брат. И хорошо бы тебе понять как можно раньше, какое он сокровище, не дожидаясь ничего подобного.              — Да как ты можешь судить, если видел его всего дважды?! — возмутился Не-старший.              — Во второй раз он провел в Цяньцао несколько дней, прежде чем мы переместились в Буцзинши. И, поверь, я успел оценить эту драгоценную яшму. Хотя, скорее, я назвал бы его стальным ветром, несущим тысячу лепестков мэйхуа. Тот, кто сумеет — насладится благоуханием цветов, а тот, кто не сумеет — получит линчи от тысячи порезов. Безусловная верность, чью рукоять ты держишь в правой руке, а лезвие — в левой, и лишь тебе решать, переломить этот меч или отполировать. Пока в его сердце есть доброта, он мудр, но если ее источник иссякнет, цзянху постигнет бедствие, превосходящее Десять Солнц.              Не Минцзюэ потряс головой, вскинув руку:              — Остановись, я не успеваю понимать твои слова. Тот, кто учил тебя, настоящий демон.              — За «демона» я ведь не одну жалящую печать тебе на ку вышью, а десяток, — оскалился Баошу.              Так его дедушку еще никто не смел оскорблять! Хотя сам Лю-шэнсянь, наверное, и не оскорбился бы, только посмеялся. Но Баошу был опасно близок к порогу своей терпимости. Он чувствовал, что устал ото всего разом, и почти непреодолимое желание сложить печать и уйти под ту самую илинскую гору, сесть в сугроб — если таковой отыщется — и медитировать как минимум три дня, а лучше — десять. А может, и до самого праздника. Но он не мог. Это будет его первый Чуньцзе, отмеченный не с дедушкой Лю, а с его кланом. И он намеревался подготовить все так, чтобы его люди ощутили, что война действительно осталась позади, а впереди — жизнь.       Выдохнув из себя гнев долгим опустошающим выдохом, он сказал:              — Завтра в Цяньцао прибудет Не-сюн. Надеюсь, его порадует то, что его дагэ больше не лежит бревном и не готовится зарастать мхом. Советую крепко подумать над тем, как себя повести. Брат у тебя, Не Минцзюэ, теперь только один.