Признание ошибки

      Месяц, который Баошу отвел для себя и Не Минцзюэ, почти закончился, и целителя радовало уже хотя бы то, что в состоянии пациента наметились пусть и незначительные, но улучшения. По крайней мере, иглоукалывания, массаж, пилюли и многое другое, что Баошу применял, постепенно снимали спазмы мышц, укрепляли сосуды, а работа с ци начала сращивать разбитое золотое ядро.       Этого было мало, ничтожно мало! Баошу был недоволен собой. Но, как он и говорил когда-то господину Шапочке, для того, чтобы победить болезнь, сражаться с нею должны двое — целитель и пациент. Расшевелить же Не Минцзюэ было так же легко, как взвалить на себя плиту со всеми законами Небесного Императора Хуан-ди вместо Биси. И все же отступать он был не намерен.       Явственный прогресс был, пожалуй, лишь в нелегком деле отучения цинхийца от ругани. Понадобилось не менее десяти сеансов помывки грязного рта, прежде чем тот начал придерживать язык. Но все успехи едва не пропали втуне, когда Баошу завел с пациентом беседу о побратимстве и том, отчего второй из названных братьев ни разу не появился в Цяньцао ни справиться о здоровье старшего побратима, ни узнать о судьбе младшего. Несмотря на все еще сохраняющуюся невнятность речи и сложности с движениями, Не Минцзюэ буквально подскочил в постели, словно ужаленный в нежное место ядовитым Гу, и разразился целым потоком обвинений: самого Баошу, натравившего на людей сечжи; Цзинь Гуанъяо, привезшего целителя в Ланьлин; Цзинь Гуаншаня, в своей наглости и жажде наживы совершенно потерявшего берега; Лань Сичэня, переставшего брать в расчет старшего побратима, после того как стало ясно, что тот более не заклинатель; Не Хуайсана, потому что обвинять младшего брата Не Минцзюэ просто привык и помянул за компанию.              — Отлично, речевая функция восстанавливается просто отлично, — холодно прервал эту тираду Баошу. — Да, и двигательная тоже. И если я еще раз буду вынужден таскать твою тушу на своем горбу потому, что подняться самому тебе лень, вышью на твоих ку жалящую печать. Прямиком на заду. Ты меня понял?              — Вы, целители, страшнее демонов, — выплюнул цинхиец.              Баошу неприятно усмехнулся ему в лицо:              — Особенно если сперва нас попытаться убить, а после оказаться в наших нежных руках.              — Что я сделал тебе? — Минцзюэ нахмурился, глядя внезапно осмысленно и серьезно.              — Вэньюй. Помнишь такую деревушку в Илине, Не Минцзюэ?              По тому, как на этом лице отражалась мучительная работа мысли, он понял: название и расположение деревушки бывшему главе Не ничего не говорит. И потому спросил другое:              — Скажи, Не Минцзюэ, отдавал ли ты приказы убивать детей клана Вэнь и мирное население, если они укроются среди него?              — Что?.. — цинхиец приподнялся, тяжело сел, заваливаясь на правый бок, но удержался, стиснул кулак, упираясь в постель. — Я не... Я никогда не приказывал убивать крестьян... Но это война, Вэй Баошу. И на войне бывает всякое.              Баошу вынул из рукава Чанфэн, глухо проговорил:              — Тогда смотри, генерал Не.              И снова флейта ткала полотно «Памяти», ходили желваки на скулах цинхийца, сжимались кулаки — даже на правой руке пальцы почти подтянулись в кулак.       Доиграв, Баошу убрал флейту и посмотрел на своего пациента. Тот встретил его взгляд своим — и смотрел прямо.              — Что ты хочешь услышать, Вэй Баошу? Что я приказал убивать всех, кто носит белое с алым? Да, приказал.              — Эти дети не принадлежали к главной ветви. Это дети и племянники Вэнь Чжанло, одной из младших ветвей клана, из Шучана. Они занимались разведением конопли и ткали «конопляный шелк». Они, как и мой клан, тоже были виновны в злодеяниях Вэнь Жоханя? Младшему из этих детей было десять, а старшему четырнадцать. Они никого не убивали и не могли принимать решения. В Шучане, как и в Цяньцао, располагался отряд Вэнь под командованием одного из приближенных к Владыке командиров. Они были заложниками чужой воли и силы! — Баошу едва сдерживался, чтоб не повысить голос, хотя в этой палате на стенах были расположены заглушающие талисманы, впрочем, как и во многих других, чтоб не тревожить покой целительской обители.              — Была война...              — Была, — жестко оборвал его Баошу. — И она закончилась со смертью Владыки. Но вы и после продолжили убивать. Тех, кто не повинен в пролитии крови, тех, кто был лишь веткой в жерновах чужой воли! Целителей! Если бы я не подоспел — тех, кто готовит для тебя лекарства, пищу, разминает твое тело — их всех уже не было бы в живых. Я видел тебя в Цзиньлин Тай. Если бы сечжи не разбил твое ядро, искажение ци настигло бы тебя не позже чем через три года. Безумие закрыло бы тебе глаза, Не Минцзюэ, и в этом безумии ты убил бы всех, кто оказался рядом. Своих адептов, приближенных. Брата. И не было бы никого, кто смог бы тебе помочь. А я бы не стал. Не после того, что видел, идя из Илина в Цзычань.              На пару фэнь повисла тишина. Разбил ее снова Баошу:              — Вы победили. И что же в итоге? Что вы сделали в итоге? Сравняли с землей Цишань, разграбили его и ушли! Оставив непогребенные тела, неупокоенные души! Одного гнойника в Илине вам было мало? Ты хоть понимаешь, Не Минцзюэ, что вы сделали с этой землей? Вы! Те, кто был обязан своим даром, своими силами оберегать и поддерживать баланс ци — вы словно стадо обезумевших искаженных свиней прошлись по земле, загадив ее и не потрудившись даже прибрать за собой! Вам же плевать на простых людей, «всякое случается», и пока оно случается не на вашей земле — плевать, вы даже не почешетесь, чтоб отреагировать. Вы забыли о милости и нарушили свой долг!              Не Минцзюэ резко взмахнул рукой, прерывая его. Взгляд его был устремлен куда-то в стену, но Баошу сказал бы, что смотрел цинхиец внутрь себя.              — Хватит. Мне... нужно обдумать все сказанное и услышанное.              Баошу заставил себя успокоиться.              — Думай, Не Минцзюэ, — и вышел.              В следующие три дня, приходя для того, чтобы провести все необходимые процедуры, он не заговаривал с мужчиной, и тот молчал тоже, избегая его взгляда. Или, скорее, не избегая, а все еще находясь в некоем подобии погружения в себя сродни медитации. Лишь на четвертый день он заговорил, хрипло, но старательно проговаривая каждый звук:              — Я не стану извиняться перед тобой.              Баошу хмыкнул, но говорить, что перед ним извиняться и не за что, не стал.              — Слова бесполезны. Но я обещаю, что Цинхэ Не приложит силы к очищению земель Цишань Вэнь.              — Не-сюн уже делает это. Вместе с Цзинь-сюном.              — Вот как... — Не Минцзюэ глянул остро, словно примеривающийся к добыче сокол, но не спросил того, что явно вертелось у него на языке. Вместо этого заговорил, упорно разминая правую руку и пытаясь ее поднять: — Я мстил. Месть казалась мне неполной, пока по земле ходит хоть одна мразь в белом и алом. Да, я равнял их всех по одной мерке. Мне... Я признаю, что ошибался в этом.              — Признание ошибки — уже часть пути к ее исправлению, — глухо сказал Баошу.              — Он в самом деле умер? Цзинь Гуанъяо?              Неожиданный вопрос едва не сбил Баошу с толку. Он не собирался открывать Не Минцзюэ это сейчас, но и лгать не был намерен.              — Цзинь Гуанъяо — да.              Несколько фэнь спустя Не Минцзюэ спросил, старательно изображая равнодушие, хотя в его душе бушевал настоящий ураган, не ставший для целителя тайной:              — Как его зовут?              — Моего брата зовут Вэй Лу.              Уголок рта Не Минцзюэ дернулся в намеке на усмешку.              — Брата, значит. Твоего.              — Не смей! Ты ничего не знаешь о нем.              Два взгляда скрестились, словно клинки. Их противостояние длилось, казалось, целую вечность. Не Минцзюэ отвел свой первым. Едва заметно опустились плечи, согнулась спина.              — Жэнь Чжэньли. Я... хочу... узнать. О твоем брате.