Путь замкнется в кольцо

      Несмотря на то, что в путешествие Вэй Баошу хотелось отправиться сразу после совета, зиму и весну он провел в Цяньцао, усердно работая над всеми возможными делами вместе с Цюнлинем и Сяоцином. И столь же усердно он учил сына, старательно деля все свое время поровну меж этими несомненно важными занятиями. Вечера и ночи же он посвящал возлюбленной супруге и считал себя самым счастливым человеком в мире.       Из Цяньцао Баошу ушел в первый день лися, в час, когда на востоке едва-едва зарозовела мохнатая нитка рассвета. Все слова прощания были сказаны с вечера, и его семья знала, что новый день начнется без него. Но также все они знали, что, как бы далеко он ни ушел, в час, когда Жадный Волк устремляется в зенит, в поместье прилетит золотая птица, неся с собой его голос.              Баошу не загадывал, сколько продлится его путешествие. Цзянху была велика, но не бесконечна, а он все еще не слишком любил полеты на мече, предпочитая измерять дороги и бездорожье своими ногами. Он останавливался там, где находил что-то полезное или просто любопытное, задерживался, чтобы провести Ночную охоту, избавляя людей от порождений энергии обиды, или обряд очищения, если в том была нужда. Он оставался в деревне или в городе, если к нему приходили с просьбой об исцелении. Он подбирал одаренных сирот и приводил их в магистрат с просьбой переправить в Цзычань, а однажды перенес печатью в Юньмэн троих, в ком отыскал удивительный для пустынного Севера дар к управлению водой.       Синие горы и изумрудные реки он видел своими глазами, разжигал походный костер из сухих колючек на песке неприветливой Мобэй, садясь на разостланные кошмы хунну у их шатров: ему нечего было делить с ними и незачем враждовать, и потому лился в расписные пиалы крепкий чай с солью и маслом, а не алая кровь с лезвия Чэнъаня. Он не брал серебро из их рук, врачуя раны или болезни, но с радостью принимал травы или пищу, позволение побеседовать с шаманами племен и старухами, говорившими с духами великой степи.              Повернув на запад, он поднимался на отроги Тянь-Шань, заполняя цянькуни драгоценными травами, что растут так близко к Небу, как это только возможно в мире смертных, тончайшей шерстью, ценимой дороже шелка, пережидал свирепые снежные бури и безумные грозы, раскалывавшие камни, в ледяных пещерах и трещинах скальных стен. Он поднимался к монастырям и говорил с просветленными в оранжевых и красных одеждах, слушал, как поют медные чаши и глухие неподвижные колокола.       Трижды его пытались убить, но все же много больше раз кланялись, благодаря за исцеление и очищение.       Сложив печать, он шагнул в Молин, откуда пешком прошел через горы Гусу, чтобы выйти к побережью и вдохнуть воздух, напоенный морской солью и горечью. Он бродил по совсем иному песку, собирая раковины и крабов на ужин, запомнил три сотни рецептов лекарств и блюд из водорослей, рыбы и прочих даров моря, и придумал еще два десятка. Он складывал в шелковый мешочек разноцветные жемчужины, найденные в раковинах, а после, задержавшись в Дунъине, под руководством старого, продубленного морскими ветрами мастера аккуратно сверлил отверстия в этих жемчужинах, чтобы снизать в ожерелье вместе с кусочками нефрита и яшмы со всех концов Поднебесной.              День за днем и сотня ли за сотней ли оставались за его спиной, убегали под ноги. Если бы Баошу не знал точно, сколько времени он провел в пути, он уверился бы в том, что прошли годы, так много впечатлений вместили в себя эти дни. Однако оставлять свою семью слишком надолго он не планировал — не хотелось терять то время, когда растет его кроха-Юань, меняясь каждый день и выучивая что-то новое. Уходя, он думал, что не будет скучать, поглощенный новизной впечатлений, но это оказалось не так. Он оставил в Цяньцао свое сердце, и, может быть, разум его, открытый миру, собирал новые знания, душа целителя, исполненная сострадания, дарила всю доступную ему силу исцеления, но сердце помнило, где его дом.       Сердце позвало его вернуться, когда росы на резных травах стали холодны, а плоды шаньчжа вызрели сахарной сладостью и принялись опадать в ладонь, стоило поднести ее к ветке.              В первый день ханьлу Вэй Баошу сделал шаг к вратам Цяньцао, и тотчас на два голоса оповестили о возвращении главы Вэй обитателей поместья Лин и Чжунши, а Вэй Юань с криком «Папа, ты вернулся!» сиганул на руки отцу прямиком с гребня стены. Баошу устоял, хотя когда на тебя с двух чжанов прыгает крепкий пятилетка — это испытание не из легких. Сын скатился с его рук проворной обезьянкой и тотчас потянул за руку, вереща от возбуждения и явного желания что-то особенное рассказать, что рассказывать то ли запретили, то ли попросили пока сохранить в тайне. Баошу послушно пошел за ним, усмехаясь спешащим навстречу слугам и соклановцам. Не успели они пройти и два десятка бу, как к вернувшемуся главе бросились вынырнувшие из-за поворота дорожки брат и наследник, с явным трудом заставившие себя чинно поприветствовать его поклонами. Баошу фыркнул и раскрыл объятия, постаравшись как следует утвердиться ногами на дорожке. И все же его изрядно шатнуло, когда эти два великовозрастных балбеса влетели в его руки, а Юань просочился меж ними и влез на руки, ревниво требуя и свою долю обнимашек.       Но все это слегка померкло и отошло назад, когда из распахнутых дверей чженфана по пологим ступеням сошла Вэй Цин. Медленно, гордо несла она себя и не скрывала за широкими рукавами бэйцзы округлившийся животик. Цюнлинь и Сяоцин отпустили его, а Юань снова потянул за руку, и Баошу пошел за сыном, не имея сил оторвать взгляда от возлюбленной супруги, столь красивой в величии своего будущего материнства, что никакая, даже самая драгоценная статуя Гуаньинь не смогла бы сравниться с нею. И словно перед божеством Баошу упал перед ней на колени, обнимая.              — А-Цин!              Тогда, в последние недели перед его уходом, Вэнь Цин попросила его не пить настой, лишающий мужское семя жизненной силы. Но они оба знали, что ничего еще может и не выйти, организму требуется время, чтобы очиститься от действия трав. И тем драгоценнее стал этот подарок к его возвращению.              Вэй Лиу — драгоценнейший из даров этого мира — родилась в день зимнего солнцестояния, словно знаменуя собой: год повернул на весну, а жизнь — к расцвету.              — Смотри, мой сын, это твоя сестра, — показывая спеленатую кроху А-Юаню, сказал Баошу. — Теперь ты — старший брат. Пройдет совсем немного времени, и сяо Лиу станет называть тебя «дагэ».              Юань очень серьезно кивнул, осторожно поглаживая кончиками пальцев пухленькую младенческую щечку:              — Да, папа. Я буду защищать сяо Лиу. Я буду самым-самым лучшим старшим братом для нее, обещаю!              Вэй Баошу смотрел на свою семью и думал: «Мама, отец. Пусть я совершенно забыл свою первую жизнь, но во второй — посмотрите — я счастлив».       Вэй Баошу положил свою дочь на руки Бессмертному Лю и рассмеялся, глядя на то, как округлились его глаза в совсем непритворном испуге и изумлении.              — Лю-ее, разве это первая ваша цзэнсуньнюй?              — Ты не поверишь, но да! — прошептал бессмертный, вглядываясь в крохотное личико. — И я так странно себя чувствую по этому поводу... Так, словно...              — Словно у вас на самом деле снова есть семья, Лю-ее?              Бессмертный улыбнулся, но не ответил. Не все слова требуют того, чтобы их произносили вслух. Некоторым достаточно прозвучать в сердце.