Кто что посеял, тот то и пожнет

      Баошу не озаботился помпезным прибытием с огромной свитой, откуда бы ему было ее взять? С ним были только Цюнлинь и главы Чжи и Чуй, и перемещался он с помощью своей печати в тот самый лесок, откуда они вышли пешком и отправились к вратам города. У кланов Чжи и Чуй были свои цвета в одежде, но поверх их парадных дачанов были наброшены белоснежные бэйсинь, расшитые алыми листьями шаньчжа, в знак их вассалитета, который должен был быть подтвержденным на этом Совете. Одежды Баошу и Цюнлиня — тоже парадные, черные — нижние, едва выделяющиеся тонкой полоской над воротом алого чжишэня, в свою очередь покрытого плотным белым шелком дачана, расшитого по рукавам и подолу такими же алыми лиственными узорами. Они не соединялись в солнечный круг, как это было у Вэнь, но образовывали контур листа шаньчжа. Плечи Баошу, кроме того, укрывал плащ, вытканный из лучшего «конопляного шелка», который только сумели выделать мастерицы клана Чжи, а на поясе, симметрично с клановым знаком Вэй, висел в ножнах выкованный лично главой Чуй маленький лекарский нож, заклятый, как духовное оружие и получивший собственное имя Чжицы.       Они вчетвером прошли от ворот города до врат Цзиньлин Тай, вызвав целую бурю восторженных восклицаний и приветствий. Больше, чем когда-либо удостаивался хоть один глава какого угодно клана или ордена: простые люди земель под рукой Ланьлин Цзинь, как и под рукой любого клана отсюда до западных пределов цзянху прекрасно знали, чьи заклинатели приходили в охваченные эпидемией доу или кровавой лихорадки, или лицзи деревни и города в прошлом году. Хотя за лекарства платили главы заклинательских кланов и наместники императора, теми, кто нес исцеление, были целители Вэй. Если было возможно получить хао для всего клана, они сделали это — люди называли их «цисы шаньчжа».       Отчасти потому Баошу был уверен: на Совете никто не воспрепятствует, когда клан Вэй заявит о том, что становится орденом Цзычань Вэй. Они не принимали долги жизни и прочие обязательства, но иногда не требовалось говорить ни единого слова, чтобы ощутить нить, связывающую должника и его спасителя. Таково было бремя целителей.              Баошу не удивило то, что его место в «Зале Сияющей Безмятежности» оказалось на возвышении рядом с местом главы Балин Оуян. И глава Оуян, выглядевший едва ли не ровесником ему и Цзян Ваньиню, сидящему по правую руку от него, на деле же бывший на пятнадцать лет старше, немедленно завел с ним разговор, вся суть которого практически мгновенно свелась к восторгам молодого отца своим отпрыском. Баошу мог его понять, как никто иной — хотя он не воспитывал А-Юаня с младенчества, но знал своего сына с того момента, как тот едва научился говорить, а не издавать младенческое воркование, так что он мог поддержать беседу о ныне почти двухлетнем наследнике Оуян и даже не повел бровью, когда в ней проскользнул намек на возможную дружбу с наследником Вэй в будущем, когда мальчики начнут выходить на первые Ночные охоты и участвовать в соревнованиях по лю-и. Баошу не видел никаких препятствий к тому. В своем поколении Вэй Юань будет не самым старшим — были отпрыски правящих семей и в других кланах, родившиеся до войны и в первый ее год. Еще десять лет — и по цзянху начнут гулять списки выдающихся молодых господ своего поколения, в которых А-Юань, несомненно, займет достойное место, как и его отец когда-то...       Из приятной беседы Баошу выдернул чужой ненавидящий взгляд. Ему не потребовалось даже смотреть, чтобы понять, кто был его источником: на краю зрения мелькнуло траурно-белое пятно. Делегация ордена Гусу Лань занимала свое место рядом с Цинхэ Не, напротив Юньмэн Цзян и Балин Оуян. Баошу все же извинился перед Оуян Шисинем, прервав разговор, чтобы прямо встретить этот взгляд. Но ему пришлось напрячь память, чтобы узнать в полуседом старике, занявшем место советника рядом с абсолютно незнакомым юным Лань, того молодого мужчину, что отчаянно хотел казаться старше и степеннее, отрастив смешную козлиную бородку. Теперь ему не пришлось бы прилагать стараний — он выглядел лет на двадцать старше реального возраста, а еще при нем не было меча, и в духовном зрении на уровне золотого ядра зияла дыра, заполненная чем-то, что более всего походило на лед, если бы тот мог гореть, складываясь в печать. Так выглядела кара Цюню для того, кто совершил все возможные ошибки в воспитании бывших Нефритов клана Лань. И все же, судя по ненавидящему взгляду, Лань Цижэнь уподоблялся министру, называющему оленя лошадью. По крайней мере, для себя лично перекладывая ответственность за все произошедшее на плечи Вэй Баошу, как когда-то это сделала госпожа Юй с Вэй Усянем. Баошу с трудом удержался от ироничного смеха: кто-то из Небожителей, должно быть, решил, что такой должна быть судьба его души, какое бы имя он ни носил? Но сейчас ему не было дела до чьих-то чужих чаяний и горестей, тем более, ланьских. Он категорически отказывался брать на себя ответственность и вину.       Баошу уверился, что прав, еще более, когда услышал представление новой правящей семьи в клане Лань, вскоре после которого Лань Цижэнь покинул Совет и скрылся в отведенных делегации Гусу Лань покоях. Он прибыл-то лишь потому, что представить юного главу и его чжушоу должен был кто-то из прежней правящей семьи или старейшин. Кроме него их сопровождала небольшая свита из старших учеников — Баошу опознал знаки на форме. Но никто, кроме Лань Цижэня не носил полного траура, да и в принципе их одежды были, скорее, всех оттенков голубого, а нижние — вовсе темно-синие, тогда как прежде в сочетаниях цветов, насколько помнил Баошу, Лань придерживались жемчужно-серых оттенков. Должно быть, темно-синий был цветом побочной ветви Лань, занявшей место на вершине горы.              Дальнейшие события показались Баошу ровным, едва ли не убаюкивающим течением речных вод. Его представление ордена Цзычань Вэй стало лишь небольшим всплеском, представление и обсуждение притязаний Балин Оуян — чуть большим, дискуссия, развернувшаяся после представления проекта Сторожевых башен — небольшим порогом на этой реке. Он не мог не восхититься тому, как умело провел Совет Цзинь Цзысюань, хотя и видел в духовном зрении, насколько молодой глава волнуется, а в перерыве вручил ему собственноручно сваренное легкое успокоительное.       Прежняя традиция долгих пиров и длительных Советов, кажется, канула в прошлое: никто не желал затягивать дискуссии, основные вопросы были решены всего за два дня. И даже за это время Баошу успел соскучиться по своей семье, хотя А-Нин был рядом и старательно соответствовал званию наследника. Все, чего главе Вэй хотелось под конец второго дня — взять всех троих спутников и вернуться домой. Но планировался еще заключительный пир, и ему пришлось скрепить сердце и выйти прогуляться перед ним в знаменитые пионовые сады, которые он однажды так удачно обнес.              Вымощенная кремовым песчаником дорожка вильнула вбок, за очередную изящную беседку, и Баошу уже шагнул мимо ступенек, когда из беседки показался этот человек. От него за чжан несло вином, и мгновение спустя Баошу различил ци четверых крепких молодых заклинателей, рассредоточившихся вокруг, очевидно, чтобы присматривать за пьяным гостем. Он уловил их волнение и готовность перехватить Лань Цижэня, если тот нападет на целителя. Баошу был вооружен, здоров и силен, а этот несчастный старик пьян, лишен золотого ядра и безоружен. Баошу коротко, но достаточно учтиво поклонился ему, как старшему, не дождавшись иного ответа, кроме брани на малознакомом диалекте Гусу.              — Лань-цяньбэй имеет какие-то претензии к этому скромному целителю? — дождавшись паузы, спросил он, внимательнее рассматривая печать на даньтяне. Она в самом деле закрывала дыру меж спавшихся пустых меридианов.              Духовной энергии в этом человеке было ровно столько, сколько ее должно было быть у обычного смертного, но печать... Баошу оценил суровость приговора: Лань Цижэнь должен был жить столько, сколько проживут его племянники. Две прочные духовные нити оплетали его сердце и печень, заключая души хунь и шэнь в клетку. В следующий кэ он внимательно выслушивал поток брани и обвинений, вычленив главное: Лань Сичэнь и Лань Ванцзи были заточены в той самой пещере за нерушимым заклятьем Цюню, что позволяло надзирателю — их дяде — лишь передавать в их тюрьму пищу и новую одежду взамен изношенной. Оба заключенных были так же лишены возможности совершенствоваться, не имели права читать что-либо, кроме высеченных на стенах их камеры правил, которых, по итогам, у клана осталось всего около тридцати, и все они когда-то были предложены своей семье Лань Анем. Им не было позволено писать, говорить с кем-либо, кроме друг друга. Баошу понял из путаной речи Лань Цижэня, что Лань Сичэнь в течение первых же месяцев заточения сошел с ума в компании такого же безумного брата, который по какой-то причине решил, что в нем переродилась душа его потерянного возлюбленного, и принялся выражать свою любовь, как умел. Баошу содрогнулся, представив эти «умения», но сочувствие к бывшему главе Лань в нем так и не зародилось. Лань Сичэнь всего лишь пожинал посеянную собственными руками бурю.              — Лань-цяньбэй, — вздохнув, он сложил самые мощные протрезвляющую и успокоительную печати, что знал, дождался появления осмысленности в красных от полопавшихся сосудов глазах, и проговорил: — Лань-цяньбэй, играя с огнем, не стоило думать, что никогда не обожжешься. Они оба лишь едят тот злак, что посеяли, и было глупо предвкушать белый рис, подмешав в посевное зерно щедрыми горстями просо. Оставляя моего брата игрушкой в руках безумца, Лань Сичэнь сам воткнул ножи в стены своей Вансянтай. Все, чего я могу пожелать им обоим — срок жизни цаолин. А клану Лань — перестать прятаться в облачных глубинах, учиться на чужой беде и вспомнить, что обязаны делать заклинатели для этого мира.              Он снова поклонился застывшему камнем старику и развернулся, уходя из сада прочь. Желание прогуливаться пропало, зато желание вернуться домой стало больше чем само Небо.