Глава 1

Визит

      Не все книги начинаются с пролога, не всякое утро - с кофе. Порой утро хочется встретить выстрелом в голову, или вскрытием вен, для большей эффектности. Так сказать, вариант для тех, кто предпочитает помучиться перед финалом истории.       Пожалуй, это утро было одним из таких. Катерина проснулась с жутким звоном в голове и пылающей ненавистью в глазах ко всему живому. Она изнурительно долгие полчаса сидела на своей кровати, уткнувшись носом в колени, и никак не могла понять, за что ей все эти страдания. В такие моменты жизнь кажется настоящим дерьмом, в котором не то, что по шею утопаешь, а давно с головой захлебываешься.       Подняв уставший и в то же время гневный взгляд припухших от недостатка сна глаз, девушка недовольно фыркнула, будто кошка, воротящая нос от подсунутой ей неаппетитной рыбьей требухи вместо привычного изысканного лакомства. День обещал быть особенно гадким и совершенно неудовлетворительным.       Она без особого энтузиазма сползла с постели и подобно амебе проплыла в душ, словно надеясь смыть с себя этот микс отрицательных чувств, высасывающих из нее энергию, как пиявки сосут кровь. Этот безумный сон посещал ее все чаще. Казалось, в тот день она испытала самый большой ужас в ее жизни. Несмотря на то, как давно девушка уже работает в министерстве, она еще никогда не была так близка к чему-то связанному с Первым Голодом. И хотя после того происшествия виновник «торжества» оставил ей коробку конфет и записку с неловкими извинениями, она никогда не забудет этих чудовищных глаз, пронзающих своим кислотным светом тьму.       Завершив все необходимые утренние процедуры, девушка надела свой рабочий костюм, идеально выглаженный и накрахмаленный, собрала все необходимые документы в кейс и отправилась выполнять уже порядком вымотавшую работу. Невольно посетила мысль об отпуске, за которой последовал долгий тоскливый выдох.

***

      Стоя у двери объекта, Катерина сделала глубокий вдох, непроизвольно поправила волосы и выпрямила спину. Все это она делала машинально и неосознанно, словно пыталась выглядеть максимально привлекательной, ведь кем бы ни был этот парень по своей природе, он явно ей симпатизировал. Это было одно из тех мерзких противоречивых чувств, которые невыносимо сложно принимать. Однако от себя никуда не денешься. Так что девушка собралась с мыслями и, наконец, нажала на кнопку звонка.       После пары минут ожидания накатило очевидное напряжение, разбавленное толикой раздражения, ведь ожидание в глухой тишине - невыносимо. Нервно фыркнув, подобно все той же привередливой кошке, Катя позвонила еще раз, теперь уже зажимая кнопку немного дольше, слушая долгий приглушенный звон за дверью.       С каждой секундой ее терпение натягивалось, словно струна, и со звонким скрипом грозилось вот-вот лопнуть. Но к ее облегчению за дверью послышались глухие шаги босых ног. Дверь отворилась с едва различимым в тишине скрипом, за ней показалось помятое после веселой ночи лицо Стенли. Он бубнил себе под нос что-то невнятное, но как только столкнулся взглядом с недовольно нахмуренной Катрин, мгновенно воссиял, словно весеннее солнышко.       - Ну на-а-адо же, - с наигранным удивлением протянул секунду назад оживший молодой человек. - Кто столь внезапно подкрался к моей двери... Прошу, не стесняйтесь, проходите! - Нортон распахнул дверь, театрально взмахнул рукой с легким поклоном головы, приглашая гостью войти. Та слегка поморщилась, наблюдая за кошмарной актерской игрой, но все же прошла в помещение, не проронив ни слова о том, как все это выглядело. С тихим щелчком дверь за ней закрылась, и Стенли последовал за своей гостьей, лениво падая на диван в гостиной.       - Расскажешь что-то новое или продолжишь петь старую песню? - лениво потягиваясь, вымолвил парень. По нему было отчетливо видно, что проснулся он, буквально, от звонка в дверь и именно это вынудило его покинуть мягкую уютную кровать.       - Очень смешно... - фыркнула Екатерина, заправляя за ухо упавшую на лицо непослушную прядку волос. - Нас с тобой связывает одно единственное дело - моя работа.       - Ой ли..? - тут же довольно протянул инкуб, повторив действие за девушкой, тонко намекая ей, насколько очевидно ее волнение.       Она смутилась, неловко отводя взгляд. Эта внимательность так раздражала, но в то же время трясла коленки приятной волнительностью момента. Рядом с ним воздух становился тяжелее, он словно крал ее дыхание, и она ощущала себя легче. Это освобождало ее от оков работы.       Что-то невнятно буркнув себе под нос, девушка суетно выудила из портфеля толстый договор, страниц на двадцать, если на вскидку, и побыстрее кинула его в Стенли, чтобы он не успел обратить внимания на то, как у нее трясутся руки.       - Подписывай давай! - твердо потребовала она, всеми силами стараясь не подавать виду, что волнуется.       - Ага... - многозначительно протянул инкуб, без особого интереса разглядывая бумаги. Все это он читал уже не в первый раз. Каждый новый договор ничем не отличался от всех ему предшествующих. От этого скучного однообразия во рту проступал горьковатый привкус желчи.       Нортон устало посмотрел на гостью, будто всем своим нутром испуская тяжелый вздох. Но в одно мгновение его взгляд вдруг сверкнул ноткой похоти, на лице растянулась хитрая, хищная ухмылка, и он, не задумываясь, вдруг выпалил:       - Но тебе придется мне отсосать!       Ответ не заставил себя долго ждать. Гамильтон знала этого парня уже не один день, поэтому была готова ко всему.       - Я бы предпочла тебя выпороть, ебантяй, подписывай! - голос ее был на удивление ровным и спокойным, не лишенным все той же требовательности, словно она говорила это всерьез и абсолютно честно.       Это заставило Стенли замереть с широко распахнутыми глазами. Ошеломленный такой неожиданной контратакой, он на мгновение лишился дара речи. Но, что греха таить, был чертовски приятно удивлен.       Она ляпнула это зло, не подумав, отмахиваясь от глупой остроты чем-то равносильным. Осознание сказанного пришло лишь спустя секунды, когда она почувствовала, что от пораженного взгляда красной морды ее уже не тошнит, скорее наоборот, девушка впервые смутилась, как смутилась бы человека, словно правда предложила такое, а не пошутила. Тело вдруг окаменело, она замерла, стыдливо закрывая лицо руками.       Нортон встрепенулся, ощущая, как внутри все закипает от возбуждения. Переполненный чувством крышесносящей влюбленности, он вдруг видит сколько в ней на самом деле страсти и жизни под этой кучей бумаг, работы, фобий и комплексов.       Он срывается с места, запрыгивая коленями на журнальный столик и тянется к ней, стараясь заглянуть в глаза. Между их лицами всего пара сантиметров. Она чувствует его тяжелое дыхание и трясется еще сильнее.       - Что? Ненавидишь Голод? - голос Стенли дрожит от напряжения. - Страшно? Коленки трясутся? - подкрадывается еще ближе, внимательно наблюдая за тем, как неуверенно она опускает руки, выглядывая из своего укрытия. - Ну же, дай пощечину страшному-страшному Первому Голоду... - он не страшится показать ей свои рожки, нетерпеливо подергивая тонким неоновым хвостом из стороны в сторону, и ухмыляется так хищно, мерзко, словно голодное похотливое животное.       Атмосфера раскаляется до состояния переплавки металла. Екатерину трясет уже слишком явно. Сердце колотится до ломки в ребрах. Его учащенное дыхание красит ее щеки в яркий румянец. Терпеть становится невозможно. Легкие сдавливает от нехватки кислорода, и она бьет его по лицу. Уверенно и без колебаний, так, что хлопок разносится по помещению звонким эхо. Ситуация разбивается неловкостью сексуального напряжения. В минуту замешательства она смотрит на яркую щеку, на которой отпечаталась ее ладонь, и вспыхивает еще сильнее. Внизу живота возникает новое чувство. Ноющее, сладкое... Оно будоражит кровь и покрывает все тело мурашками.       Тишина начинает давить на мозг, когда Стенли вдруг томно вздыхает и содрогается от запоздалой волны наслаждения. Так, словно получил долгожданный пряник, подаренный после тысячи жгучих кнутов. Ему хорошо, все плывет перед глазами, он чувствует себя пьяным до беспамятства.       Она не выдерживает и выскакивает из квартиры с такой скоростью, что любой гонщик позавидует. Так стыдно и так хорошо, что становится не по себе.