Пролог

Холодный осенний дождь затянул небо над Казанью пеленой, превращая кладбище в полотно из мокрого гранита и пожелтевшей листвы. Девушка в черном плаще, не замечая пронизывающего ветра и сырости, стояла у свежей земли, упиравшейся в роскошное надгробие. А рядом возвышалась эффигия, точная, до боли узнаваемая копия ее мужа. Улыбающееся лицо из камня было жестокой насмешкой судьбы. Лиза не плакала. Слезы закончились в тот день, когда его нашли застреленным недалеко от дома. У них было все: деньги, льющаяся через край река жизни, авторитет, заставлявший весь городской низ приклонять голову. Ее муж был главой группировки «Универсам». А точнее, был ее сердцем. Лидером, за которым шли не из страха, а из уважения. За которого были готовы порвать глотку любому. И рвали. Попытки отнять его место, унизить, «отшить», были еженедельной рутиной, с которой он справлялся с улыбкой и стальными нервами. А теперь его не было. И его улыбка осталась лишь на холодном камне. Каждый день Лиза приходила сюда, выискивая и сметая каждую пылинку с мрамора, молча курила, вглядываясь в черты лица, и вспоминала его голос. Ее собственная жизнь замерла, превратившись в служение мертвецу. За коваными воротами кладбища, прислонившись к «Волге», ее ждал Константин. Или, как его звали иначе — Кащей. Высокий, статный и широкоплечий, с пронзительным, изучающим взглядом. Он был полной противоположностью брату: не добрый и харизматичный лидер, а сумрачная, несущая тихую угрозу тень. Тень, которая побывала в самых мрачных местах, отсидела пять лет и вернулась, получив авторитет, добытый не обаянием, а железной волей и жестокостью. Когда-то, еще до тюрьмы, в юношестве, он смотрел на Лизу этим темным, жадным взглядом. Ухаживал по-своему, грубо и настойчиво. Но она выбрала его брата: солнечного, легкого, улыбчивого парня. И в душе Кащея, тогда еще Кости, проросло черное семя обиды. Брату всегда доставалось все лучшее: власть, преданность людей, самая красивая женщина. Казалось, само небо благоволило ему. — Лиза! — его хриплый голос пробился сквозь шум дождя. — Прекращай мокнуть, поехали. Она не реагировала, превратившись в статую, парную той, что взирала на нее с надгробия. Но в этот раз что-то дрогнуло внутри. Может, от бесконечной усталости, может, от накопившейся боли. По ее щеке, смешиваясь с каплями дождя, медленно скатилась первая за все эти дни горячая слеза. Справа, бесшумно подойдя по мокрой траве, возник он. Его шершавая, покрытая мозолями и старыми шрамами ладонь твердо обхватила ее дрожащую, холодную руку. — Все будет хорошо, — сказал Кащей, и его голос прозвучал непривычно тихо, почти интимно. Он слегка сжал ее запястье, добавляя уверенности. — Обещаю. Девушка не ответила. Она выдернула руку из его хватки, ее пальцы сами потянулись к пачке сигарет в кармане плаща, но та промокла насквозь. Это мелкое разочарование стало последней каплей. Кащей, не говоря ни слова, достал свою: «Беломорканал», крепкие, дешевые, пахнущие махоркой. Прикурил, заслонив спички рукой от ветра и мокрыми пальцами поднес ей. Она взяла, и затянулась так, что закружилась голова. — Ты не представляешь, Костя... — ее голос был хриплым от долгого молчания и слез. — Я не знаю, как жить. Каждый день просыпаюсь, а его нет. И каждый раз звонок в дверь. Я думаю, может, это сон? Это он вернулся и сейчас обнимет меня, как раньше. Она снова затянулась, смотря на статую. — А это ты. Всегда ты. Кащей молчал. Его пронзительный взгляд был прикован к ее профилю, к той самой родинке над губой, что придавала ей какой-то изюминки. — Замерзнешь, — его голос прозвучал грубо в попытке выдавить из себя хоть нотку сочувствия. — Поехали.