Юность, похоть и отвращение

Воздух на набережной Казанки был сладким от запаха цветущих лип. Шестнадцатилетняя Лиза, запрокинув голову, смеялась так заразительно, что прохожие невольно оборачивались и улыбались. В коротком красном платье и с развевающимися темными волосами она была олицетворением простоты и легкости, которых так не хватало в их времена. Рядом с ней, держалась ее подруга Марина, что была полной противоположностью темноволосой девчонки. Спокойная и тихая, лишний раз промолчит и не полезет в разборки. Девочки гуляли после тяжелого дня в школе и обсуждали нового учителя. — А я ему говорю: Василий Петрович, вы сами-то Онегина до конца читали? — засмеялась Маринка, — Он так покраснел! Девочки смеялись, и шли держа друг друга под руку, пока им навстречу не вышли двое парней, которых они давно знали. Дима, восемнадцатилетний, с открытым, честным лицом, тут же засиял улыбкой, увидев Лизу. Его чувства к ней были написаны крупными буквами во всем: в распахнутых глазах, в порывистом движении, когда он шагнул к ней навстречу. — Лизка, куда спешите? — крикнул он. — Да вот, мир познаем, — засмеялась она в ответ. Его старший брат, Костя, девятнадцатилетний, шел чуть поодаль, озираясь по сторонам. Он был другим. Более собранным, более закрытым. В его позе была непринужденная уверенность, которая шла не от возраста, а от какого-то внутреннего стержня. Он тоже смотрел на Лизу, но его взгляд был прищуренным, изучающим, будто он видел не просто задорную девчонку, а что-то большее. — Погуляем вместе? — предложил Дима, и компания, не сговариваясь, двинулась вдоль реки. Парень не отходил от Лизы ни на шаг, шутил, пытался ее рассмешить, и у него это отлично получалось. Ее смех звенел, как колокольчик, и Костя, шедший чуть позади с молчаливой Мариной, не сводил с нее глаз. В его глазах было не увлечение, а какая-то досадливая зависть к брату, который мог быть таким простым и легким. И тут Лиза, выдернув его из размышлений и словно подчиняясь какому-то внутреннему импульсу, схватила Диму за руку. — Кость, мы с Димой отойдем, — бросила она через плечо, уже таща за собой счастливого парня. — Побудь с Маринкой, мы скоро! Улыбка на лице Кости застыла, став натянутой и неживой. Он кивнул, глядя им вслед, а его пальцы инстинктивно полезли в карман за сигаретами. — Хорошая погода сегодня, да? — тихо проговорила Марина, пытаясь поймать его взгляд. — Ага, — буркнул парень, доставая из пачки сигарету «Беломорканал». Он сунул ее в уголок рта, чиркнул зажигалкой и сильно затянулся. Дым, едкий и горький, ударил в легкие, но он не кашлянул, лишь сжал зубы. — Ну.. как вообще дела? — не сдавалась Маринка, теребя край своей юбки. — Нормально, все как всегда, — его голос был плоским, а взгляд продолжал преследовать две удаляющиеся фигуры. Он видел, как Лиза что-то говорит Диме, и тот склоняется к ней, и от этого в груди у Кости закипало что-то едкое, горькое. — Дай мне тоже, — прошептала окончательно смущенная Марина. Костя медленно перевел на нее взгляд, а потом усмехнулся одним уголком рта. У девочки были яркие, голубые, совсем детские глаза и светлые ресницы. — Курить хоть умеешь? — Он с насмешкой протянул ей пачку, зная ответ. — Ну.. Да! — соврала она и с трудом вытащила сигарету, неумело зажав ее в пальцах. Костя лениво поднес к ее сигарете тлеющий кончик своей. Она сделала неловкую, жадную затяжку и едкий дым тут же ударил в горло, спазм прошел по всему телу. Она закашлялась, слезы выступили на глазах. — Фу! ну и гадость, — выдохнула она, краснея от стыда и неловкости. И тут Костя рассмеялся. По-настоящему, не притворно. Не ее неумелость его развеселила, а это юное, искреннее лицо отвращения. В его смехе вдруг проступила та самая доброта, которую он тщательно скрывал за маской собранности. Марина увидела это и осмелела. Ее сердце забилось чаще. Она видела, на кого он по-настоящему обращает внимание, из-за кого неистово бьется его сердце. — Тебе нравится Лиза, да? — выпалила она, сразу же пожалев о сказанном. Смех Кости оборвался, и парень тут же выпрямился, его лицо стало серьезным. Он подошел к ней вплотную, заслонив собой солнце и наклонился к ней. — Нет, — солгал он, глядя прямо на нее. И его темные, почти черные глаза заиграли новым, опасным огоньком. Он неожиданно приобнял ее за талию, грубовато, по-хозяйски. Его ладонь легла ей на ягодицу, прижимая к себе. Марина ахнула, и вся кровь прилила к ее лицу. Она чувствовала тепло его тела, запах табака от только что выкуренной сигареты и силу. — А тебе кто нравится, Маринка? — тихо спросил он, наклоняясь так близко, что она могла разглядеть каждую ресницу. Его взгляд скользнул по ее испуганным светлым глазам, губам. Он знал ответ, от того не упускал возможности прикоснуться к девочке. Ему нравилась эта власть. Нравилось, как она замирает в его руках, как ее дыхание сбивается. Внимание женщин было для него как наркотик — легким способом заглушить досаду и чувство, что его обошли. Оно было приятным, но пустым, словно жвачка, вкус которой быстро исчезает.

____

спустя время

____

Лиза и Димка появились из-за угла, и по тому, как они шли: плечом к плечу, с глупыми, сияющими улыбками, все было ясно, как божий день. — О-оу! — воскликнула Лиза, и ее взгляд, острый и подтрунивающий, сразу же нашел Маринку, все еще прижатую к Косте. — Я смотрю, вы времени зря не теряете. Внутри у Кости все сжалось в тугой комок. Было мгновенное, животное желание оттолкнуть Марину, отпрыгнуть, как от чего-то горячего, но он этого не сделал. Вместо этого его рука лишь сильнее прижала девушку к себе. Он медленно, с преувеличенной небрежностью развернулся и улыбнулся Лизе в ответ. Улыбка была колючей, вызывающей. — Ну не всё же вас ждать, — произнес он, и его голос прозвучал нарочито томно. Но взгляд, который он впивал в Лизу, был острым. Он пытался поймать в ее глазах хоть искорку ревности или удивления, чего угодно, но в них было лишь веселье. Рядом заливисто смеялся Димка, совершенно счастливый и ничего не подозревающий. Этот смех резанул брата по нервам. Они прогуляли еще пару часов. Костя был молчалив, отвечал односложно, лишь изредка перекидываясь колкостями с Лизой, которые та парировала с легкостью, не понимая их истинного подтекста. Он наблюдал, как его брат касается ее руки, как она заливается смехом в ответ на его шутки, и с каждой минутой комок в его груди становился тяжелее. Когда стало смеркаться, ребята начали расходиться. — Лиз, тебя проводить? — спросил Дима с такой нежностью, что Костю передернуло. Девушка, игриво накручивая темный локон на палец, покачала головой. — Не-а! Со мной сегодня Маринка ночует. — Ну ладно, тогда до встречи, — Дима подмигнул ей, прощаясь. Костя лишь молча поднял руку в прощальном жесте, криво улыбнулся и, развернувшись, пошел прочь, не дожидаясь брата. Дорога до дома Лизы заняла не больше пяти минут. Девушка не шла, а порхала, ее ноги будто совсем не касались асфальта. Щеки горели румянцем, а глаза сияли. — Маринка-а! — выдохнула она, захлебываясь от счастья, едва дверь квартиры захлопнулась за ними. — Мы сегодня с Димкой целовались! Она закрыла лицо руками, но сквозь пальцы пробивался смущенный смех. Марина в ответ искренне улыбнулась, ее рот округлился от притворного, но одобрительного шока. — Ух-ты, поздравляю! Ну, и как тебе? — ее брови поползли вверх, а улыбка стала хитрой, намекающей. Лиза, фыркнув, ткнула подругу в бок локтем. — Да замолчи ты! — засмеялась она, но по ее лицу было видно: это было волшебно.

***

Братья же шли молча, и от чего-то впервые в жизни тишина была некомфортной. Дима наконец не выдержал. — Ну, как тебе Маринка? — спросил он, ломая молчание. — Че? — он выгнул бровь, изображая безразличие. — Да она малява! Ничего особенного. — Ну и че, зато все на месте. — Дима весело толкнул брата в плечо. — Присмотрись к ней, она симпатичная! — Да ну тя, — фыркнул Костя, доставая сигарету. Он прикурил, стараясь, чтобы рука не дрожала. — Ну, а ты че? — спросил он, хотя боялся услышать ответ. — А че? — Дима развел руками, и на его лице расплылась блаженная улыбка. — Я думаю, с Лизкой начать ходить. Слова повисли в воздухе, а затем впились в Костю тысячью мелких иголок. Он резко, слишком глубоко затянулся, и едкий дым обжег легкие, вызвав спазм. Он закашлялся, давясь и чувствуя, как кровь приливает к лицу. Сердце заколотилось где-то в горле, отчаянно и громко. — Чего?! — выплюнул он, с силой сдавливая фильтр в пальцах. Внутри все закипело от внезапной злобы. — Да она ж дура! — Дура? — Дима остановился, и улыбка сползла с его лица. Воздух между братьями на мгновение стал еще более напряженным. — Костян, следи за языком. Костя видел, как сжались кулаки брата. Он резко выдохнул, выпуская струйку дыма в вечерний воздух. Внутри все клокотало, но ссориться из-за нее, прямо здесь на улице, было верхом идиотизма. Нужно было отступить.. Хотя бы сделать вид. — Ладно, ладно, погорячился, — он развел руками, изобразив усталую ухмылку. — Рад за тебя, че. Просто она... Ну, вроде нормальная, но не в моем вкусе. Напряжение слегка спало. Дима хмыкнул, но в его взгляде осталась настороженность. — В твоем вкусе только те, что на шелковых подушках лежать должны, походу. — рассуждал брат, — Куклы! Не иначе. А Лиза, она живая, не такая как все. «Живая», — мысленно передразнил его Костя. Именно это в ней и было самым невыносимым. Ее жизнь, ее смех, ее легкость — все, чего ему всегда не хватало среди окружающих его девушек. Они пошли дальше, но беседа уже не клеилась. Дима что-то болтал о своих планах, а Костя лишь кивал, сжимая в кармане пачку сигарет так, что та с хрустом смялась.

***

Тем временем в уютной комнате Лизы, заваленной кассетами и журналами, царило совсем другое настроение. — Ну, рассказывай все, как было! — требовала Маринка, устроившись с ногами на кровати. Лиза, все еще с горящими щеками, упала на подушки. — Ну, мы отошли за тот угол, где гараж.. И он взял меня за руку. А потом просто посмотрел так... и все. — Она снова закрыла лицо руками, но на этот раз от переизбытка чувств. — Он был таким нежным, Марин. Оказывается, Димка совсем не такой дурак, которым себя показывает! Маринка слушала, улыбаясь, но ее улыбка была немного вымученной. В голове все еще стояло теплое, смущающее воспоминание о тяжести руки Кости на ее бедре, о его близком, пронзительном взгляде. — А Костя... он тоже пытался тебя целовать? — как бы невзначай спросила Лиза, переворачиваясь на живот. — Нет... Он просто... обнял. И все, — ответила подружка, краснея. — Ну, он же старше, — философски заметила Лиза. — Наверное, у него все серьезно. Он, наверное, с такими стильными тетками встречается, из ресторанов всяких. В голосе девушки не было ни капли поучений, лишь легкое, почтительное любопытство. И это ранило Маринку сильнее любой насмешки. — Он старше Димки всего на год! — фыркнула девчонка, — а ведет себя так, будто ему двадцать пять, фу! Девушка была для Кости лишь фоном, разменной монетой в его игре с Лизой. И она это смутно чувствовала.

***

Время шло, смывая юность, Дима и Лиза стали неразлучны, ведь девочка согласилась на предложение парня. Их союз был естественным и ярким, и Костя вынужден был наблюдать за этим каждый день. Он видел, как его брат покупает ей первые цветы, как они вместе идут в кино, как ее смех звенит в ответ на шутки его брата. Иногда она даже приходила к ним в гости.. хотя нет. Не к ним. К Диме. И с каждым днем та тихая, юношеская обида превращалась во что-то иное. Глубокое, тлеющее в душе желание, которое жгло его изнутри. Костя не искал себе пару. Вместо этого он с головой ушел в тот омут брутальности и опасности, который теперь окружал его. Девчонки сами вешались ему на шею, привлеченные его молчаливой силой и репутацией «того, с кем не шутят». И Костя брал их с циничным наслаждением. Эти связи были быстрыми, грубыми и безликими. В подъездах, насквозь пропахших кошачьей мочой, в чужих квартирах, на пьяных тусовках, где музыка заглушала все остальные звуки. Он двигался в них яростно, почти механически, «выбивая дурь», как он сам себе это называл. Его руки, шершавые и сильные, сжимали незнакомые бедра, впивались в чужие груди. Он кусал губы, целовал так, чтобы оставались синяки, и иногда, в редкие моменты, когда пьяное сознание подводило его, в прикосновениях проскальзывала странная, несвойственная ему нежность: эхо того, что он хотел бы дать другой. В эти секунды он закрывал глаза. Перед ним возникал живой, яркий образ: темные волосы, родинка над губой, светлые глаза, затуманенные страстью. Ее голос, выкрикивающий только его имя. «Костя..». Он слышал этот вымышленный стон, чувствовал, как ее ноги обвиваются вокруг его поясницы, пальцы впиваются в его спину. Это была его единственная слабость, его личный, грязный ритуал. Затем реальность всегда возвращалась. Он открывал глаза и видел расплывчатые черты другой девушки, ее запрокинутое лицо, блаженное или уставшее. Всегда одним и тем же жестом, холодным и окончательным, он отстранялся. — Можешь идти, — бросал он через плечо, если девушка не понимала намека и пыталась приобнять его, прижаться. Он злился. Не на них, а на себя: за эту слабость, за эту неспособность вот уже столько лет выкинуть ее из головы. За то, что даже в моменты животного удовлетворения его мысли принадлежали ей. Женщине своего брата.

***

Казанский вокзал в тот осенний день был похож на гигантский муравейник, полный одинаково несчастных людей. Платки, объятия, сдавленные рыдания и грубые мужские похлопывания по плечам. Воздух был густ от запаха махорки и всепроникающей тоски. Дима стоял в новенькой, не по размеру широкой форме, с жутко начищенными сапогами, и пытался улыбаться. Но его улыбка была кривой, натянутой, как струна. Он не отпускал руку Лизы, и его пальцы сжимали ее так, будто парень боялся, что она испарится. Она же, в простом синем платье, была бледна. Девушка впилась в его плечо, стараясь не смотреть по сторонам, где другие уже не стеснялись своих слез. Она дала себе слово не реветь, но все внутри сжималось в тугой, болезненный комок. Два года. Это казалось вечностью. — Ты только пиши, слышишь? Каждую неделю, — шептала она, уткнувшись лицом в грубую ткань его формы. — Буду, Лизка. Обязательно. Ты тут держись, — он поцеловал ее в макушку дрожащими губами. Их семья: родители, немного растерянные и уставшие за последние недели, — стояла чуть поодаль, давая им последние минуты наедине. И Костя. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, в своей неизменной косухе и потертых джинсах. На его лице была странная, отстраненная маска. Он курил, наблюдая за сценой прощания, как зритель в театре. Внутри него бушевало странное, противоречивое чувство. Грусть за брата? Была, куда деваться. Они же братья. Но под ней пробивалось другое — темное, липкое, но неудержимо живучее чувство надежды. Вот он, его шанс. Два долгих года, чтобы стереть с ее сердца имя брата и вписать свое. Подошел их отец, суровый и молчаливый, обнял Димку крепко, на один миг, и отошел, смахнув тыльной стороной ладони что-то с глаз. Прозвучала первая, предупреждающая сирена, началась всеобщая суматоха. Дима в последний раз посмотрел на Лизу, на родителей, и его взгляд упал на брата. Он подошел к нему, и на секунду маска безразличия слетела с обоих. — Смотри за ней, Костян, — тихо сказал Дима, хватая брата за плечо. — Обещай. — Не гони, — тот хрипло рассмеялся, но кивнул. — Обещаю. Главное возвращайся целым. Призывников стали загонять в вагоны. Последние крики, взмахи руками. Лиза стояла, как истукан, глядя, как фигура любимого растворяется в толпе у вагона. И когда поезд с грохотом тронулся, увозя кусок ее сердца на запад, что-то внутри нее надломилось, а ноги подкосились. Она не заплакала, просто застыла, глядя в никуда. И вот тогда он подошел. — Лиза, — его голос прозвучал неожиданно мягко. Она не ответила. Он осторожно, почти несмело, положил руку ей на спину. Девушка не сопротивлялась, сейчас ее тело было безвольным. Тогда он повернул ее к себе, и Лиза, словно во сне, уронила голову ему на плечо. Ее темные волосы растрепались по кожаной куртке, а сама она тяжело, прерывисто дышала, пытаясь совладать с пустотой. А Костя стоял, чувствуя тепло ее тела сквозь раскрытую куртку, легкий вес. Его рука лежала на ее спине, и он гладил ее ладонью, будто успокаивая ребенка. Костя смотрел поверх ее головы на пустеющий перрон, и на его губах, скрытых в ее макушке от всех, играла едва заметная, но безжалостная улыбка. «Прости брат, — думал он, и мысли его были ясны и холодны. — Она будет моей. Мне только нужно дать ей время это понять».

***

Мысли о Лизе не давали Косте покоя. Прошло уже полгода с тех пор, как Дима уехал, а он все не решался сделать шаг. Девушка в свою очередь словно растворилась в этом горе, превратившись в тень, которая лишь изредка мелькала в магазине или у почтового отделения. Единственным источником информации была соседка Наташка, но ее ответы были однообразны: «Да дома поди! Ждет письмо от Димки». Он с досадой представлял, как она сидит у окна, разворачивает конверты с армейской печатью, перечитывает строчки, написанные рукой брата. И с каждой такой мыслью желание ворваться в эту ее уединенную вселенную становилось все больше. В конце концов, терпение лопнуло. Он действовал, как умел, прямо и без лишних церемоний. Купил в универмаге коробку шоколадных конфет «Белочка» и у первой же бабки-цветочницы пышный, немного безвкусный букет. С этим арсеналом он и направился к ее дому, чувствуя, как сердце колотится с непривычной силой. Он постучал в дерево крепко, уверенно, скрывая внутреннюю дрожь. Послышались шаги, щелкнул замок, и дверь приоткрылась. На пороге стояла Лиза. Высокая, сформировавшаяся, красивая девушка, в старой хлопковой сорочке, настолько тонкой, что дневной свет, падающий из окна за ее спиной, обрисовывал соблазнительный силуэт, смотрела на него с прищуром. Ее темные волосы были сбиты набок, лицо, чуть опухшим от сна, но в этой небрежности была такая естественная, дразнящая красота, что у Кости на мгновение перехватило дыхание. — Костя? — хрипло произнесла она, инстинктивно скрестив руки на груди, — Ты чего здесь? — Да я вот.. — Он почти торжественно протянул ей цветы и конфеты, — Проведать тебя пришел, ты совсем пропала. Лиза выгнула изящную бровь, тихо ухмыльнулась, но подарки взяла, и пальцы их рук ненадолго соприкоснулись. — Ну заходи, раз пришел, — бросила она через плечо, удаляясь вглубь квартиры. — Чаю попьем. Костя, стараясь не выдать охватившего его ликования, зашел в прихожую. Скинул куртку, стуча сапогами, сдернул шапку, провел рукой по волосам и босиком прошел на кухню, не в силах оторвать взгляд от ее фигуры, плавных линий бедер под тонкой тканью сорочки. На кухне царил уют, пахло вареньем и одинокой женской жизнью. Мужской запах отсутствовал. Лиза хозяйственно наполнила чайник, расставила чашки, вскрыла коробку конфет. Пока вода закипала, она привела себя в порядок, смахнула, причесала волосы назад, умылась, и ее лицо показалось ему еще прекраснее. Они сидели за столом, пили чай с бутербродами и конфетами. Разговор лился легко, без привычного напряжения. Лиза смеялась над его колкостями, а он, вдохновленный ее вниманием, оттаивал, шутил, рассказывал забавные истории из жизни их общей компании, от которых она заливалась звонким смехом. Она смотрела на него открыто, и ему казалось, что между ними возникает та самая тонкая нить, которую он так жаждал протянуть. И вот, улыбаясь, поднося чашку к губам, она произнесла: — Вот Димка приедет, мы с ним... Она не успела договорить. Атмосфера в кухне словно наэлектризовалась за секунду. Костя не дернулся, не нахмурился, а просто застыл. Улыбка сползла с его лица, как маска, обнажив каменное, ничего не выражающее напряжение. Глаза, только что светившиеся интересом, потухли. Лиза заметила эту резкую перемену. — Ты чего? — спросила она, опуская чашку. Костя медленно провел ладонью по лицу, а затем провел пальцами по своим темным кудрям, будто пытаясь вырвать из головы навязчивую мысль. Он тяжело выдохнул, отодвинул стул. — Я пойду, — сказал он глухо, поднимаясь. — Спасибо за чай. — Костя! — Лиза встала и пошла за ним в прихожую, шлепая босыми ногами по полу. — Что случилось? Что не так? — Ничего, Лиз, — Ответил он, натягивая куртку, — Увидимся. Не глядя на нее, не попрощавшись, он вышел на площадку, и дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Едва оказавшись в коридоре, он прислонился к холодной стене подъезда, с силой выдохнув струю пара в морозный воздух. Пальцы дрожали, пока он доставал пачку «Беломора». Первая затяжка была такой глубокой, что закружилась голова. Костя зажмурился, пытаясь стереть ее образ в этой проклятой сорочке, и образ брата, который, даже находясь за тысячи километров, продолжал стоять между ними незримой, но непреодолимой стеной. Подумав, парень направился в качалку, схватил там первую попавшуюся бутылку без этикетки, даже не глядя, и пошел дальше, отпивая крупными глотками дешевый, вонючий самогон. Алкоголь не притуплял боль, а лишь разжигал ее, превращая обиду в яростное, темное желание. Парень шел, не разбирая дороги, шатаясь и бормоча проклятия под нос. Он, дурак, принес цветы, пытался быть милым, а она... она просто видела в нем такого же брата, каким для него был Дима. И тут, в сгущающихся сумерках, ему навстречу выплыли две девичьи фигуры. Одна блондинка, висела на плече у другой, без умолку треща. — Почаще бы дискачи устраивали! — всхлипывала она от смеха. Костя нахмурился, их дурацкое веселье резануло его по нервам. Он уже хотел бросить что-то колкое, но, присмотревшись, узнал в одной из них Маринку. Ту самую, которую когда-то задирал у реки, что смотрела на него такими преданными глазами. — Ц-ц-ц, красавицы, потише ведите себя, — его голос прозвучал хрипло, но с натянутой игривостью. Он вышел из тени, и свет одинокого фонаря упал на его лицо. — Чего! — взвизгнула блондинка, пытаясь сфокусировать на нем взгляд. — А не пойти бы тебе... Ой! Костя, ты что ли? — Чувствую, богатым буду! — он фальшиво рассмеялся, подходя ближе. Его глаза скользнули по Марине. Она была пьяна в стельку, волосы растрепаны, губы накрашены. Идеальная добыча. — Вы куда такие красивые? Марина, еле держась на ногах, улыбнулась ему расплывчато-радостной улыбкой. — Да мы с дискача, сегодня в ДК был! — она мотнула головой в сторону подруги. — А сейчас вот, провожала Катьку. Катя, подруга ее, замерла, веселье тут же испарилось, сменившись инстинктивной осторожностью. Она знала, кем является Костя, и что лучше с ним не водиться. — Проводила? — уточнил Костя, и его улыбка стала шире, но не добралась до глаз. — Да, спасибо, я пойду! — выпалила Катя, отступая на шаг. Ее внезапная трезвость была почти комичной. Она бросила на Маринку быстрый, полный жалости взгляд и почти побежала прочь, растворяясь в темноте. Маринка на мгновение растерялась, оставшись одна с Костей. Он обхватил ее за плечо одной сильной рукой, и притянул к себе так, что она почувствовала всю его силу. А он в ответ чувствовал, как ее тело податливо впивается в его бок. Она ничуть не сопротивлялась. — Пойдешь со мной, Мариш? — прошептал он прямо в ухо. Его голос был низким и томным. Девушка почувствовала, как подкашиваются ноги не только от выпитого. От его близости, от этого грубого внимания, которого она когда-то так наивно ждала. Девушка не могла устоять. В ее пьяной, одинокой голове это казалось сбывшейся мечтой. — Только если обещаешь не приставать! — попыталась она пошутить, но голос дрогнул. Костя тихо хмыкнул. Он наклонился еще ниже, его губы снова нашли ее ухо. Он прикусил мочку, не сильно, но достаточно, чтобы она ахнула от неожиданности и легкой боли. — Посмотрим, — коротко бросил он и поволок ее за собой в сторону своего дома. Он не видел в ней Маринку. Он видел смутный образ, который в полумраке можно было принять за другой. Чужие губы, на которые он мог излить всю свою злобу и разочарование. Она была всего лишь телом, на котором он мог выместить обиду, нанесенной ему другой. Марина плыла за ним в сладком, пьяном тумане, пока он шутливо щипал и шлепал ее за мягкое тесто. Она была уверена, что это игра, флирт, начало чего-то волнующего. Девушка не видела, как его улыбка гасла, едва он отворачивался, и в глазах оставалась лишь плоская, холодная пустота. «Дура», — мысленно бросал он ей в след, механически сжимая ее бедро. В его квартире пахло табаком, но не затхло. В целом, приемлемо для места, где проживает одинокий парень. Он помог ей снять куртку, его пальцы намеренно задержались на ее тонкой шее, скользнули по вырезу на спине, ощутив под ладонью хрупкие позвонки. Она вздрогнула, и обернувшись, поймала его взгляд. Костя подмигнул ей, и тогда ее лицо залилось густым румянцем. Он потянул ее за руку в зал, где царствовал потертый диван и сервант с выпивкой. — Выпьем еще? — предложил он, уже наливая коньяк в две стопки. — Куда мне! — взмахнула она руками, покачиваясь. — Я и так уже в полу-сознании! Но ему не нужны были возражения. Ему нужно было ее полное подчинение. То самое, в котором исчезают «нет», стыд и сопротивление. — Не бойся, я ведь с тобой, — обволакивающе-ласково произнес он. Костя поднес стопку к ее губам, помогая ей выпить. Она кашлянула, глаза затянули слезы, но она послушно проглотила огненную жидкость. Дыхание ее участилось, грудь вздымалась под тонкой тканью кофты, и он с холодным интересом наблюдал за этой реакцией. Он сел рядом так близко, что их бедра соприкоснулись. Повернул ее лицо к себе, заставляя смотреть в глаза. Ее взгляд метался, не в силах выдержать этого напора, язык нервно облизывал пересохшие губы, когда он медленно, почти невесомо, положил свою широкую, шершавую ладонь ей на колено. Кожа под его пальцами была горячей. — Костя... — прошептала она со слабой ноткой неуверенности. Он ничего не сказал в ответ. Его рука, тяжелая и властная, поползла вверх по внутренней стороне бедра, подбираясь к краю короткой юбки. Парень склонился к ее шее, и его губы обожгли кожу влажными, жадными прикосновениями, переходящими к уху, исследуя его контур языком, находя те точки, что заставляли ее непроизвольно вздрагивать. Костя слышал ее тихие, сдавленные стоны. Ее руки все еще пытались прижать подол юбки, сохранить последние остатки стыдливости, но ее тело уже предавало ее: голова сама запрокидывалась назад, подставляя шею для поцелуев. Чтобы развеять ее последние сомнения, он изредка издавал низкий, грудной рык: звук, который должен был быть проявлением страсти, но на деле был инструментом давления, призванным подавить ее робость. Его пальцы нашли свою цель, прислонившись к горячему и уже влажному месту. Она, потеряв опору, положила ладони ему на плечи, и в этот момент он перенес свои губы на ее. Поцелуй был грубым и властным, он рычал ей прямо в губы, и этот гул смешивался с ее учащенным дыханием. Одной рукой он продолжал свое дело под юбкой, другой уже укладывал ее на спину на прохладный диван, прижимая своим телом сверху. Его ладони, холодные от ночного воздуха, скользнули под тонкую кофточку, и Марина ахнула от контраста температур. Он захватывал ее горячую кожу, ребра, тонкую талию, поднимаясь выше, к груди. Она стонала, ее пальцы впивались в его плечи, и сквозь шум в ушах он слышал, как она, сбивчиво и тихо, произносит его имя: «Костя...» И в этот момент, когда его руки потянули кофточку вверх, к ее горлу, в ней что-то щелкнуло. Инстинкт самосохранения, остаток трезвости в пьяной голове. Она резко уперлась ладонями в его грудь и оттолкнула. — Кость, разве это правильно.. — выдохнула она, и в ее глазах читалась настоящая растерянность. Он не отстранился, лишь замер над ней, тяжело дыша. Его взгляд стал пристальным, пронзительным. — Тебе не нравится? — его голос был хриплым, а приподнятая бровь и улыбка добавляли вопросу игривости. — Нравится, но.. — она смущенно отвела взгляд, пытаясь собрать мысли в кучу, — Но может.. Она не успела договорить. Его рука, лежавшая у нее между ног, резко и уверенно возобновила движение, создавая интенсивное давление сквозь ткань. Ее тело выгнулось, и вместо слов из горла вырвался долгий, громкий стон. Он наклонился к ее уху, и его губы почти коснулись мочки. — Так правильно.. — прошептал он горячо, настойчиво требуя ответа, — или нет? Ответа не последовало, только новый, более глубокий вздох. Ее губы сами нашли его, уже без принуждения, впиваясь в них с отчаянной, пьяной жадностью. Ее руки обвились вокруг его шеи, притягивая его ближе, а тело под ним окончательно расслабилось, уступая давлению его ладоней и весу его тела. Он действовал словно под действием адреналина. Его пальцы впились в тонкую ткань кофточки, одним резким движением стащили ее вверх, к шее, обнажив грудь. Дрожащие, упругие груди, казавшиеся такими хрупкими в полумраке комнаты выглядели красиво. Как бы цинично он ни вел себя, любое женское тело вызывало в нем животный трепет. Костя с жадностью приник к ней губами, захватывая сосок, заставляя его твердеть под натиском языка. Вторая его рука сжимала другую грудь, грубовато массируя, оставляя на нежной коже красные следы. Марина извивалась под ним, она чувствовала твердое возбуждение сквозь грубую ткань его брюк и инстинктивно терлась о него. Ее тело, опьяненное алкоголем и ласками, требовало продолжения. Сдавленный рык вырвался из его груди, он расстегнул брюки, резко стянул их, обнажив себя. Девушка нервно сглотнула, увидев его размер, но промолчала, подавив мимолетный страх. Не говоря ни слова, он грубо дернул ее за руку, поднял с дивана и потащил к массивному столу у стены. Одним движением он закинул ее ногу на столешницу, наклонил ее корпус вперед, прижав ладонью к прохладной деревянной поверхности, и без лишних прелюдий вошел в нее. Сначала аккуратно, преодолевая сопротивление, но затем, почувствовав влажную тесноту, и в очередной раз вспомнив, что под ним не Лиза, и осторожничать не с кем, он отпустил все тормоза. Его таз задвигался резко, порывисто, почти яростно, дыхание срывалось на хриплые стоны, руки впивались в ее бедра, удерживая девушку в неподвижности. Ее крики, громкие и разбитые, эхом разносились по комнате. Было невозможно понять, была ли это боль или пиковое наслаждение, да и не важно это было. Ему нужен был этот физический контакт, владение телом и звуки женского наслаждения. Но перед его зажмуренными глазами было совершенно другое лицо. Он трахал не Маринку, а свою навязчивую идею, боль, невозможное желание, воплощенное в теле другой женщины. Он двигался в ней с тем же остервенением, что и прежде. Его ладони шлепали по ее коже, оставляя алые отпечатки, ее крики смешивались с его хриплыми рыками. Она, опьяненная болью, страстью и алкоголем, уже почти потеряла грань между реальностью и бредом, а ее ногти впивались в его спину. В самый пик, когда его тело напряглось в предвкушении разрядки, он, целуя ее мокрое от пота плечо, сдавленно прохрипел в натянутом блаженстве: — Лиза.. Мир для Маринки резко, с жуткой скоростью, перевернулся. Сквозь пьяный, мутный туман в голове прорезалось осознание. — Л-Лиза..? — выдохнула она сбивчиво. Ее пальцы, только что царапавшие его плечи, судорожно впились в них, пытаясь оттолкнуть, привлечь внимание, остановить этот кошмар. Но он уже не слышал ее. Он был в своем мире, где под ним была не Маринка, а та, чье имя срывалось с его губ. Слезы текли по ее лицу, смешиваясь с потом, а в горле стоял тяжелый, давящий ком унижения и боли. Костя вышел из нее с тихим стоном, опустил голову, опершись ладонями о стол по обе стороны от ее тела, и несколько раз конвульсивно выдохнул. Потом провел рукой по лицу, смахивая невидимые следы, и потянулся к пачке сигарет на столе. Рука слегка дрожала. Он закурил, и первая затяжка была горькой. — Можешь остаться до утра, — сухо бросил он через плечо. — Ванная там. Он не посмотрел на нее. Не увидел ее дрожащих губ, ее глаз, полных предательства, просто развернулся и ушел на балкон, захлопнув за собой дверь. Маринка лежала на столе, не в силах пошевелиться. Ее тело ломило, между бедер саднило и было липко. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Слезы текли по ее вискам и капали на холодную столешницу. Она слышала, как на балконе щелкает зажигалка, потом еще раз. В горле стоял тяжелый, давящий ком, не дающий вздохнуть.

***

Лиза успела лишь потянуться с утра, пытаясь прогнать остатки сна, как в дверь застучали с такой силой, будто ее вот-вот вышибут. Не успев как следует открыть, она увидела на пороге Маринку. Та стояла, как умалишенная — растрепанная, с опухшим от слез лицом, в мятом пальто, надетым на ночную сорочку. — Ты! Тварь! — первый удар сумкой пришелся Лизе по плечу, второй — курткой, она успела принять на согнутую руку. — Марина! — вскрикнула Лиза, отступая вглубь прихожей и инстинктивно прикрываясь. Ее сердце забилось где-то в горле. — Что случилось?! Что ты несешь? — Ты спала с Костей, признавайся! — выкрикнула Марина, и ее голос сорвался на истерику. Слезы снова хлынули из ее покрасневших глаз. В первые секунды Лиза не поняла. Словно эти слова были на иностранном языке. Затем, разобрав их, смысл обжег мозг. — Что?! — ее собственный крик прозвучал хрипло. — Ты че, с катушек съехала? О чем ты? Марина, тяжело дыша, всхлипывая и давясь собственными слезами, выпалила: — Мы ночью... мы ночью трахались с ним, Лиза! — она сделала паузу, чтобы вдохнуть, и произнесла следующую фразу с леденящим душу спокойствием отчаяния. — И он произнес твое имя. Воздух вылетел из Лизы, словно ее ударили под дых. Она уставилась на подругу, пытаясь осознать чудовищность услышанного. — Что? — это был всего лишь выдох, полный невыразимого отвращения. Но Марина уже не слышала, ее силы иссякли. Она медленно, как в замедленной съемке, сползла по стене на пол в прихожей, обхватив колени руками. Ее рыдания стали глухими, безнадежными. — У меня кроме Димы никогда никого не было, — тихо, но отчетливо произнесла Лиза, все еще стоя над ней. Это была не попытка оправдаться, а крик оскорбленной невинности. — Лиза, я идиотка, какая же я идиотка... — Марина билась головой о колени, ее плечи тряслись. — Лиза-а... — ее голос стал детским, потерянным, полным стыда и осознания всей глубины собственного унижения. Лиза смотрела на эту сцену, и поначалу яростное возмущение в ней начало сменяться сковывающей жалостью и страхом. Она медленно опустилась на корточки перед рыдающей подругой, не решаясь прикоснуться, ощущая, как между ними выросла невидимая, но прочная стена из боли, лжи и извращенной страсти, в которой она оказалась участницей, даже не зная об этом.

***

Вечером того же дня Лиза, набравшись духа, все же решилась на разговор. Внутри все сжималось от противоречий: а вдруг Маринка все выдумала? Вдруг это пьяный бред? Но ее собственная ярость и чувство оскверненной невинности гналили ее вперед. Она оделась и, сжимая кулаки в карманах плаща, пошла по направлению к его дому. Дважды разворачивалась на полпути, представляя, как нелепо и унизительно это будет выглядеть, если окажется, что она, девушка его брата, пришла с необоснованными обвинениями. Но мысленный образ рыдающей Маринки, ее искаженное болью лицо, были сильнее. Дверь открылась неожиданно быстро, будто он стоял за ней и ждал. На пороге возник Костя, прислонившись к косяку, с сигаретой в зубах. Он был без майки, лишь в расстегнутых джинсах, и его подтянутый торс, освещенный тусклым светом из прихожей, на мгновение заставил Лизу смущенно отвести взгляд. Увидев ее, его лицо расплылось в широкой, самодовольной улыбке. — Лизонька, — прохрипел он со сладостным предвкушением. — Ты как здесь? Вместо ответа Лиза, собрав всю силу, от которой дрогнуло ее тело, слабо, но метко ударила его кулаком в голый торс. Удар пришелся в солнечное сплетение. Костя согнулся, закашлявшись, сигарета едва не выпала из губ. — Ты че? — выдохнул он, хмурясь, но в глазах было скорее недоумение, чем злость. — Я че? — парировала Лиза, проходя мимо него в квартиру, пропахшую табаком и вчерашним перегаром. Воздух внутри был тяжелым и густым. — Говори, че ты с Мариной сделал. — Че я сделал? — Костя выпрямился, щурясь, будто в самом деле не понимая. — Трахнул твою подругу? — Фу! — это вырвалось у Лизы с таким отвращением, что он невольно отступил на шаг. — Как ты мог, ну как ты мог?! Она приползла ко мне с утра и пыталась избить меня!— ее голос срывался на крик, она наступала на него, загоняя в угол прихожей. — Она сказала мне, что пока ты ее... пёр! Ты выкрикнул мое имя! Это че такое?! Костя на секунду замер, затем на его лице снова появилась та же развязная, натянутая ухмылка. Он сделал шаг вперед, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. — Бес попутал, — томно произнес он, и его глаза поймали ее взгляд. Лиза стояла, вся напрягшись, тыча пальцем ему в грудь. Они были так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло. — Еще раз ты ее тронешь!.. Она не успела договорить. Его рука резко вцепилась ей в затылок, другая в подбородок. И прежде чем она успела понять что происходит, его губы грубо прижались к ее. Поцелуй был властным, требовательным, животным. Лиза на секунду оцепенела от шока, затем ее тело взорвалось яростью. Она стала бить его кулаками по голове, плечам, лягаться ногами, пытаясь вырваться. — Фу, блять! — оттолкнула она его от себя, с силой вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ты что творишь, ты.. ублюдок! И тогда он крикнул. Крикнул так, что, казалось, стекла задрожали. Выпустил наружу все, что копилось годами. — Люблю я тебя, Лиза! — его голос сорвался, — Люблю! Уже столько лет, а ты выбрала его, слащавого урода, блять. Глаза Лизы расширились. В них не было ничего, кроме чистого, первобытного шока и леденящего душу отвращения. Она смотрела на него, как на незнакомого, чужого, опасного человека. — Господи, как меня угораздило! — выкрикнула она, отступая к двери, не в силах больше находиться с ним в одном пространстве. — Никогда больше не подходи ко мне! Она выскочила на площадку, и дверь с грохотом захлопнулась за ней, оставив Костю одного в пустой, пропахшей ее духами прихожей, с его неуслышанной любовью и горьким осознанием того, что он только что разрушил все, что могло хоть как-то связать его с ней в будущем.