чужое не брать, старших уважать

Лиза проснулась раньше обычного, и первое, что она ощутила — это тяжелую руку Димы, лежавшую на ее талии. Парень спал глубоким сном, слегка подрагивая от чего-то. Девушка полежала еще несколько минут, не двигаясь, прислушиваясь к его дыханию и к собственным мыслям. В груди вновь разливалось чувство тревоги и обиды. Она водила ладонью по прохладной простыне рядом с собой, снова и снова прокручивая вчерашний вечер. Больше всего ее ранило даже не то, что он кричал, а то, что он поверил Маринке. Поверил, что она могла предать его, усомнился в ней. Она осторожно приподняла его руку, скинула ее с себя, и та упала на матрас. Дима что-то пробормотал во сне, но не проснулся. Лиза встала с кровати, накинула на плечи халат и босиком вышла на кухню. В желудке сосало от голода, ведь вчера она так и не смогла поужинать. На кухне ее взгляд упал на букет роз, что стоял на столе: она посмотрела на них без всякой радости, с холодным равнодушием. У девушки появилось ощущение, что это была попытка откупиться. После, она отвернулась к холодильнику, достала яйца, колбасу, хлеб, молоко, и принялась готовить завтрак. Примерно через час послышались шаги. Дима стоял в дверном проеме, с усталым, помятым лицом. Почувствовав его взгляд на себе, она напряглась, но не обернулась, продолжая помешивать яичницу на сковороде. Он же подошел к ней сзади, но прикоснуться не решался. — Лиз, — тихо начал он. — Я не хотел... — он замолчал, подбирая слова. — Просто я боюсь тебя потерять. Лиза в свою очередь молчала, ложка в ее руке продолжала двигаться по кругу, хотя омлет давно был готов. — Я был не прав, что послушал Маринку, — снова попытался он. Молчание девушки стало давить на него. Он положил руки ей на плечи, развернул ее к себе, и слегка встряхнул. — Ну че ты молчишь, Лиз? — громко и раздраженно спросил он. Лиза подняла на него глаза: не лицо было серьезным, брови сдвинуты к переносице, а взгляд бегал по его лицу. — Ты даже не извинился, — ровно выдохнув вымолвила она. — Пацаны не извиняются, ты знаешь, — тут же выпалил он. Лиза коротко, истерично усмехнулась, поворачивая голову к окну. Ей хотелось выбить из его головы эти установки, эти слова. — Пацаны, пацаны, пацаны, — она начала повторять это слово, и ее голос с каждой секундой становился все выше и напряженнее. — Ты дома, а не на улице! Перед тобой стоит твоя жена, которую ты обидел, а у тебя в голове одни пацаны! — Лиза, не смешивай дом и улицу, — его голос стал жестче, казалось, именно таким он говорил со своими ребятами. — Ну и пиздуй на свою улицу! — крикнула она и резко дернулась, пытаясь освободиться, — Не надо приносить это в дом! Парень не отпустил, наоборот, его пальцы на ее плечах сжались крепче. Он развернул ее к себе таким резким рывком, что она чуть не потеряла равновесие, и прежде чем она успела что-то сказать или оттолкнуть его, он прижался губами к ее. Сейчас поцелуй не был нежным, скорее требовательным, и даже грубым. Одна его рука продолжала сжимать ее плечо, а другая вцепилась в ее затылок, не давая отстраниться. Лиза начала бить его кулаками по плечам, все еще пытаясь вырваться. Удары были слабыми, бесполезными. В данный момент ей не хотелось ни малейшей близости с мужем, и протестовала, но он не обращал на это внимания. Постепенно ее тело начало сдаваться. Мышцы расслабились, сопротивление ушло. Она перестала бить его, и руки безвольно опустились вдоль тела. Она не отвечала на поцелуй, но и не сопротивлялась больше: просто стояла, позволяя ему делать это, пока он сам не отпустил ее, тяжело дыша. Они стояли друг напротив друга в тишине кухни. Он смотрел на нее, ожидая какой-то реакции, но ее не последовало. Она медленно провела тыльной стороной ладони по губам, развернулась и, не сказав ни слова, пошла в ванную. Дима остался один посреди кухни, с осознанием, что ничего не решил, а только закопал проблему глубже. Завтрак на сковороде подгорел, распространяя по квартире горький запах.

________________

год первый

Лязг железной двери нарушил тишину камеры. Глаза парня тут же забегали по ней: серый, обшарпанный бетонный короб, двухъярусные нары, зарешеченное окно под самым потолком, пропускающее скупой луч осеннего света. Внутри было душно, пахло кислыми щами и потом мужиков, что теперь были его соседями. Костя, переступив порог, сделал нерешительный шаг внутрь, и дверь с грохотом захлопнулась за его спиной, отсекая прошлую жизнь на ближайшие несколько лет. В камере, помимо него, находились четверо человек. Все взгляды: усталые, скучающие, изучающие, мгновенно, как по команде, уставились на него. Он не опустил глаз, не отвел взгляда, держал руки по швам, не суетился. Медленно, не торопясь, осмотрел их. Двое помоложе, коренастые, с широкими плечами, сидели на нижних нарах, чистили картошку в эмалированную миску с отбитыми краями. Еще один, постарше, с сединой в коротко стриженных волосах, и очках с простыми стеклами, внимательно читал у окна замусоленную газету. И четвертый, самый крупный, с бычьей шеей, полностью покрытой синими, небрежными наколками, лежал на верхней левой шконке, закинув руки за голову, и безучастно считал трещины на потолке. — Здравствуйте, — бросил Костя ровным, без вызова и подобострастия, голосом, обращаясь сразу ко всем. Крупный зэк с наколками медленно, с некоторым усилием, повернул к нему голову. Его глаза, маленькие, свиные, были запрятаны в складках мясистого, обветренного лица. Он с неохотой спустил с нар ноги в стоптанных брезентовых тапочках, и встал ими на холодный, цементный пол. Подошел он не спеша, с кривой усмешкой, разглядывая новоприбывшего. — Здарова, здарова, — голос у мужика был хриплый, прокуренный, казалось, что говорить ему тяжело, — Ну, проходи, че стоишь. Костя сделал два четких шага, остановился в метре от него, невольно втянув в себя его запах — благо пахло от него лишь дешевым табаком. — Вижу, первоходка. Откуда ты, как звать, по какой статье загремел? — выдохнул зэк, оглядывая Костю с ног до головы, примечая отсутствие страха в глазах. — Кащей меня звать, — ответил Костя четко, отчеканивая каждый слог. — с Казани я, за сто вторую. Мужик в свою очередь усмехнулся уже громче, с откровенным оттенком презрения. — Не-е, пацан, там ты, может, у себя и Кащей, а здесь никто. Понял? Никто. Просто тело, которое будет спать, жрать и работать. Забудь, как тебя звали. Забудь, кем ты был. Костя молча кивнул. Спорить, доказывать что-то сейчас, было прямым билетом на дно местной иерархии. — Вон ту шконку можешь занять, — мотнул головой зэк в сторону свободного места на нижних нарах, в углу, не самое плохое. — Раскидывай свои пожитки, потом поговорим. Костя поднял с пола свой неприметный мешок и отнес его к указанной шконке. Молодые парни, чистившие картошку, перестали работать и смотрели на него без стеснения, с любопытством. Через пару минут один из них, с длинным шрамом через бровь, похожим на белое перо, встал, отряхнул брюки и подошел к Косте. — Иди, старший ждет. — Сказал он, слабо улыбаясь, — Представишься по-человечески. «Старшим» оказался тот самый седой, что читал газету. Он не спеша отложил ее в сторону, когда Костя подошел, и поправил очки. Лицо у него было умное, уставшее, испещренное глубокими морщинами, но взгляд — спокойный и мудрый. — Садись, — указал он на табуретку рядом, правда, стояла она отдельно от стола. Голос мужика тихим, но веяло от него неоспоримым ощущением власти. — Я Саня Шорин, старший по камере. Не начальник, а старший, это разные вещи. Правила у нас простые: Запомнишь — жить будешь. Не запомнишь — сам будешь мучиться, и мы с тобой будем мучиться, чего никто не любит. Слушай внимательно. Первое: пацанами здесь никто никого не называет. Ты мужик, как и все здесь. Второе: никогда не садись на чужую шконку без спроса. Это твое единственное личное пространство, береги свое и не нарушай чужого. Третье: уважай ближнего своего, не воруй, не ври, не оскорбляй. Четвертое: не трогай чужой манат, чужие продукты, чужие письма. Пятое: не сплетничай, не подслушивай, прикуси язык. Услышал — забудь. Шестое: уважай старших. Не по возрасту, а по положению. Слово старшего — закон. Если спор какой назрел, идешь ко мне, сам не лезешь. Седьмое: общак это святое. Скидываешь, когда и сколько скажут. Восьмое: с ментами не общаешься. Ни о чем, никогда: никаких просьб, никаких жалоб, никаких «спасибо». Вызовут на разговор — молчишь как рыба. Отвечаешь «да», «нет», «не знаю». Девятое: не давай и не проси в долг. Усвоил? — Усвоил, — ровно ответил Костя. — Повтори четвертое и шестое. — Чужое не трогать. Уважать старших. Шорин кивнул, удовлетворенный тем, что парень сходу впитал сказанное. — Ладно, располагайся, — сказал он, прищурившись, — Сегодня отдыхаешь, с завтрашнего дня об этом можешь забыть. Вечером, после работ и ужина, состоящего из жидкой баланды и куска чёрного хлеба, камера затихла. Мужики курили, молчали, кто-то тихо играл в карты. Крупного зэка, того, что первый встретил Костю, звали Захар. Он лежал, все так же смотрел в потолок, выпуская дым колечками. Тот, что с шрамом, по кличке Камо, придвинулся к шконке Кости, присел на корточки. — Ну что, как ощущения? — спросил он беззлобно, но с лёгкой усмешкой. — Нормально, — буркнул Костя, аккуратно раскладывая свои небогатые пожитки: мыло, запасные портянки. — Слушай сюда, — Камо понизил голос, стал серьезнее. — Главное правило, которое является негласным здесь — держись в толпе. Не высовывайся, смотри на других, и делай так же. Как все, так и ты. Не унывай, хмурые морды здесь никто не любит, но и с шутками не перебарщивай. Без панибратства: улыбнулся невпопад, сочтут за дурака. Костя кивал, впитывая каждое слово. Было такое ощущение, что парень рассказывает ему инструкцию по выживанию. — Родственники работящие у тя? — почти шепотом спросил Камо, оглянувшись на Захара. — Да, — совсем не задумавшись ответил Костя. — Так вот, будешь на общак скидываться. Продукты, сигареты, деньги. Что в передачке, то на общий стол, старший распределит. Захочешь спрятать, найдут и будет худо, понял? — Понял, — сказал парнишка, и впервые за этот день почувствовал что-то кроме страха. Первый месяц прошел относительно спокойно. Костя выполнял правила, молчал, работал, скидывался в общак, но напряжение витало в воздухе и не пропадало ни на секунду. Он был новичком, а их всегда проверяют на прочность. Особенно тех, кто не лебезит, не пытается понравиться и смотрит на всех с тем же холодным равнодушием, что и на них. Первая серьезная «проверка» случилась в душевой. Тесное помещение с тусклым светом, заляпанное известкой и с конденсатом на стенах от едва теплой воды, комфортом явно отличалось от того, к чему он привык на воле. В тот день Захар, проходя мимо, наступил ему на ногу, да так, что Костя почувствовал хруст костей и острую боль. — Слепой, что-ли? Под ноги не смотришь? — сквозь зубы, сдержанно, но ясно проворчал парень, отшатнувшись. Захар остановился, и медленно, с усмешкой на лице, повернулся. Несколько человек в душевой замерли, прекратив мыться. — Ты что-то сказал? Я не расслышал, — расправляя плечи начал он, — Повтори, а? — Сказал, что ты слепой походу, — не сдался Костя, глядя ему прямо в глаза. Он знал, что отступать сейчас, а тем более извиняться, значит потерять все и сразу. Лучше получить, но ответить. И Захар ударил. Крепкий кулак врезался парню в солнечное сплетение. Воздух вырвался из легких со свистом, и мир поплыл перед глазами. Он согнулся, едва не упав, уперся руками, но на колени не встал. Сделал один судорожный вдох, другой, поднял голову, пытаясь отдышаться. Взгляд был затуманен от боли, но направлен на Захара. — Еще вопросы? — спросил тот, вытирая мокрый кулак о бедро. Костя, с трудом выпрямившись, покачал головой. Слова не шли, он лишь с презрением смотрел на мужика. Ни страха, ни злости в его взгляде не было, лишь странная, пугающая других пустота. — Ладно, — фыркнул мужик. — Иди умойся, и смотри под ноги. — сказал он, намекая на то, что это Костя наступил ему на ногу, а не наоборот. Следующий инцидент произошел через неделю. Во время прогулки по бетонному дворику, один из «соседей», крепкий верзила по кличке Заяц, «случайно» толкнул его плечом так, что Костя тяжело рухнул на бетонный пол, разбил бровь и содрал ладони в кровь. Он встал, отряхнулся, не глядя на то, что по виску с брови стала стекать струйка крови, и, не говоря ни слова, пошел на Зайца. Костя не был профессиональным бойцом, но у него было то, чего не хватало многим из присутствующих — ярости человека, который вынужден терять годы жизни за то, чего не совершал. Драка была короткой, жестокой, под одобрительный свист остальных мужиков, но все же безрезультатной. Они успели обменяться парой ударов, как на боях без правил, прежде чем их растащили подбежавшие надзиратели. А после обоих определили на сутки в карцер. Помещение было бетонной коробкой, два на два метра, с все тем же цементным полом и решеткой вместо двери. Холод пробирал до костей, и впитывался в тело, в мозг. Сидели они там вдвоем с Зайцем вот уже несколько дней, молча, спиной друг к другу, стараясь сохранить остатки тепла. На пятые сутки туда же посадили Захара, того самого, что встретил его в первый день. Как выяснилось, был из «касты» воров, но что-то пошло не так, и он оказался в карцере после стычки с другим авторитетом. В карцере не было иерархии. Были холод, голод и борьба за выживание. Захар, могучий и привыкший к власти, быстро сдал. Его тело, изнеженное относительно сытой жизнью «вора в законе», не выдерживало холода и скудного пайка. Он сидел, сгорбившись в углу вместе с Зайцем, и наблюдал за Костей. А он, на удивление, держался. Делал бесконечные приседания, отжимался от грязного пола, заставляя кровь бежать быстрее. — За что сел-то, на самом деле? — хрипло, с надрывным кашлем, спросил Захар. — Сто вторая. Братву сдал поди, а они тебя сюда упекли? — Нет, — коротко отрезал Костя сиплым голосом. — Ну говори, у нас времени много, — кивал Заяц, поддерживая Захара. — Мужики, я не знаю, — выдохнул Костя, — кому-то дорогу перешел, решили убрать меня, вот и всё. Да, я воровал, но тогда и статью бы влепили соответствующую. — Могли бы завалить тогда, — хрипло усмехнулся в темноте Захар, — А тебя так, на время убрали. — Тоже верно, — нахмурился Костя, — Но бля, в голову ни одна гадина не приходит. — Жена мож, — посмеялся Мутный, — Решила гульнуть, вот и все. Костя резко повернулся, в полумраке карцера его глаза блеснули, отражая тусклый свет. — Я не был женат, — огрызнулся он. — Зато по голосу слышно, что любил. — Сузив глаза, произнес Захар, — Красота, как в кино прям. — Да.. история тяжелая. Я девчонку одну раньше знал, еще до брата, — вспоминал он, — А он у меня ее из под носа увел. Сейчас, сука, даже на суд не пришел. Как и она. — Бабы бля, одни проблемы от них. — выражая усталость, выдохнул Захар. — А ты у себя в Казани кем был? Раз «Кащей», так явно не продавцом в газетном ларьке. — Свою группировку держал, «Универсам» называется. — Он говорил о своем детище с улыбкой на лице, что в их обстоятельствах была не совсем уместна, но тем не менее, воспоминание грело ему душу, — Как раз на пару с братом, но после того, как он семью стал строить, как-то «отвалился» от дел. Все знали кто я такой, слова не смели сказать, уважали, боялись. — Уважали, — передразнил Заяц. — А сейчас в холодной коробке сидишь, и брат твой, поди, твоим делом заправляет, да бабу эту трахает. Красиво живет, сука. Костя сжал кулаки так, что пальцы щелкнули, но промолчал. Слова его били точно в цель, в самую суть. Выйдя из карцера, парень понял, что покоя ему не будет. Его прошлое, характер, молчаливое упрямство всех раздражало. Он не был своим, и не пытался им стать — просто выживал, сохраняя то, что осталось от его достоинства. Однажды вечером, когда он писал очередное письмо домой, Захар подошел к нему, не спеша, тяжело ступая. — Домой пишешь? Иль бабе той, — спросил он, садясь на противоположный край шконки. Костя не ответил, лишь продолжал выводить аккуратные буквы. Писал он матери. — Слышь, — Захар помолчал, разглядывая его. — Тут передачка с шоколадом мне пришла от сестры, а я его, зараза, не люблю. Бери, иначе пропадет добро. Он протянул плитку шоколада. Казалось, тот хочет его подкупить, или как-то посмеяться, но нет. Со стороны мужика это был очень осторожный, условный, но жест. Признание. Костя посмотрел на шоколад, потом на Захара, и увидел, что в глазах того не было ни насмешки, ни жалости. — Спасибо, — сказал он и взял плитку. — Ты крепкий мужик, — негромко, почти задушевно, сказал Захар. — Я сперва думал сломаешься, а ты, бля, держишься. Я бы, на твоем месте, уже с ума сошел от злости. Но здесь про все, что было, забыть надо. — Не выходит, — тихо, но отчетливо ответил Костя, сжимая в руке плитку шоколада. — Ощущение, как гвоздем в душу прибили, и теперь все, живи с этим. — Это да, — вздохнул Захар, поднимаясь. — Но жить-то с этим надо.

***

Жизнь в неволе не менялась кардинально. Пытаться его «опустить» или «сломать» перестали, но проверить на прочность от чего-то хотели многие. Сомнительная слава о нем пошла по зоне, а подобное всегда привлекает тех, кто хочет самоутвердиться. Как-то раз, во время работы в столярной, к нему подошел незнакомый зэк из другой камеры, костлявый, с бегающими глазами, как у наркомана, или умалишенного. — Ты Кащей? — шепеляво спросил он, озираясь. — Я, — не отвлекаясь, буркнул Костя в ответ. — Слышал, на воле ты непростым был, — продолжал шепелявить костлявый, — Но здесь другие законы. И тут же, быстрым движением он воткнул в бок Кости заточенную, обугленную на огне зубную щетку. Боль была острой, распирающей. Парень издал лишь тихий сдавленный стон, и тогда адреналин и ярость затмила все. Он схватил мужика за шею и с размаху, со всей силы, ударил лицом о крепкий деревянный верстак. Раз, два.. третий раз не вышел, его оттащили сзади, заламывая руки. На майке, виднеющейся из-под телогрейки проявлялось алое пятно: рана была неглубокая, но жгучая и болезненная. Его снова отправили в карцер. На этот раз одного. Сидя в одиночестве на холодном полу, прижимая к уже защитой ране руку, он думал о Лизе. Вспоминал, как провожал ее домой через весь город, пытаясь ухаживать и неся ее портфель. Ту самую кассету с «кино», небольшой нож, который он подарил ей, сам не зная зачем. И как все это перечеркивал его брат, красивый, наглый, но от чего-то располагающий людей к себе. Он умел говорить, производить впечатление. Он слышал однажды, как Дима говорил кому-то, что Костя — бандит, что у него нет будущего, и от того связываться с ним не стоит. Почему Костя тогда отступил, сам не знал. Наверное, ради брата. Ради матери, которая знала о его чувствах, и умоляла его «не ссориться с младшим». Вернувшись из карцера, бледный, невыспавшийся, он застал в камере непривычную тишину. Его шконка была аккуратно заправлена, на тумбочке стояла жестяная кружка с дымящимся чаем, рядом — кусок сахара. — Садись, пей, — сказал Шорин, не отрываясь от очередной газеты. — Тот мужик, что тебя пырнул, уже в лазарете с сотрясением и выбитыми зубами. Больше он к тебе не подойдет. И, наверное, никто из его компашки. Костя молча сел, отпил глоток. Чай был сладким и очень горячим. Он обжигал губы, но это было приятно. Шло время. Поздняя осень сменилась холодной, промозглой зимой. Через решетку окна было видно, как падает снег, ложится на колючую проволоку. Жизнь в камере текла по своему суровому распорядку. Костю перестали трогать по мелочам, и стали разговаривать не только для того, чтобы что-то приказать. Спросили однажды, как правильно организовать «общак» на воле, как распределять зоны влияния между «братками», как решать споры без лишней крови. Он отвечал коротко, по делу, без хвастовства. Как-то раз, во время ужина, Камо, хлебая баланду, спросил: — Кащей, а если бы ты узнал кто тебя подставил, и ты бы остался на свободе, что бы ты с ним сделал? Все в камере притихли, ложки замерли. Ждали ответа. Костя медленно, не торопясь, доел свою порцию, отпил из кружки кипяток, поставил ее на место. — Не знаю мужики, — сказал он наконец, ровным, холодным голосом. — Отнял бы все, что у того есть. Но не сразу, а медленно. Чтобы он каждый день просыпался и понимал, что теряет еще один кусок того, что нажил, свою жизнь. В камере повисло тяжелое, гнетущее молчание. Мужики понимали его, хотя, кто-то на его месте просто убил бы обидчика. — Реально, бля, Кащей бессмертный, — тихо, но внятно, с невольным уважением произнес один из младших, сидевших в углу. — Его и режут, и бьют, морозят в карцере, а он все равно встает, не ломается. С тех пор его прозвище стали повторять все чаще, сначала шепотом, потом открыто. «Ну что, Кащей, как дела, жив еще?» — обращались к нему. Он стал частью их мира. Не своей, нет: чужеродной, твердой, как глыба, которую нельзя ни сломать, ни обойти, ни растворить в общей массе. Но его приходилось уважать, с ним приходилось считаться. Под конец года, холодным декабрьским вечером, когда ветер выл в оконной решетке, Захар подозвал его к себе. — Садись, — он указал на место рядом на своей шконке, пуская парня в свое личное пространство. Костя сел. — Кащей, у меня проблема. Из дома пишут, денег срочно нужно. Мать болеет, лекарства купить. Выручи, дай в долг. С возвратом. Через две недели, как общак распределим, отдам. Костя посмотрел на него. Давать в долг было против правил, которые ему самому же и объясняли в первый день. Но Захар просил, не приказывал, не требовал, не отнимал. Как равный равного. — Сколько? — спросил Костя. — Пятьдесят. Костя молча встал, подошел к своей шконке, нащупал за отклеенной панелью свой тайник с общака, достал смятые купюры, отсчитал, вернулся, протянул Захару. — С возвратом, — повторил он, беря деньги, сжимая толстыми пальцами купюру. — Спасибо, Кащей. Это был важный, переломный момент. Кажется, в своих кругах его признали человеком, с которым можно иметь дело. Пытаться его порезать или избить никто не перестал до самого конца. Тюрьма есть тюрьма. Но таких попыток стало меньше, и исходили они теперь от чужаков, от тех, кто не знал правил или хотел сразу занять высокую планку. И Костя отвечал каждый раз с той же жестокостью и нечеловеческим упрямством, что и в первый раз. В канун Нового года в камеру притащили старенький, ламповый телевизор «Рекорд». Кто-то ушел звонить жене, детям, ведь праздник — разрешали. Костя сидел на своей шконке в углу, глядя в черное, зарешеченное окно, в котором едва отражалось тусклое освещение камеры. Он думал о том, что год прошел. Самый долгий, самый тяжелый год в его жизни. Никто не смог его сломать. Его прозвище, названное им самим при входе в эту камеру, стало его сутью. Он был Кащеем. Никто до него не смог добраться. Ни здесь, в этой бетонной коробке, ни там, на воле. Мать весь год присылала ему письма, передачки, деньги. Рассказывала, как живут, ведут быт. Писала, что скучает, любит, но приехать так далеко не может. И никто за этот год его так и не навестил.