«..по статье: убийство»

Это случилось спустя несколько дней. Рассвет только начал окрашивать небо над Казанью в яркие тона, когда к дому Кости подъехала милицейский «Бобик», а затем в его дверь раздался настойчивый стук. В это время парень спал тяжелым, пьяным сном. Голова раскалывалась, тело, даже спустя время, все еще ныло от побоев, полученных в драке с братом. Он с трудом поднялся с постели, накинул на голый торс растянутую майку и, ругаясь себе под нос, побрел открывать. За дверью стояли двое в милицейской форме с каменными лицами. — Трофимов.. Константин? — без всякого приветствия спросил милиционер повыше, мужчина с усталыми глазами и крупными чертами лица. — Я, — хрипло ответил Костя, протирая ладонью лицо. — Че надо? — Собирайся. — не дав конкретного ответа, сказал второй милиционер, — Поедешь с нами. Он ничего не понимал. Мысли путались, голова гудела с похмелья. Парень прошел в комнату, поднял с пола мятые брюки, рубашку, и натянул их. В голове прокручивались все эпизоды совершенного лично им на последние дни и не понимал, за что его могут забрать. Ну да, мелкие кражи, разборки, наркотики, но учитывая его положение, ничего такого, что вызвало бы такой визит на рассвете. Костя вышел в прихожую, находу стаскивая плащ с вешалки. Все трое спустились, и когда один из милиционеров открыл дверь подъезда, то указал на стоящий посреди двора «Бобик». — Садись, — коротко прозвучало со стороны. — Не, мужики, — покачал парень головой, усмехаясь, — Не сяду. Пешком прогуляюсь. Он даже не успел договорить, в один миг его резко развернули и прижали лицом к стене подъезда, и холодный кирпич впился в щеку. Руки заломили за спину, и тут же щелкнули стальные браслеты наручников. Без лишних слов, почти оторвав от стены, его затолкали на заднее сиденье машины, и дверь захлопнулась. В отделении его продержали несколько часов в камере предварительного заключения: душной, с голыми стенами и зацементированным полом. Потом вызвали на допрос. Дознаватель, невысокий лысый мужчина в штатском, сидел за столом и с явным удовольствием разглядывал его. — Добегался, сука, — произнес он, и на его губах расплылась ухмылка. Костя, узнав старого «друга», сидя с синяком под глазом и разбитой губой, с ненавистью посмотрел на него. — Фу, опять морда твоя противная, — закатил глаза Костя, стараясь сохранить настроение. Мент ничего не ответил, лишь откинулся на спинку стула. Допрос был лишь формальностью: ему зачитывали какие-то показания свидетелей, называли дату и место — ночь после свадьбы брата. И предъявляли ему не абы что, а обвинение в убийстве. Костя сначала не поверил своим ушам, потом начал возмущаться, требовать адвоката, кричать, что его подставляют. Но на него не обращали внимания. Было ясно — дело сфабриковано, и кто-то вложил в это серьезные деньги. Спустя несколько дней состоялся суд. Заседание было коротким. Костю ввели в зал в застегнутой на все пуговицы чужой, мешковатой робе. Он сел на указанное место и опустил голову. Мысли метались. Кто? Кто-то из своих? Парень, в застиранной казенной робе, сидел на скамье подсудимых и пытался поймать чей-нибудь взгляд. Его мать сидела в первом ряду. Она смотрела на него, и в ее глазах было не горе, а тяжелое, беспросветное разочарование. Его отец сидел рядом с ней, упрямо уставившись в пол, отказываясь поднять глаза на сына. Судья, немолодая женщина со строгим лицом, монотонно зачитывала приговор. Костя почти не слушал, утопая в мыслях, пока не услышал свое имя. — В связи с Уголовным Кодексом РСФСР, статьи 102, Трофимов Константин Сергеевич, признан виновным в умышленном убийстве при отягчающих обстоятельствах, таких как: убийство с особой жестокостью, из хулиганских побуждений, и будет осужден сроком на 5 лет лишения свободы. Костя сидел не двигаясь. Пять лет за убийство, которого он не совершал. В голове вновь крутилась только одна мысль: кто? Кто его подставил? Явно кто-то, кто решил убрать его с дороги. Мысль о брате даже не мелькнула — ведь это было невозможно. Суд был окончен. Конвоиры грубо взяли его под руки и повели из зала. Он не сопротивлялся, лишь бросил последний взгляд в зал. Мать плакала, уткнувшись в ладони, а отец так и не посмотрел на него. Его вывели на улицу, к стоящему во дворе тюремному автобусу «ПАЗику» с решетками на окнах. Дверь захлопнулась, двигатель заурчал, и автобус тронулся, увозя его из старой жизни — в новую, полную неволи и неизвестности. Он смотрел в зарешеченное окно на уходящий родной город и понимал, что все, что у него было, осталось там.

***

Машина медленно ползла по знакомым улицам, залитым тусклым светом уличных фонарей. В салоне стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипываниями Анны. Она прижалась лбом к холодному стеклу, и слезы медленно текли по ее щекам, оставляя мокрые следы. Сергей же ехал, сжимая руль и смотрел на дорогу, но видел не асфальт и встречные машины, а лицо сына в зале суда: бледное, отрешенное, с диким страхом в глазах. — Ань, вот че ты сопли распустила? — резко, срывающимся от сдержанной ярости голосом проговорил Сергей. Он сдержался в суде, пытался быть крепким, но сейчас, при виде жены, нервы сдали. — Упустили мы его! Стал вором и убийцей. Анна не ответила. Она просто сильнее зажмурила глаза, пытаясь остановить поток слез. Ей было невыносимо больно от слов мужчины. — К Димке давай заедем, — тихо, почти шепотом попросила она, когда они уже подъезжали к своему дому. Сергей, нахмурившись, вздохнул, но не стал сопротивляться. Вместо этого, резко повернул руль и направился в другой район города, где их младший сын жил с молодой женой. Спустя некоторое время они подъехали к дому, в котором проживала пара. Анна с трудом поднялась по лестнице, опираясь на руку мужа и Сергей постучал в дверь. Лиза, услышав долгий, настойчивый звонок, бросилась открывать с радостной улыбкой. Она думала, это Дима вернулся. Но на пороге стояли ее свекр и свекровь. Улыбка мгновенно сошла с ее лица, когда она увидела заплаканные, опухшие глаза Анны и мрачное лицо Сергея. — Мама, папа, что случилось? — тут же спросила Лиза, пропуская их в прихожую. Анна, не раздеваясь, прошла в гостиную и опустилась на первый попавшийся стул. — Лизонька, где Дима? — не отвечая на вопрос девушки, спросила она. — Почему его на суде не было? — Каком еще суде? — растерянно улыбнувшись краем губ, спросила Лиза, — Дима с парнями, сказал скоро вернется.. Анна и Сергей переглянулись. В глазах Анны поселился ужас, она непонимающе вперилась взглядом в девушку, думая, что та нашла время для шуток. — Костика... — она сдавленно всхлипнула, не в силах выговорить. — Костика посадили в тюрьму! Ой, господи, не оставляй его, моего мальчика! Она снова залилась слезами, и Сергей, мрачный, как туча, притянул ее к себе, грубовато обняв. — Извини, Лиза, — хрипло сказал Сергей. — Передай Диме, чтобы заехал к нам. Не дожидаясь ответа, он развернул плачущую жену и вывел ее за дверь. Дверь закрылась. Лиза осталась стоять в прихожей одна. Она медленно отступила назад, пока ее спина не уперлась в прохладную стену. Девушка ощущала ее твердость, пытаясь найти опору в собственном теле, которое вдруг стало ватным. «Костю посадили?» — мысль казалась абсурдной, нереальной, — «За что?» Она так и стояла, прислонившись к стене, не в силах пошевелиться, пока внутри нее бушевал шквал вопросов. Дима вернулся часа через два. Он вошел в квартиру, скинул куртку и сразу насторожился. Тишина была неестественной. Обычно Лиза встречала его у порога, помогала раздеться, спрашивала, как дела. — Лиза? — позвал он, проходя в гостиную. Она вышла из кухни. Ее лицо было бледным, глаза — огромными. Она не стала подходить к нему, остановившись в дверном проеме. — Что случилось? — спросил он, останавливаясь посреди прихожей. Лиза медленно подошла к нему, но не для объятий. Она остановилась в паре шагов, скрестив руки на груди. — Ты почему мне не рассказал, что у Кости суд был? — тихо, и даже отчужденно спросила она. Дима нахмурился, ведь явно не ожидал этого. В его глазах мелькнуло раздражение, а затем он принял оборонительную позу, вперив руки в боки. — А тебе какое дело, Лиза? — он сделал шаг вперед, слегка повышая тон. — Какое дело? — Лиза вздернула брови, разводя руками. — Это твой брат! Его посадили, а ты даже на суде не появился! Твои родители приходили, мать в истерике билась. — Нехуй мне там делать, — огрызнулся Дима, проходя мимо нее в кухню. Он почувствовал, как ярость начинает закипать внутри. — Тебе тем более. Лиза не сдвинулась с места, скрестив руки на груди. Она переваривала информацию, и чувствовала, как в душе появляется тревога. — За что его... посадили? — выдохнула она. Дима стоял у окна, глядя в темноту и не оборачивался на девушку. Достав из холодильника бутылку воды, он отпил немного, а затем ответил: — Он убил человека, — произнес он просто. — Попрыгал у него на голове с пацанами, обчистил и свалил, а тот кони двинул. Лиза замерла. Она смотрела на его напряженную спину, пытаясь осознать услышанное. Это не укладывалось в голове. Да, он был жестоким, циничным, но... убить? — Не может быть... — прошептала она, поднеся пальцы к губам, — Он бы не... И тут Дима взорвался. Он подошел к ней вплотную, и его глаза, обычно такие ясные, наполнились презренной, едкой ненавистью. — А тебя это че так заботит, а? — низко проговорил он, склоняясь над девушкой, — Страсть былая не отпускает? Лизу будто ошпарили кипятком. Она отшатнулась, а глаза ее расширились от непонимания и шока. — Что ты несешь? — тихо прошептала она, вглядываясь прямо в глаза мужа. — Какая еще страсть? — Ниче, бля! — крикнул Дима ей прямо в лицо, срываясь. — Мне Маринка донесла, что вы в десна долбились с этим уебком, пока я в армии был! — Ч-что? — Лиза аж подпрыгнула от неожиданности. Ее лицо залилось краской стыда и ярости. — И ты поверил ей? Словно озверев, девушка замахнулась рукой и отвесила ему звонкую пощечину. Дима не стал ждать второй оплеухи, и не посмел ударить ее в ответ. Он просто грубо, с силой оттолкнул ее плечом, не говоря ни слова, прошел в прихожую, с силой сорвал с вешалки свою кожаную куртку и, не оглядываясь, вышел за дверь. Та захлопнулась с таким грохотом, что зазвенела посуда в серванте. Лиза осталась стоять одна посреди кухни. Рука, которой она ударила его, горела огнем. Левая рука, которой она уперлась в стол, дрожала. Слезы хлынули потоком, и она медленно, как подкошенная, сползла по фасаду кухонного гарнитура на пол. Девушка обхватила колени руками, уткнулась в них лицом и дала волю всему, что копилось внутри. Это были слезы не только из-за Кости, из-за явной несправедливости его осуждения. Не только из-за подлости Маринки, которая мстила за свое неразделенное чувство. Это были слезы отчаяния от того, что тот мир, от которого она так старалась отгородиться, драк, жестокости, подлости, настиг ее здесь, в ее собственном доме. И самое страшное было то, что человек, которого она любила, которого ждала, кажется, оказался не тем сильным и справедливым защитником, каким она его представляла. Он оказался кем-то другим — грубым, жестоким, готовым верить самой грязной сплетне и вышвырнуть ее из своей жизни. И теперь она сидела на холодном полу своей кухни, одна, с ощущением, что почва уходит у нее из-под ног. Дима вернулся глубокой ночью. Он вставил ключ в замок с особой осторожностью, и повернул его почти бесшумно. В квартире было тихо и темно, только свет уличного фонаря падал на паркет в прихожей. Он снял куртку, не щелкая выключателем, и прошел в спальню. В слабом свете, пробивавшемся сквозь щель в шторах, он увидел Лизу. Она лежала на краю кровати, свернувшись калачиком, в том же платье, в котором ждала его вечером. Даже во сне ее поза говорила о желании защититься, отгородиться от всех. Дима замер на пороге. Он смотрел на ее расслабленное лицо, на еле заметные следы слез, засохшие на щеках, и его душу сжало острое, тошнотворное чувство вины. Он провел рукой по лицу, губы его плотно сжались. Парень разулся и босиком прошел на кухню. Достал из пакета купленный по дороге букет белых роз — ее любимых цветов, и поставил их в вазу с водой. Не стал искать для них лучшее место, просто оставил на столе. Вернувшись в спальню, он медленно прилег рядом с ней на край матраса, стараясь не потревожить ее сон. Он не решался сразу обнять ее, сначала просто лежал на спине, глядя в потолок, слушая ее ровное дыхание. Потом повернулся на бок и осторожно, почти несмело, обвил рукой ее талию. Девушка не проснулась, лишь глубже вздохнула. Он придвинулся ближе, прильнул к ее спине, уткнулся лицом в ее распущенные волосы и закрыл глаза. В голове стоял гул. Мысли о Косте, о том, что он натворил, упали на него с горьким осознанием собственной подлости. Он не радовался участи брата. В глубине души он понимал, что та драка и его последующие действия, это цепочке поступков, за которые ему когда-то придется расплачиваться. Но тогда, в пьяном угаре и ярости от слов Маринки, им двигали злоба и обида: на брата за предательство, на себя за слабость, на весь мир, который в один миг перевернулся. Теперь же, прижимаясь к спящей жене, он чувствовал только тяжесть. Он мысленно просил у нее прощения, повторял это снова и снова, хотя знал, что слова ничего не значат. Казалось, сейчас только эти минуты, ее тепло, ее дыхание были реальными. Так он и заснул, не выпуская ее из объятий, с единственной смутной надеждой, что утро как-то все расставит по местам. Но даже во сне его лицо не расслабилось.

***

Милицейская машина сменилась тюремным автобусом, тесным и грязным. Костя сидел на жестком металлическом сиденье, с холодными браслетами на запястьях. Каждый толчок на ухабах отдавался болью в ребрах после драки с Димой. — Сломал что-ли, сука, — выругался он себе под нос, сжимая зубы. Парень смотрел в зарешеченное окно. Со временем город кончился, поплыли поля, грязные обочины, редкие покосившиеся дома. Он пытался зацепиться взглядом за что-то, но пейзаж был унылым, темным, как и его будущее. Мысли накатывали рваными, обрывистыми кусками. Пять лет.. Ему было двадцать два. На выходе — двадцать семь. Та самая беззаботная молодость, по сути, кончалась здесь, в этом вонючем автобусе. Он пытался представить себя через пять лет, но не получалось. Вспомнил свой район. Улицы, где его знал каждый, где его уважали и даже боялись. Он думал о том, как быстро забудут его имя. Влияние, которое он выстраивал с таким трудом, кровью и потом, рассыплется в прах. Дима займет его место, и тогда все пропало. Нежная черта в душе брата никогда не давала ему спокойной жизни, из-за чувства «справедливости». От чего-то именно эта мысль стала самой горькой. Потом перед глазами появились родители. Мать, ее разочарованное лицо, стыд в глазах. Он видел, как она смотрела на него, и чувствовал непреодолимое желание провалиться сквозь землю. Отец отвернулся, даже на секунду не подняв взгляд. Костя сжал кулаки, и наручники больно врезались в запястья. Но ведь я нихрена не сделал. Правда, кому теперь это докажешь? Дима, родной брат.. он не пришел на суд, не проводил родного человека, и последний раз, когда они виделись, был день, который теперь ассоциируется лишь с грязью, кровью, болью и матом. Кому он так насолил? Мысленно перебирал имена, лица. Не сходилось. И Лиза. Ее образ всплыл неожиданно ярко. Ее смех, ее красивые голубые глаза, и темные волосы, что на солнце отдавали чем-то медным. Их последний разговор, момент, когда она прильнула щекой к его плечу, и искренне сказала «спасибо».. Ему стало до тошноты обидно, что какая-то мразь решила упечь его в тюрьму, не разобравшись в глаза. Он представил камеру: четыре стены, нары, чужие люди. Придется выживать, доказывать, что он не шестерка. Он уже не мальчик, но то, кем он является на воле, в тюрьме не будет иметь никакого значения. Придется ломать себя, зная, что там свои законы. Становиться тем, кем он, может, и не хотел бы. Он понимал, что выйдет другим. Скорее всего озлобленным на мир, семью и даже друзей. Тюрьма сотрет того парня, которым он был, и вылепит нового. И «новый» Костя будет лишен многого: какой-то своей доли невинности, доверия, может даже способности чувствовать что-то помимо ненависти. И все же, тепло в душе терять совсем не хотелось. Автобус тряхнуло на особенно большой колдобине, и его голова стукнулась о металлическую спинку сиденья впереди, и пришлось открыть глаза. За окном все так же плыли серые поля. Костя откинул голову назад, вновь закрыл глаза, чтобы просто не видеть этого пейзажа. А мысли так и не уходили. Маленький мальчик внутри искренне боялся, что никто не навестит его за такой долгий срок.