Справедливость восторжествовала.

Казалось, Лиза не была уверена, что это он. Она остановилась в полумраке коридора, вглядываясь в фигуру в дверном проеме. Мужчина стоял неподвижно, заполняя собой пространство. Расправленные плечи, плотная мускулатура, проступавшая под темной рубашкой, резкие черты лица, которые время и тюрьма высекли еще отчетливей. Темные брови лежали тяжелой линией, а под ними пристальный, изучающий взгляд. — Костя, я не знала, — она произнесла это быстро, словно оправдываясь, фраза оборвалась, и девушка отвела глаза, покусывая нижнюю губу. — Прости, я пойду... — Ц-ц-ц, не-е, — губы его растянулись в почти незаметную улыбку. Он сделал шаг вперед, и провел в воздухе рукой по коридору. — Проходи уж, раз пришла. Он приблизился настолько, что между ними осталось лишь несколько сантиметров. Лиза почувствовала, как по спине пробежали мурашки, и инстинктивно отступила на полшага, но уперлась спиной в косяк. Костя наклонил голову чуть вбок, заглядывая ей в лицо, пытаясь поймать взгляд и увидел, как ее губы плотно сжались, белея по краям. — Боишься чель? — усмехнулся он уголком рта. — Чего? — она нахмурилась, и в глазах вспыхнула знакомая искорка раздражения от его наглости. — А-а, не-ет! — рассмеялась она вдруг коротко, отмахиваясь рукой. — Просто... — Просто, — перебил он, повторив за ней это бессмысленное слово. — Ну проходи, раз просто. Лиза слабо улыбнулась, сдавшись обстоятельствам, согнулась, сняла туфли на каблуках, осторожно поставив их у стены. Скинула легкое пальто, под которым оказался простой темный свитер и длинная юбка, а затем прошла мимо него в кухню. Девушка села за кухонный стол, положила ладони на холодную поверхность и подперла подбородок одной рукой. Спиной она отчетливо чувствовала взгляд Кости, что встал позади, у окна, и закурил. Хоть она и не видела, но взгляд его был тяжелым, физически ощутимым. Он курил медленно, затягиваясь так, что щеки втягивались, щуря один глаз от струйки дыма. Потом, резко выдохнув, прошел к столу, поставил перед собой пепельницу, и опустился на стул рядом с ней, развернувшись всем корпусом в ее сторону. Сидел, не отрывая глаз от ее профиля, и заметил, как мелко, почти незаметно, дрожит ее плечо. — Да не боись ты, Лиза, — его голос прозвучал низко, хрипловато, без привычной ей когда-то насмешки. — Дрожишь как осенний лист. — Не болтай, Костя, — резко подняв глаза на него, ответила девушка. — Я не боюсь, просто... — Ага, — он перебил ее, протягивая руку к пачке сигарет на столе. Ловко выбил одну, держа ее между пальцев, и протянул ей. — На, успокой нервишки. Лиза задержала дыхание на секунду, и тут же выдохнула, приняв сигарету. Наклонилась к зажигалке, которую он молча поднес, и глубоко, с закрытыми глазами, затянулась. А он продолжал смотреть, вглядываться, пытаясь прочесть причину того, почему она здесь, в его квартире в столь позднее время. Глядя на нее, в душе разливалось что-то теплое. Видимо, отголоски прошлого пытались найти выход. — Ну, так и будем сидеть, — наконец произнес он, отводя взгляд к пепельнице, куда стряхнул пепел. — Аль хочешь сказать мне че? Лиза снова затянулась, заполняя легкие дымом, и выдохнула его медленной струей, прищурившись от едкого вкуса. Потом, не говоря ни слова, встала, открыла дверцу кухонного шкафа, слегка пошарила за старыми пачками гречки и риса, достала оттуда припрятанную, уже начатую бутылку с темной жидкостью и звонко поставила ее на стол. Села обратно, сложив руки перед собой, и посмотрела на него в упор, вздернув бровь. — Даже так, — уголок рта Кости дрогнул в подобии усмешки. Он поднялся, прошел к серванту, достал два граненых стакана, и протер их краем рубашки. — Ну давай, покумекаем. — Слушай, я не хочу обсуждать это, — нахмурившись, четко проговорила Лиза, — Лучше ты скажи, как получилось так, что сидеть тебе еще несколько месяцев, а ты уже здесь. — Ага, несколько месяцев, — проскрежетал он, злобно усмехнувшись, — Кто-то что-то всем наплел, Лиза. Круговорот дерьма в природе, бля. — Ну, тогда.. как вообще дела? — выдохнула она, чуть не стукнув себя по лбу за такой глупый вопрос. — Лучше всех, милая, — бросил он, отчеканивая каждый слог. — Цвету, пахну. Че ты хотела от меня услышать? Он потянулся к бутылке, что достала девушка из шкафа и, не глядя, налил жидкость в два граненых стакана. Половину своего опрокинул сразу, даже не поморщившись: алкоголь обжег горло и ударил в желудок согревающей волной. Слегка посмаковав пойло, он опустил стакан на стол и все так же неотрывно уперся взглядом в Лизу. — Ну, давай начинай, — проговорил он, втягивая воздух через нос. Выдержал паузу, давая ей собраться, а потом медленно, растягивая слова, договорил за нее: — Я поссо-орилась с му-ужем. Лиза медленно подняла на него глаза, усмехнувшись себе под нос, и даже не удивившись тому, что он угадал. Потом, молча, потянулась ко второму стакану, пальцы ее обхватили толстое стекло, и поднесли его ко рту. После первого же глотка, лицо ее исказилось в гримасе, плечи подались вперед, веки на мгновение сомкнулись, скулы выступили резче. Она выдохнула едкий пар, что обжег ее изнутри, с тихим, свистящим звуком. Костя искренне рассмеялся. Он встал с табурета, прошел к столешнице, и взял обычный, кухонный нож, с затупленным лезвием и деревянной ручкой. Отрезал от лежавшего на доске батона ломоть, и вручил его девушке. – На, – бросил он. – Хоть чем-то закусывать будешь. — Спасибо, — выдохнула она, поднесла к губам стакан снова, на этот раз залпом, большим глотком, опустошила его, и сразу впилась зубами в горбушку хлеба, жуя, морщась. — В общем-то ты прав, мы поссорились с Димой... — начала она, глядя не на него, а куда-то в стену за его спиной, а потом перевела взгляд на свои руки. — Я часто приходила сюда. Мама твоя просила помогать с уборкой, пока... пока ты был там. — Она смахнула со лба непослушную прядь волос, и заправила ее за ухо. — Так ключи у меня и остались. Костя в это время пил уже по-другому. Не залпом, а маленькими, частыми глотками, вновь пробуя на вкус алкоголь. На его лице была лишь та же кривая, понимающая усмешка, что сидела в уголках рта и в прищуренных глазах. Он кивал, слегка покачивая головой, ведь каждое ее слово лишь подтверждало давно сложившуюся в его голове картину. Он давно раскусил сущность брата, и новая подробность этой низости лишь вписывалась в готовую, уродливую картину. Ничего нового. Лиза протянула руку к пачке сигарет, лежавшей рядом с бутылкой, подняла ее в воздухе, взглядом спрашивая разрешения. В ответ Костя пару раз быстро кивнул, прикрыв глаза на секунду, взял пачку из ее рук, выбил две сигареты, и одну сунул ей в протянутые пальцы, другую себе в зубы. Достал зажигалку, щелкнул, сначала прикурил сам, глубоко затянувшись, потом протянул огонь ей. Она наклонилась и прикурила, делая такую же глубокую затяжку. — Он тебя обижает? — вдруг спросил Костя, выдыхая в сторону, вновь щурясь одним глазом от струйки дыма, вполоборота к ней. — Да не то что бы... — задумалась она, глядя на тлеющий кончик сигареты. — Ну че ты вот чешешь мне, Лиза? — сильно поднял тон он, нахмурив свои темные брови, и слегка передразнивая ее, — «Не то чтобы». Отвечай четко: бьет, орет, по головке не гладит. — Он отпил еще, и поставил стакан так, что тот грохнул. — Он же знает, что ты ко мне ездила. После этого что было? — мужчина приблизился к лицу девушки, проговаривая последние слова практически шепотом, — Говори прямо, не заставляй меня тянуть из тебя эту хуйню. Лиза отпрянула от его внезапно выросшего тона, от этой резкой волны скрытой агрессии, хлынувшей на нее. Она провела двумя ладонями по лицу, глухо выдохнула, допила остатки пойла в стакане до дна, и голова ее сама собой опустилась, уперевшись подбородком в грудь. В тот день... Я не успела далеко отъехать от вокзала, как ребята с Универсама остановили такси, перегородив дорогу. Без слов выдернули меня из машины, затолкали в свой салон и увезли в эту вашу «качалку». Когда я вошла в каморку, он тут же поднялся с места, и, клянусь, я видела как на секунду дрогнули все мышцы его лица. Проводив всех, с кем сидел, он захлопнул дверь и приблизился ко мне. Говорил сквозь зубы, а потом голос все же начал повышать. Глаза были злыми, как у собаки, зрачки расширены, бегали по моему лицу, словно приглядываясь куда ударить. Я послала его, сказала все, что думала о его жестокости и вышла, хлопнув все той же дверью. Стояла потом, у входа, тряслась, и слезы текли сами по себе, в груди прямо саму злость распирала. Но уже через минуту вытерла лицо рукавом и побежала в сторону дома. Решила, что соберу вещи и уйду к матери, не буду ждать его, ничего выяснять. А через полчаса после меня в квартиру ворвался Дима и, даже не разуваясь, вырвал у меня из рук сумку, которую я уже почти закончила собирать. Тряхнул ее так, что все высыпалось на пол: белье, свитера там, ну, и всякая мелочь. Видимо, увидев, что я не реагирую на очередную его истерику, молча прошел в кухню, и вот там начался ад. Было ощущение, что у него глотка разорвется: я слышала звон разбивающейся посуды, стук кулака по столу. Он орал что-то про тебя, про предательство, а дальше и не помню.. Хотя, на самом деле, Лиза помнила. Помнила каждый обрывок. Как он, уже почти охрипший, вцепился ей в плечи, прижал к стене в прихожей. Помнила его лицо, все с той же злобой, мутные глаза, запах перегара и боль. А так же фразу, сказанную тихо, на ухо, с противной четкостью: «Лиза, не доводи меня, блять. Еще раз мне такую хуйню устроишь, я..» А дальше забылось. Она зажмурилась, пыталась внутри себя найти ответ как докатилась до этого их дружная семья, и поняла, что пора бежать. Тогда она и пришла в квартиру Кости в первый раз. — Ну ты че зависла-то? — раздалось рядом, выдергивая ее из кошмара воспоминаний. Костя сидел неподвижно, только глаза его, сузившиеся от дыма, пристально следили за ней. — Кость, — вдруг сказала она, не отвечая на его вопрос. Ее еле теплая и легкая рука, накрыла его кисть, лежавшую на столе. — Можно я переночую здесь? Я не помешаю, я... И тут девушку прорвало: голос ее сломался, и по щекам потекли слезы. Все ее мечты о крепкой семье, о простом человеческом тепле, о искренней любви, и муже, который защищает, а не ломает — все это разбилось вдребезги о суровую, страшную реальность. Костя сжал челюсти, нахмурившись от резкого проявления слабости со стороны девушки. Ее прикосновение, казалось, жгло его руку, но он не хотел убирать ее. Зрелище, открывшееся ему, било больнее, чем что-либо еще. Он резко встал с табурета, и тот упал, стукнувшись об пол, налил в чистый стакан воды из-под крана, и подал. — Ну-ну, расчувствовалась, а, — пробурчал он, отводя взгляд. Не выносил чужих слез, особенно ее. — Пей. — Прости, Кость, — всхлипнула она, зарываясь лицом в ладони и сквозь них глядела на воду, будто не понимая, что с ней делать. — Пей, говорю! — уже грубее, почти рявкнул он, нетерпеливо тыкая пальцем в стол около стакана. Лиза послушно поднесла его к губам, выпила всю воду залпом, большими глотками. Затем встала, шатаясь, и подошла к раковине, чтобы сполоснуть стакан. Странный жест, попытка вновь навести порядок хотя бы здесь. Костя, не поняв этого жеста, воспринял его как что-то лишнее, ненужное. Он встал за ней, взял ее за предплечье, и развернул к себе. — Не надо больше хозяйничать здесь, — сказал он, и сам опешил от того, что произошло дальше. Она вдруг опустила голову ему на грудь, уткнулась лбом в твердые мышцы, но все ее тело продолжило мелко дрожать. Костя опешил. Он стоял, как истукан, не зная, куда деть руки. Оттолкнуть? В его мире не было места таким жестам. Слабость каралась, а Лиза... просто искала хоть какую-то опору. Сквозь тонкую ткань свитера он чувствовал тепло ее тела, и тогда его руки сами поднялись и обвили ее. Одна легла на ее спину между лопаток, другая на затылок, в темные волосы. — Ну, прекращай давай, — прохрипел он куда-то поверх ее головы, глядя в стену. — Никто не умер, ага? Все живы. Вот и славно. Лиза от этих нелепых, грубых слов вдруг фыркнула сквозь слезы. Потом коротко, истерично рассмеялась, и закрыла лицо руками, отстраняясь от него. А Костя в этот момент почувствовал внизу знакомый, наглый прилив крови. Жар разлился по жилам, тупое, простое желание врезалось в мозг, отбросив все остальное. Он резко отпрянул от нее, будто обжегшись. — Так, ну ты тут все знаешь, да? — сказал он сдавленно, проводя ладонью по лицу, смахивая несуществующий пот. — Ложись спать, я пойду. — Куда? — вскинула брови Лиза, ее заплаканные глаза расширились от непонимания. — Ты что.. — Давай, давай, — уже не слушая, отмахнулся он, метнулся к вешалке, и натянул на себя свой плащ. — Я пошел. И вынырнул в подъезд, захлопнув дверь, оставив ее одну посреди пустой, темной квартиры. На лестничной площадке он оперся локтями на деревянные перила, достал сигарету слегка дрожащими руками. Закурил, глубоко затянувшись, пытаясь заглушить дикий всплеск адреналина и похоти. — Вот бля, — произнес он себе под нос, выпуская дым в темноту, и горько усмехнулся, — Как школьник, сука.

***

Костя направился все в ту же качалку. Идти больше было некуда, а оставаться рядом с Лизой он не мог. Не потому, что не хотел.. просто оказалось, что старые чувства, которые он считал задавленными, не ушли. Они просто затаились, и теперь шевелились под ребрами, как что-то живое и, к сожалению, ненужное. Да и яйца страшно звенели, ведь даже вечер с Маринкой не утолил той животной жажды, что разгоралась сейчас, глядя на Лизу и чувствуя ее близость. Он прошел в темную качалку, открыл дверь в каморку и плюхнулся на продавленный диван, даже не снимая плаща. Слишком устал от всей этой непроходящей внутренней канители. Сон накрыл тяжелым, черным полотном. На утро же он проснулся от резкого, наглого стука в дверь каморки. Имея наглость, стучали кулаком, ногами, не стесняясь. — Дим! — орал снаружи молодой, ломающийся голос. — Дим, открой, твоя Лиза!.. — голос оборвался на полуслове, когда дверь резко дернулась изнутри и открылась. На пороге оказался совсем не Дима. Кащей стоял, заслонив собой весь проем. Лохматые кудри слегка спадали на глаза, на лице остался отпечаток подушки, на которой он спал, но глаза были ясными, слегка прищуренными. Перед ним стоял парнишка, лет пятнадцати, щуплый, в слишком большом для него пальто. Увидев Костю, парень попятился, глаза его округлились, но далеко он уйти не успел. Большая, крепкая рука схватила его за плечо, и впилась в него пальцами. — От-ты мой хороший, — произнес Кащей тихо, почти ласково, и потащил парня за собой. — Иди-ка сюда. Тот запинался, пытался вывернуться, но все было тщетно. Кащей дотянул его до спортивной лавки для жима, стоявшей под стойкой. Штанга на ней была собрана, два блина по десять кило с каждой стороны, и гриф двадцать. — Давай-ка поглядим, сколько ты от груди жмешь, — сказал Костя и с силой, одной рукой, уложил парня спиной на жесткую лавку. Тот ахнул, ударившись лопатками. — Да не надо, — начал мямлить паренек, пытаясь приподняться. — Я... я.. — Ты-ты, — передразнил его Кащей, нависая над ним. — Давай. Димона сейчас нет? Не-ет. А кто-то должен молодежь поддерживать, правда ведь? Он наклонился, взял штангу широким хватом, мускулы на его руках и спине напряглись под тканью, жилы выступили на шее. Он поднял снаряд легко, и опустил его на грудь парню. Тот закашлялся, выпученными глазами глядя на железный гриф в сантиметре от своего горла. — Ну, ну, давай, — сказал Костя спокойно. Парень уперся ладонями в холодный металл, напрягся. Штанга дрогнула, поднялась на пару сантиметров, но тут сверху легла тяжелая, широкая ладонь Кащея. Он не давил со всей силы, но железо замерло, и медленно, под его давлением, поползло вниз, прижимая парня к лавке. — К своим пришел? — тихо спросил Костя, наклоняясь к его лицу. — Помощи просить? А не-нет здесь никого. Он усилил давление, упиваясь беспомощным положением пацана под руками. — И скоро, судя по всему, не бу-удет, — растягивал слова Кащей, глядя, как багровеет лицо пацана. — Потому что вы все здесь, нахрен не уперлись, ясно? Потому что вы — беспреде-ельщики. Он резко убрал руку и в тот же миг, одним рывком, поднял штангу сам, отвел ее в сторону и с грохотом опустил на пол рядом. Парень лежал, задыхаясь, растирая грудь. Кащей наклонился, вновь схватил его за плечо и поднял на ноги, как тряпичную куклу. — Завтра сто рублей принесешь, — сказал он и хлопнул парня по щеке. Не сильно, но с явным посылом унижения. Тот, оскорбившись до глубины души, вырвался, схватил свое дешевое пальтишко с пола. Уже отбегая к двери, обернулся, подняв глаза, полные злости и страха. — Нихрена! — крикнул он, пытаясь сохранить лицо. — Да-а? — голос Кости не повысился. Он настиг парня в два шага, рука его сжалась в кулак и коротко ударила в скулу. Парнишка ахнул, прижался к стене, зажимая нос, из которого, вдруг, потекла кровь. — Давай, остальных зови, — сказал Костя спокойно, вытирая об плащ свои костяшки, а затем плюнул пацану в ноги, выражая свое неуважение. Долго ждать не пришлось. Шаги нескольких человек в основной комнате качалки послышались минут через двадцать. Дверь в каморку распахнулась без стука, и на пороге встали те, кого он ждал больше всего, и одновременно с этим, не хотел видеть. Его ребята: те, с кем он когда-то начинал, с кем делил первые деньги, ходил на первые разборки, те, кого по глупости когда-то считал не просто пацанами с одной улицы, а кем-то ближе. — Каще-ей, — протянул Шепило, замерев на пороге. — Малой прибежал, говорит Кащей там, я думал брешет! Костя сидел на диване, зажав сигарету между зубами так, что дым струился вверх, щипля глаза. Он разглядывал их лица, медленно, детально, прищурившись, искал изменения. И без труда нашел: сытость, небрежность в одежде, какая-то расслабленность в плечах, которой раньше не было. — Ага, я тоже уж думал в фанеру ему прописать, — напряженно поддакнул Осан. — А ты, оказывается.. реально здесь. Костя несколько раз размеренно кивнул головой, будто выслушивая очевидный, но неинтересный факт. Потом медленно, не спеша, встал, расправил плечи, потягиваясь, чтобы разогнать кровь по телу. Движение вызвало смещение итак раскрытой рубахи на груди. Ткань съехала, обнажив на секунду участок кожи под левой ключицей. Все еще черные, четкие лучи звезды выступили наружу. Оба взгляда, как по команде, прилипли к этому месту. Шепило в тупую уставился, губы его беззвучно пролепетали какое-то слово, а затем, он медленно поднял взгляд на лицо Кости. — Кащей, ты че... — Осан выгнул бровь, поднимая палец в сторону своей груди, намекая на то, что заметил наколки. — Того? — Ага, — наконец ответил Костя, сделав глубокую затяжку. Подошел, выдохнул дым ему прямо в лицо, не отводя взгляда. Масть, новый статус Кащея, который расширял между ними пропасть, пугала парней. Старый Кащей был своим, пусть и старшим. Этот — уже нет. — Братан, — начал Шепило, сделав шаг вперед, пытаясь вернуть прежнюю, панибратскую нотку. Но Костя не дал ему подойти, взглянув на него так, словно сейчас разорвет на части, если тот сделает еще хоть шаг. — Братан? — переспросил Костя, закуривая новую сигарету, — Что же вы, братаны, ни разу за пять лет и хвоста не показали? Что же вы, не встретили своего братана на воле? Я, чай, не из хуево-кукуево вышел, неужто адрес поленились узнать? Парни переглянулись. В их взглядах мелькнуло недоумение, смешанное с неуместной усмешкой. Осан опустил голову, засунул руки в карманы. — Ну, как это, — нахмурился он от внутреннего дискомфорта. — Димон сказал, к тебе нельзя. Мы пытались, даже передачку одну слали, через шестерку, ты не получил? — Да! — подхватил Шепило, обрадовавшись оправданию. — А не встретили, потому что Димон сказал, что тебе еще пару месяцев там чахнуть. — Димон, Димон, — повторил Костя, кивая с преувеличенным пониманием, вскидывая брови. Словно слушал объяснение ребенка, почему разбита ваза. — Ну понятно, че, понятно. Неловкость повисла в воздухе, но смекалистый Осан, чтобы ее разрядить, первым двинулся вглубь каморки. — Ладно, че стоим как чужие, идем хряпнем. Они прошли мимо Кости, чувствуя его взгляд на своих лицах, а затем и спинах. Шепило достал из-под дивана уже начатую бутылку дешевого коньяка, Осан нашел на полке за диваном банку маринованных огурцов и полпалки сервелата. Разместились на диване, раскладывая все на низкий, заляпанный стол. Расставили стаканы, налили, и смотрели в глаза, в ожидании, что сядет и он. Костя с выдохом сел, взял свой стакан, покрутил в пальцах, но от чего-то не пил. Выпивка немного развязала языки парням. Вернее, дала повод говорить хоть о чем-то, чтобы заполнить тишину. Осан, отпив из своего стакана и закусив огурцом с хрустом, покачал головой. — Я, честно, так и не понял, — начал он, хмурясь, и глядя куда-то мимо Кости, в стену. — Зачем Димон всем напиздел? Ну ладно там, нам.. Но матери вашей? Костя лишь пожал плечами так, словно вопрос его не касался. Хотя он давно все знал: что Дима боялся не его возвращения, а правды, которая могла вылезти наружу вместе с ним. Поди, надеялся, что Костя умрет там, забьют. Боялся, что старый авторитет его, даже из-за решетки, перевесит его новый, хлипкий статус. Боялся, что Костя, выйдя, начнет задавать вопросы, на которые у Димы не было ответов. Но говорить этого вслух он не стал. Пусть думают, что он тоже в недоумении. Потому он сидел, курил и слушал, как его друзья, сбивчиво и с долей искреннего недоразумения, пытаются разобраться в мотивах человека, который их же и обманул.

***

Через время в качалку завалились остальные. Скорлупа, в страхе получить по шапке за неявку, супера, что должны следить за возрастами. Все они стекались со двора, группами по двое-трое, в спортивках и куртках, с озабоченными и вымученно-наглыми лицами. Собрались в полукруг у входа в каморку, толкаясь локтями, вытягивая шеи, стараясь разглядеть через щель в неплотно прикрытой двери того, кто сидел внутри. Кащей к тому моменту успел напиться. Не в стельку, но ощутимо. Услышав гомон снаружи, он встал, поправил рубашку, заправил ее в брюки, и вышел к парням. — Ну че, пацаны, как под юбкой у Димона сидится? — Улыбался он, — Тепленько? Уютненько? Он вышел в самую середину, в круг, который образовался сам собой, и широко раскинул руки. — Я вас всех, — начал он и показал непристойный жест, медленно, чтоб никто не пропустил, пару раз хлопнул по сжатому кулаку ладонью, — вот так вот. Поняли? Или еще раз показать? Парни нахмурились, зашевелились. У кого-то сжались кулаки, но ни одна рука не поднялась. В их глазах была злость, да, но еще больше было растерянности. Они успели привыкнуть к другому порядку, нежели к тому, как с ними обращались сейчас. Речь Кости была голым, ничем не прикрытым хамством высшей пробы. — Ты че это, Кащей, возомнил из себя? — подал голос парень с краю. Это был Адидас, усатый, коренастый, тот, кто считался самым приближенным к Диме. — Корона не жмет? Кащей в свою очередь даже не повернул к нему головы, лишь глаза скользнули в его сторону, но надолго не задержались. — Помолчи, Адидас. Твоего мнения щас не спрашивал. — Он снова обвел взглядом всех. — Вы за кого, пацаны, впрягаетесь-то, а? За этого беспредельщика сраного? Он плюнул перед собой, прямо на бетонный пол, между своими ботинками и чьими-то кроссовками. — Вы понятий людских не знаете, — заговорил он уже хрипло, надрывая голос, но не крича, а будто выжимая из себя каждое слово. — Вы знаете только, как бы халяву срубить, а че такое порядок, че такое реально слово пацана, че такое уважение, вам Димка не рассказывал? Он резко развернулся, спиной к толпе, вошел в каморку, и через секунду оттуда послышался скрежет по полу. Он вытащил оттуда тот самый, зеленый, обшарпанный сейф.. Кащей присел на корточки, щелкнул замком и распахнул дверцу. Засунул руку внутрь, покопался, и достал оттуда ту самую, жалкую, тонкую пачку купюр, перетянутую резинкой. Встал, поднял эти деньги высоко над головой, чтобы все видели. — Это че, бля? — он тряс пачкой перед их носами, сипло проговаривая слова. — Общак?! На похороны таракана, чель? Он швырнул эту пачку в воздух, жалкие купюры разлетелись, запорхали, как осенние листья, и опустились на бетон с тихим, жалким шелестом. Кащей стоял, тяжело дыша, глядя на это отвратительное зрелище, медленно достал из кармана пачку, выбил сигарету, и закурил. — От улицы, — проговорил он уже спокойнее, выпуская дым, — как и от Универсама, осталось одно название, бля. Грязь, говно и свинство. Он стоял, курил и смотрел на них. Некоторые пацанята из скорлупы, смотрели в пол, на раскиданные деньги. Другие, постарше, тупо уставились в пространство, не зная, куда деть глаза. Кто-то кивал. Некоторые от осознания того, что с Димой все расслабились и стали класть на все вокруг, некоторые от понимания, что этот человек, с наколками вора за две минуты успел раздавить их сладкий мир, а они даже пикнуть не смогли. И вдруг, позади всех, дверь в качалку с силой распахнулась, и в помещение влетел Дима. Он запыхался, вид его был помятым, куртка нараспашку, глаза метались. За стеной спин парней, в полумраке, он совсем не разглядел того, кто стоял в центре, спиной к нему, ведь мысли были заняты одним. — Пацаны, ну че там с Лизой? — бросил он, слегка проглатывая слова, обводя взглядом затылки и профили. — Как сквозь землю, блять! И тут он замолк. Его взгляд упал на разбросанные по бетону деньги, открытый пустой сейф, и обратил внимание на странную, гнетущую тишину, которая повисла в этом, обычно шумном помещении. — Димон! — раздалось откуда-то из глубины толпы. Голос был хриплым, но все же знакомым, от чего табун мурашек пробежал по спине, а ком тошноты подкатил к горлу. По всему телу Димы, от пяток до макушки, пробежала волна: смесь ярости, животного страха и той самой вины, которую он последние годы глушил водкой. Толпа медленно расступилась, пропуская говорящего. Перед ним стоял Костя. Высокий, на удивление широкоплечий, в простой рубашке с расстегнутым воротом. В руке он держал бутылку пива, пригубливал из нее неспешно, и на его лице играла ехидная, удивительно спокойная улыбка. — Здарова, брат, — произнес Костя, сделав особый акцент на последнем слове. Он протянул свободную руку вперед, для рукопожатия. Жест был открытым, почти дружеским, если бы не его темные глаза, неотрывно впивающиеся в лицо Димы. Тот, на автомате, чтобы не разыгрывать семейную драму при всех этих глазах, сунул свою руку в его. Рукопожатие было недолгим, но крепким. Дима сжал ладонь что было силы, пытаясь передать через это давление всю свою злость и ненависть. Костя ответил тем же, сжимая руку брата так, что у того слегка хрустнули кости. — Здарова, Костя, — наконец выдавил из себя Дима, отпуская руку. Глаза его сузились, вглядываясь в лицо брата, выискивая слабину, страх, неуверенность, но находил. — Не рановато ли пацанов начал строить? — Не, — с сарказмом, усмехнулся Костя, отпивая из бутылки. — Кто-то, я смотрю, плохо справляется с этой задачей. Но ничего, не переживай, дис-цип-лина, — он растянул слово, — еще никому не мешала. Дима смотрел на него с прищуром. Щеки его начали покрываться красными пятнами, челюсть двигалась, напряжение в воздухе сгущалось, накрывая каждого, кто находился в помещении. — Ладно, — резко выдохнул Дима, отрывая взгляд от Кости, поднимая голову и вновь обращаясь к толпе. — Мне не до тебя щас. Пацаны, по Лизе что? Все молчали. Кто-то глядел в пол, в стены, некоторые, неуверенно, встречались с его взглядом. Молчание было красноречивым: либо Лизу и правда никто не видел, либо все уже порядком устали от этой беготни, вечных поисков, от того, что их старший больше озабочен бабой, чем делами группировки, которая трещала по швам. Дима замер, глядя на эти опущенные головы. Рука его непроизвольно сжалась в кулак, а после провел ладонью по лицу. — Я понял, — сказал он тихо, почти себе под нос. — Свободны тогда. Он ждал, что толпа зашевелится, загудит, начнет расходиться, но никто не двинулся с места. Все так же стояли, и их взгляды были прикованы не к нему, а к той фигуре, что стояла с бутылкой в руках, упиваясь этой сценой. Дима обернулся, обращая взгляд на Костю. Тот, не торопясь, сделал последний глоток, поставил пустую бутылку на ближайший стол, а затем, еле заметно, лишь кивнул головой толпе. И тут же, как по команде, замершая масса ожила. Парни стали потихоньку расходиться, разбиваться на кучки, и уже через минуту, братья остались в помещении вдвоем. Дима, не глядя больше на Костю, резко развернулся и прошел в каморку. Плюхнулся на диван, сгреб со стола первую попавшуюся полупустую бутылку, и залпом выпил то, что там оставалось. Костя, не торопясь, вошел следом. Остановился у входа, заложил большие пальцы за пояс, и окинул брата с головы до ног медленным, оценивающим взглядом. В груди, под ребрами, клокотала та самая, знакомая, черная ярость. Руки сами собой сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони. Он искренне желал вцепиться в эту аккуратно подстриженную голову и разбить ее о край этого стола, вдавить в груду окурков и пустых бутылок. Но пока не мог. — Не стой над душой, Костян, — огрызнулся вдруг Дима, не поднимая головы, болтая бутылку в своих руках. Костя молча достал из пачки сигарету и прикурил, вдохнул дым в легкие глубоко, задержал его, чувствуя, как никотин бьет в голову, проясняя мысли. Через полуприкрытые веки он рассматривал брата, сидящего ссутулившись на диване, и думал о том, как жизнь умеет переворачивать все с ног на голову. Даже он сам, после пяти лет на зоне, выглядел крепче, собраннее, чем братец на воле. У того в глазах была пустота, и ни капли счастья. — Не стыдно тебе? — прохрипел Костя на выдохе, выпуская струйку дыма прямо в сторону брата. — Че? — усмехнулся Дима, все еще не глядя на него, крутя бутылку в руках. — Выглядишь как свинья, — продолжил Костя ровно. — Жена, красавица, от тебя бегает, да шкерится. На слове «красавица» Диму словно кольнуло под ребро. Глаза его на мгновение метнулись в сторону брата, но быстро вернулись к прозрачному стеклу в руках. Да, Лиза красавица. Его красавица. И мысль о том, что кто-то другой, а особенно он, произносит это слово с таким смакующим видом, разлила по его внутренностям едкую, унизительную желчь. — А ты губу-то закатай свою, — произнес Дима, медленно поднимаясь с дивана. Голос его окреп, в нем появились стальные нотки. — Это не твое дело. Костя в ответ лишь улыбался так искренне, что казалось, от такого неприкрытого, злорадного удовольствия его лицо вот-вот треснет по швам. Он знал, где Лиза. Прямо сейчас она хозяйничала в его квартире, и зрелище в виде брата, опускающегося на дно в попытках ее найти, согревало душу. — Веди себя как уебок дальше, — вдруг низко, почти шепотом произнес Костя, наклоняясь к нему. Они были почти одного роста, и теперь их лица разделяли сантиметры. От Кости веяло уверенностью, которой у Димы не было уже давно. — Глядишь, и не придется.. Дима посмотрел ему прямо в глаза. Костя знал его слабости, страхи, и то, где он уязвим больше всего. — Ты че, — голос Димы сорвался, он резко вскочил с дивана, да так, что бутылка выпала из его рук, покатилась по полу, оставляя за собой темную дорожку. Он встал вплотную к брату, грудью к груди, дыхание его стало горячим и частым. — Даже думать о ней не смей, сука. Он не договорил, а Костя даже не шелохнулся. Только прищурился, и его улыбка стала еще шире. — Ага-а, не бу-уду, — подмигнул Костя брату, развернулся, и плюхнулся на диван, продолжая бороться с желанием задушить его на месте.

***

После этого разговора Дима бухал почти сутки, глуша эмоции водкой. Он посылал пацанов на поиски Лизы снова и снова, а сам сидел в пустой квартире, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, каждому шагу на лестнице, в надежде, что вот-вот она объявится. Он любил Лизу, но уже не так, как в юности: пылко и безрассудно, а какой-то собственнической любовью, которая за последние годы стала похожа на болезнь. Страх и паника за то, что он совершил пять лет назад, медленно сжирали его изнутри. Внутренняя гниль стала вылезать наружу в неконтролируемых вспышках ярости, в пьяных истериках, в немом, давящем ощущении, что всё вот-вот рухнет. И самое страшное было то, что он стал срываться на Лизу. На самую добрую, чуткую, прекрасную девушку, которая только из-за своего проклятого сострадания поехала когда-то к его брату в тюрьму. Но принять этого он не мог. А теперь Костя вернулся не сломленным зеком, как он ожидал, а авторитетом, от которого веяло такой силой, что пацаны строились перед ним, стоило только взглянуть. И Дима пил, чтобы заглушить этот нарастающий ужас. Под вечер, когда сумерки уже сгустились в синеватую муть за окнами, в дверь коротко постучали. Дима, валявшийся на диване в бессознательном пьяном сне, не услышал, и тогда стуки повторились, но уже громче, настойчивее. Он поднялся с дивана, мир перед глазами поплыл и закачался. С трудом удерживая равновесие, опираясь на стены, он дошел до двери, отодвинул щеколду и толкнул ее вперед. На пороге стоял паренек из Универсама, что стоял, переминаясь с ноги на ногу. — Че тебе? — глухо проговорил Дима, заслоняясь ладонью от яркого света с лестницы. — Лиза... — паренек замялся, глотая слюну, — у дома Кащея ошивается, какой день уже. Слова повисли в воздухе, внутри, казалось, что-то оборвалось. Может, ошибка? Обознались? Нет. Нет-нет-нет-нет, только не это. Он даже не помнил, как собрался: тут же натянул на голое тело первую попавшуюся куртку, и чуть не рухнул, запихивая ноги в ботинки. Вылетел из квартиры, снося на лестничной площадке пустую бутылку. Бежал по улице, спотыкаясь о неровности асфальта, не видя ничего перед собой. В голове стучала одна мысль: как он до такого докатился?

***

Тем временем Костя как раз вернулся к себе. Две ночи на вонючем диване в качалке давали о себе знать: спину ломило, ноги отекали. Он зашел, чтобы помыться, переодеться и найти чем поживиться. Едва переступив порог, он почувствовал запах домашней жареной картошки, лука, и поджаренного хлеба. На его суровом, усталом лице проступила невольная, почти детская улыбка. Лиза, услышав шум в коридоре, осторожно выглянула из-за угла, ведущего на кухню. Она была одета в свободную, домашнюю одежду, но без всякой пошлости, а волосы ее были собраны в небрежный пучок. — Привет, Лизка, — выдохнул он, стягивая с себя плащ, а потом за ним и свитер. Кожа на торсе, покрытая шрамами и наколками, покраснела от колючей одежды. — Я переоденусь, и пойду. — Сядь, поешь, — вдруг сказала она тихо. — Я ведь могу тебя хоть как-то отблагодарить? Костя сглотнул, вперив в нее темный, изучающий взгляд, оценивая ее внешний вид и легкую улыбку на губах. — Можешь по-всякому, Лиза, — рассмеялся он коротко, хрипло, кидая этот грязноватый, похабный намек. Но она не обиделась, не покраснела даже, ведь видела, каким он стал. Ждать от него галантности было бы глупо. — Щас приду, ага, — кивнул Костя. — Накладывай пока. Он прошел в ванную, с шумом пустил ледяную воду, с силой потер ладонями лицо, смывая с себя пот и уличную грязь. На мгновение поймал в зеркале свое отражение с тяжелым взглядом, наспех вытер руки и вышел. В кухне он сел за стол, собирая слюни, наблюдая как дымится тарелка с золотистой, поджаристой картошкой с луком. Казалось бы, простая домашняя еда, но для него, после пяти лет тюремной баланды, это было блаженство. Он не стал рассусоливать, взял вилку и начал есть быстро, жадно, крупными кусками, словно боялся, что еду сейчас отнимут. Именно в этот момент, когда во рту расплывалось маслянистое тепло, раздался резкий, и слишком уж долгий звонок в дверь. Костя поднял голову от тарелки, выгнул одну темную бровь. — Ждешь кого-то? — спросил он, не отрывая взгляда от Лизы. — Нет, — она отрицательно качнула головой, и приложила руку к губам, — Кость, а если это Дима? Он не стал отвечать ей, наспех вытер руки о свои спортивные штаны, оставив слегка жирные пятна, медленно, не торопясь, поднялся из-за стола и двинулся к входной двери. Приближаясь, он услышал невнятное, пьяное бормотание. Отодвинул щеколду в сторону, и открыл дверь не полностью, а ровно настолько, чтобы в проеме оказалась его фигура. Он сложил руки на груди и уперся плечом в косяк, загородив собой все пространство. — Че тебе? — бросил он безразлично, вглядываясь в заплывшие, красные глаза брата, которые едва фокусировались на нем. — Лиза у тебя? — выпалил Дима сразу, не сдерживаясь, и пытаясь заглянуть за широкие плечи брата, в темноту прихожей. Костя сделал два неторопливых шага вперед, вытесняя Диму на лестничную площадку, и прикрыл за собой дверь, чтобы девушка ничего не слышала. — Ну че ты, свинья ебаная, — сквозь сжатые зубы процедил Костя, толкнув брата открытой ладонью в грудь. Тот отшатнулся, едва удержавшись. — Хоть капля совести есть у тебя, а? Лиза в это время, затаив дыхание, тихонько подошла и прильнула ухом к холодной двери, распознав снаружи знакомый, ненавистный теперь тембр голоса, что вгонял ее в дрожь. Но она не отошла, от чего-то стояла, слушала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Она у тебя, да? — повторял Дима, заплетающимся языком, снова пытаясь протиснуться к двери. — Раздвинула ноги уже, а? Шлюха... Че ты смотришь на меня, говори, трахал мою жену?! Последние слова он выкрикнул со страхом. Страхом, что это правда. Костя не стал ничего отвечать, его тело среагировало само, и силой всего корпуса, он ударил брата кулаком точно под дых. От чего тот согнулся пополам, сдавленно выдохнув, а затем кулак со всего размаха врезался ему же в районе носа. На этот раз он отлетел назад, ударился спиной о перила, и тогда уже съехал по ним на грязный пол, зажав лицо руками. Между пальцев тут же показалась темная, густая кровь. — Сука! — выплюнул он, кашляя, словно захлебываясь собственной кровью. Костя присел на корточки, нависая над ним, схватил брата за грудки куртки, и с силой приподнял, прижав к стене. Вторую руку, вновь сжатую в кулак, он занес для нового удара, но пока держал просто держал ее на весу. — Слушай ты, — говорил Костя сквозь зубы, приближаясь своим лицом к его. — Я тебе щас язык отрежу и даже глазом не моргну, ага? Чтобы блять не повадно было хуйню всякую нести. Он тряхнул брата, как тряпку. Тот, с кровью, заливающей рот и подбородок, беспомощно кивнул, и в его налитых кровью глазах, поверх злости, проступил чистый, животный страх. — Ты ведь и волоска на ее голове не достоин, — с досадой продолжил Костя. — Че она вокруг тебя, а, Димон? И после этого он с отвращением плюнул — слюна смешалась с кровью на полу рядом с головой Димы. За дверью Лиза стояла, прижав ладонь ко рту, чтобы случайно не вскрикнуть. Она слышала каждый звук: глухой удар, падение, хриплый голос, полный такой ненависти, что мурашки бежали по коже. Видела через глазок согнутое тело Кости, его руки, сжимающие куртку Димы, и, конечно, своего мужа: жалкого, окровавленного, размазывающего кровь по лицу. И странное дело — она не бросилась открывать дверь, не закричала, чтобы остановить это. Где-то глубоко, в самой черной части души, шевельнулась мысль, от которой стало стыдно. Он наконец получил свое. Кто-то дал ему отпор. Все вокруг видели, как, порой, он обращался с девушкой, но ни единая душа не заступилась, даже слова не вставила! Восторжествовала справедливость. Извращенная и жестокая, но все же справедливость. Она стояла и смотрела, чувствуя, как подкашиваются ноги, как сердце бьется где-то в горле, как по щекам текут горячие слезы. Оказалось, что монстр, от которого ее вечно отваживал муж, встал за нее крепкой стеной, в отличие от того, с кем она делила постель все эти годы. На лестничной площадке послышался шорох и тяжелое, сопящее дыхание. Потом шарканье подошв по бетону: Дима кое как встал, и поплелся вниз по ступеням. Костя что-то глухо бросил ему вдогонку, но Лиза уже не разобрала слов. Через минуту дверь перед ней тихо открылась, и на пороге возник Костя. На его костяшках были кровоточащие ссадины, которые он вытер о штанину, даже не глядя. Его лицо было спокойным, только в глазах продолжала плескаться злоба на происходящее. И все же, от комментария она удержаться не смогла. Слова вырвались сами, так тихо, будто она боялась нарушить ту тяжелую тишину, что воцарилась в помещении. — Костя... — голос ее был тихим, и даже сиплым, — Откуда столько злобы.. Костя, уже направлявшийся к кухне, вдруг замер. Медленно, словно преодолевая сопротивление, обернулся. Одну бровь он вскинул в какой-то насмешке, и не ответил сразу. Сделал размеренный шаг в ее сторону, а затем еще один. Его движения были медленными, плавными, и через чур уверенными. Он подошел вплотную, так, что ей пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. Он наклонился, приблизив лицо к ее, и заговорил. — Я гнил в тюрьме, — начал он, растягивая слова, вдавливая их ей в сознание. — Пять лет. Болел, дрался, спал на голых досках и видел, как с соседней шконки уносят труп. И был там совсем один. — Да, но... — попыталась вставить пару слов она, но он даже не заметил. — Я потерял все, — продолжил он, перекрывая ее своим голосом, который стал чуть громче, жестче. — Беззаботную молодость, улицу, которую поднимал. И ни один человек не заявился. Ни о-дин: ни мать, ни отец, ни друзья, которых я растил, кормил, выводил в люди и прикрывал... ни родной брат. — Мне очень жаль, Костя, — прошептала она, смахивая слезы с щек. Казалось, только сейчас она по полной стала осознавать с чем столкнулся парень. — Я был в аду, — проскрежетал он дальше, и его голос внезапно стал тише, но от этого только страшнее. — И смотрел в окно с решеткой так, будто это рай. — Костя... — она снова прошептала его имя, заглядывая в его глаза, которые в полумраке прихожей казались абсолютно черными, бездонными. — А теперь я Кащей, — он вдруг повысил тон, и наклонился к девушке еще ниже, почти касаясь губами ее уха. — И заберу себе все, Лиза. По праву. Он выпрямился медленно, и посмотрел на нее сверху вниз еще секунду, как на очередной пункт в длинном списке того, что предстоит забрать себе. Потом развернулся и тяжелыми, уверенными шагами направился в кухню, к тарелке с едой, что уже остыла, оставив ее стоять посреди прихожей и думать.