Глава XXVI. Их всегда двое

      Гермиона медленно приходила в себя. Глаза все ещё были тяжёлыми, как будто кто-то наложил на неё заклятие, заставившее забыть, что было до этого. Она огляделась, пытаясь понять, где находится, но в воздухе витала странная тишина. Не было ни звуков, ни признаков жизни. Только тёмные стены разрушенного дома, в которых дрожали тени утреннего света.       От её тела исходило лёгкое тепло — заметила она сразу, едва почувствовав твердую землю под собой. Тут же осознание: кто-то был рядом. Кто-то ещё находился в этом доме. Кто-то, возможно, был рядом с ней, но сейчас исчез. Сердце Гермионы невольно сжалось, и она села, стараясь не вздрогнуть от боли в теле. Стены вокруг неё были обрушены, окна были заколочены, а на полу лежали куски развалившихся вещей.       Она медленно встала. Стоя в этом полутёмном пространстве, осмотрела всё вокруг. Пыль. Древний деревянный пол, который жалобно скрипел под её ногами. В углу валялись обломки мебели, старые книги, рваные страницы, которые с лёгкостью можно было бы спутать с пеплом. Пыль отразилась в тусклом свете, проникающем через трещины в стенах, заставляя всё это место выглядеть, как мёртвая руина.       Но что-то было не так. Куда-то пропал тот, кто оставил её здесь.       Она подошла к углу комнаты, где заметила нечто странное. На полу, недалеко от её подушки, лежали грязные, потертые штаны и кофта. Они казались необычно знакомыми, как будто кто-то из её ближайших был в них совсем недавно. Гермиона осторожно протянула руку и подняла их, чувствуя странную теплоту ткани, словно кто-то ушёл всего несколько минут назад.       Без раздумий она начала переодеваться. Штаны были туго натянуты, но в них было удобное ощущение, словно они были специально подобраны для неё. Ткань слегка пахла деревом и туманом, едва заметно. Кофта была изношенной, но всё ещё сохраняла в себе тепло, как будто она служила защитой в этом холодном мире. Гермиона не думала о том, что это странно. Ей нужно было двигаться.       Одеваясь, она заметила поясную сумку, валявшуюся рядом. Это было её спасение — то, что останавливало её в растерянности. Сумка была пропитана влагой, но это не помешало ей надеть её, аккуратно поправив ремень на бедре. Внутри она обнаружила несколько мелких вещей — пара старых карт, несколько клочков бумаги, но что-то неуловимо важное и нужное она ощущала в этом маленьком сумке.       Собравшись, она вышла из дома.       Туман, окутывающий внешнее пространство, мгновенно бросил её в холодное объятие. Как только она ступила на порог, её дыхание застыло, как лёд. Весь мир перед ней был как выцветший акварельный рисунок — серый, размытный, лишённый чёткости. Ветер приносил запах сырости и земли, а среди этого царства холодной тишины она почувствовала, как воздух слегка острит её кожу, проникает в каждый порыв, словно ожидая её реакции.       Она сделала шаг. Вдали, между деревьями, едва различимый контур леса, который, казалось, стоял на страже, готовый поглотить её, если она сделает неправильный выбор.       Гермиона осматривалась, чувствуя, как её волосы колышутся на ветру. Она была одна. Весь мир вокруг неё не был таким, каким она его помнила.       На мгновение ей захотелось вернуться в дом, закрыться от этой бездны, но она сжала пальцы на ремне сумки и шагнула вперёд. Лес был её единственным ориентиром. Она заметила, что растения вокруг неё начинали дрожать, будто от какой-то невидимой силы.       Деревья стояли молчаливыми стражами в этом мире. Их тонкие ветви касались неба, обвивая воздух, как запутанные сети, готовые поглотить всё, что попыталось бы покинуть их пределы. Туман полз по земле, скрывая её шаги, как будто сам воздух пытался стереть её следы. Ткань её одежды была едва заметна на фоне серой палитры, как частичка этой безжалостной природы, которая стремилась поглотить всё вокруг.       В её глазах отразилась искра решимости. Это место было забытым, но оно оставило её с ощущением, что есть кто-то, кто ждёт её, кто всё ещё надеется на её присутствие в этом мире. Но что это за место? И кто тот человек, который ушёл, оставив следы, в которых она так отчаянно пыталась найти ответы?       Её шаги не были быстрыми. Она двигалась в сторону леса, куда вела узкая тропинка, скрытая мраком и туманом. В её сердце горело чувство одиночества, но также и странная уверенность, что её путешествие только начиналось.       Гермиона шла по лесу, пытаясь сосредоточиться, но её мысли путались в голове, как осенний ветер, что носит листву без цели. Вдруг, в полной тишине, когда её шаги ещё не успели рассеяться в тумане, раздался знакомый голос. Она резко остановилась, и её сердце сделало прыжок. Тот голос, смешанный с иронией и игривостью, был для неё слишком узнаваемым.       — Не думал, что ты ранняя пташка, — произнёс он, и она почувствовала, как его слова соскальзывают по её коже, как лёгкие тени. Гермиона замерла, но уже в следующую секунду развернулась. И перед ней стоял он — Драко Малфой, с тем самым выражением на лице, будто весь мир для него был игрушкой. Он стоял расслабленно, одной рукой закинув в карман штанов, другая небрежно болталась вдоль тела. Его взгляд был насмешливым, взглядом человека, который всегда знал, что произойдёт.       Её сердце учащенно забилось, но Гермиона постаралась взять себя в руки, хотя всё внутри неё пульсировало в ритме неведомого, но напряжённого чувства.       — Далеко собралась? — спросил он, его губы медленно растянулись в улыбке, с такой лёгкостью, что казалось, будто мир был вокруг него и только ему принадлежал.       Гермиона вздохнула, пытаясь справиться с тем, что его присутствие вызывало в её груди. Он продолжал смотреть на неё с этим дерзким, почти проказливым взглядом, и она не могла не заметить, как на его лице играла эта зловещая улыбка.       — Я искала тебя, — сказала она, голос её едва не сорвался. Она отыскала в себе немного силы, чтобы произнести эти слова спокойно, но было что-то в этом признании, что заставляло её чувствовать себя уязвимой. — Думала, ты оставил меня.       Драко не сразу ответил. Он подошёл шаг вперёд, опустив взгляд и, щёлкнув её по носу с едва заметным жестом, словно это было самой обычной игрой. Его глаза блеснули с дерзким огоньком, когда он поднял взгляд на неё.       — Нет, милая, — произнёс он, с такой уверенностью, что его слова звучали как заклинание, которым она не могла сопротивляться. — Тебя оставить меня даже сам Сатана не заставит.       Гермиона заметила его, ещё прежде чем фигура полностью вышла из тумана. Он стоял в нескольких шагах от неё, как тень, растворяющаяся в сером утре, но всё равно выделяясь среди этой пустоты.       Его ноги, плотно обтянутые в черные, почти потерявшие форму штаны, были заправлены в тяжёлые, грязные берцы. Каждая складка материала, каждый след на коже казались вызовом всему этому разрушению, словно он, как и всё вокруг, был частью этого беспорядка, но с тем отличием, что в нём была сила не поддаваться. Слишком уверенный шаг, который оставлял свои следы в грязи, не считая их временными.       От его берцев вверх тянулась изношенная ткань штанов, которая задела пару колючих кустов, растущих рядом. Штаны были натёрты в нескольких местах, но они всё равно сохраняли строгий, почти чётко выверенный вид, как если бы даже в этой пыли и в грязи его нельзя было разглядеть, как простого мальчишку из разорённой семьи. Каждое движение было размеренным, с тем же спокойствием, которое отражало что-то гораздо более глубокое и неуловимое.       Его кофта — тёмно-серого цвета, облегающая, с длинными рукавами, аккуратно прилегавшими к его запястьям, была далеко не тем, к чему она привыкла. Эта кофта не была знакомой школьной рубашкой, не носила на себе старые пятна и потёртости от дней, проведённых в Хогвартсе. Это был не тот мальчик, с которым она познакомилась в школе.       Его фигура в этом новом наряде казалась абсолютно неуместной среди разрушений — она была слишком чёткой, слишком точной. Его линии были не сшиты в узор старых воспоминаний.       Ткань кофты прилегала к его телу, подчёркивая его фигуру, а неглубокий V-образный вырез в районе шеи, казалось, искал в её взгляде ответы. Он знал, как играть с её вниманием. Даже в этом мире, полном разрухи, его внутренний стиль оставался несломленным.       Что-то в его внешности, что-то в этом новом образе, показывало, как сильно изменился он. Но, несмотря на новую кофта, даже несмотря на испачканные берцы, что так сильно контрастировали с его прошлым, он оставался тем же Драко Малфоем. Его взгляд, казавшийся ещё более хищным, чем когда-либо, ловил её взгляд, и она чувствовала, как его силуэт начинает сжимать её мир, заполняя его неумолимой, вызывающей силой.       Всё в нём словно воплощало хаос — и разрушение, и контроль одновременно. Когда она смотрела на него, в её голове было ощущение, что на неё смотрит не просто парень, с которым она враждовала, а человек, который был частью того мира, что теперь рушился, и он, как никто другой, знал, как оставаться на его обломках.       Гермиона почувствовала, как её сердце учащённо забилось, когда она подняла глаза и встретилась с его взглядом. Он стоял перед ней, и его взгляд был настолько проницательным, что она мгновенно ощутила, как её лицо заливает волна тепла. Он не отводил глаз, не убегал от её взгляда. Он просто смотрел, и в этом взгляде было нечто такое, что заставляло её теряться.       Она пыталась найти что-то, чтобы сказать. Что-то, что вырвалось бы из неё, чтобы разорвать эту тянущуюся паузу, но слова приходили не совсем те. И вот тогда она, совершенно не подумав, вырвалась:       — Как твоя рана?       Малфой сначала замер, словно не сразу понимая, что она имела в виду. Его глаза на мгновение расширились, и он слегка наклонил голову, как будто искал скрытый смысл в её словах. Но потом его выражение стало более спокойным, и на его губах появилась та самая ухмылка — издевающаяся, дерзкая, но с лёгким оттенком странного интереса.       — Всё в порядке, — ответил он коротко, как если бы это была всего лишь формальность.       И вот тут, в тишине, Гермиона почувствовала, как её смущение расползается по всему телу. Это молчание… Оно тянулось между ними, как невидимая нить, заставляя её нервничать. Она пыталась не смотреть ему в глаза, пытаясь скрыть все те воспоминания, что возникли в её голове. Он был там, снова перед ней, в той самой обстановке, когда все было по-другому, когда их тела пересеклись в страстном порыве, а в её памяти теперь остались только образы — его без кофты, его дыхание, его руки, его взгляд, что буквально сжигал её в ту ночь.       Она резко отмахнулась от этих мыслей, как будто могла прогнать их одним движением руки, но это лишь сделало её ещё более неловкой. Она не могла отделаться от ощущения, как это всё возвращается — его прикосновения, его запах, его тепло.       Но как только её глаза снова встретились с его взглядом, она почувствовала, как её щеки заливаются краской. Он продолжал смотреть на неё, его глаза не сдвигались, и эта проникающая сила его взгляда будто заставляла её быть уязвимой, как никогда. Она не могла скрыться, она не могла спрятаться от того, что он видит.       Драко, кажется, заметил её замешательство, потому что его ухмылка стала чуть более заметной, а взгляд, в который она так явно пряталась, стал ещё более пристальным. Он всматривался в неё, изучал её лицо, как если бы оно было загадкой, которую он уже знал, но всё равно пытался разгадать.       Гермиона чувствовала себя так, будто её собственное тело предавало её. Она сама не могла скрыться от него. И теперь, когда её нервы окончательно были на пределе, её голос, едва слышно, вырвался, бессознательно пытаясь облегчить момент:       — Ты... Ты не мог бы просто не смотреть на меня так? — слова прозвучали нервно, с лёгким тоном обиды.       Малфой всё ещё молчал. Он не сводил с неё взгляда, как будто оценивал её реакцию, его губы криво изогнулись в усмешке, которая в этом мгновении казалась совсем не забавной. Он медленно шагнул ближе, так что теперь его тень легла прямо на её лицо, затмив утренний свет.       — Ты всё ещё не привыкла, Грейнджер? — его голос был мягким, почти ироничным, но в нём сквозил тот же скрытый интерес, что когда-то так долго держал её в напряжении.       Гермиона снова сглотнула, пытаясь скрыть эмоции, и её глаза в последний раз мельком взглянули на его лицо. Но уже было поздно. Всё это — его присутствие, его взгляд, его неумолимое внимание — стало неотъемлемой частью того момента.       Гермиона чувствовала, как её грудь сжимается от его присутствия, словно вся атмосфера вокруг них стала насыщенной, накаляющейся. Его взгляд неотступно следил за каждым её движением, за каждым вздохом, и чем больше она пыталась скрыться, тем труднее становилось сопротивляться его воздействию.       И вот, словно он мог читать её мысли, Драко сделал шаг вперёд. Она заметила, как его лицо медленно приближалось, его дыхание стало тёплым и близким. Он наклонился, его губы оказались так близко к её, что каждый его выдох был ощутим на её коже. Он произнёс, едва ли не с улыбкой:       — Какие же грязные мысли посещают твою светлую голову, любовь моя?       Эти слова, его тихий голос, прошедший сквозь её нервы, поразили её. Мгновенно её щеки вспыхнули, как если бы огонь пробежал по её телу. В голове мелькали сцены их ночи, прикосновения, слова, взгляды — и она не могла больше сдержаться от смущения.       Вся её нервозность вырвалась наружу, и она сделала резкий шаг назад, пытаясь уйти от этого давления его взгляда и дыхания.       В этот момент она ударилась головой об дерево — тупой, болезненный удар, что заставил её слегка пошатнуться, а потом остановиться, как в ступоре, осознав, насколько глупо это выглядело. Она стояла, словно застигнутая врасплох, её лицо было красным от смущения, а глаза, прикрытые от стыда, стремились куда угодно, только не в его сторону.       Драко смотрел на неё, и вместо того чтобы сдерживать смех, он просто не мог удержаться. Его смех был громким, искренним, звенящим — он даже не пытался скрывать веселье. Это было так… странно, так нелепо. Он не знал, что ожидать, но точно не это. И вот, стоя перед ней, он накинул на её шею рваный зелёный шарф.       — Думаю, он тебе пригодится, — его слова были полны насмешки и лёгкой издёвки. — Знаю, ты бы предпочла красно-золотой оттенок, но что поделаешь.       Шарф был явно подержанный — края изношены, ткань потерта, но он был тёплым, с запахом свежего воздуха, что Драко принёс с собой, блуждая по разрушенному дому и окрестностям. Это не было предметом роскоши, но в этом жесте было что-то личное, что-то символичное — как будто он хотел окружить её чем-то знакомым, чем-то «своим», пусть даже это было таким простым и странным подарком.       Гермиона замерла, чувствуя, как его пальцы сжали конец шарфа, обвивая её шею. Смущение, растерянность, странное ощущение близости — всё смешивалось в её груди.       Она не могла оторваться от его взгляда, который сейчас был намного мягче, чем она ожидала. Он не был так высокомерен, как раньше.       Снова не зная, как реагировать, Гермиона тихо выдохнула, почувствовав, как сердце колотится в её груди. Она не могла понять, что именно между ними происходило, но её тело реагировало на каждое его движение, каждый взгляд.       Гермиона почувствовала, как её дыхание становится быстрее, как её грудь сжимается от странного ощущения, когда Драко подошёл так близко. Его взгляд снова был сосредоточен на ней, его глаза блестели, и она, как обычно, почувствовала себя незащищённой под этим вниманием. Это было слишком знакомо, слишком давяще.       Она решила, что не собирается поддаваться. Слишком много всего происходило между ними, чтобы снова стать уязвимой. Отметив этот момент, она подняла подбородок, твёрдо и решительно посмотрела на него и сказала:       — Не думай, что всё, что было между нами, что-нибудь значит.       Гермиона ожидала увидеть его реакцию, но он не отреагировал так, как она думала. Он просто наклонился чуть ближе, так близко, что она чувствовала, как его дыхание ласкает её кожу. Драко лёгким движением пальца коснулся её губ, а потом, словно игнорируя её слова, вырисовал на её губах фантомную улыбку. Всё происходило настолько тихо, что её сердце начало биться всё быстрее, а мысли путались, не успевая следовать за его движениями.       — Разумеется, — ответил он, но его голос был полон ехидной лёгкости, как будто её слова не имели значения.       Гермиона отвернулась, надеясь, что таким образом она всё закончит, но его голос снова шепнул, почти ласково, в её ухо:       — Но мне нравится, когда ты злишься, Грейнджер. Одного твоего взгляда достаточно для того, чтобы я начал хотеть чего-то большего. Иногда мне кажется, что ты бесконечная. И это возбуждает намного больше, чем любая другая форма прелюдии.       Гермиона почувствовала, как её руки мгновенно напряглись, а лицо покраснело. Слова пробудили в ней такой бурный поток эмоций, что ей было тяжело дышать. Она вскрикнула, как будто его слова были ударом, и, не думая, стремительно повернулась и побежала в сторону разрушенного дома, чтобы скрыться от него.       Её сердце колотилось, а внутренний мир был полон противоречий, которые она не могла развеять. В голове мелькали его слова, его взгляд, то, как он касался её, и теперь она бежала, как будто пытаясь убежать от самих себя.       Драко, не теряя времени, догнал её одним быстрым шагом, и, слегка схватив за плечо, остановил её.       — Нам в другую сторону, — сказал он твёрдо, будто эта информация не подлежала сомнению. — Нужно убираться подальше. Я думаю, нам стоит найти Каминную сеть, чтобы перебраться в другую страну.       Гермиона, запыхавшаяся и сжимающая кулаки, тяжело вздохнула, но не смогла скрыть того, что в её душе сейчас было важнее. Её мысли вернулись к тем, кого они оставили позади.       — Нет, нам нужно найти Гарри, Пэнси и Джинни, — произнесла она, её голос был решительным, несмотря на смятение. — А ещё мы не можем оставить Рона. Мы не можем его бросить.       Драко остановился и взглянул на Гермиону с выражением, которое нельзя было спутать с чем-то другим — полным раздражения и решимости. Его слова были как ледяной нож, пробивающий туман:       — Это исключено. — Он подчёркнуто растянул фразу, точно добавляя весу своим словам, — Мы не собираемся копать парные могилы, не для тебя, не для меня.       Слово «парные» соскользнуло с его губ, как яд, заставив Гермиону мгновенно замереть. Это было так холодно, так жестоко, что в её груди что-то сжалось. Её взгляд на мгновение стал острым, как лезвие, но она тут же почувствовала, как её эмоции зажаты в тугой хватке. Не было времени для оправданий, не было пространства для слабости. Это было просто… невозможно.       — Ты не можешь так просто это решить! — вырвалось у неё, но его взгляд, его спокойствие, заставили её утихомириться. Он не шевелился, не сбивался с темпа. Его руки уверенно потянули её в сторону, увлекая за собой.       — Поттер, Пэнси, Уизлетта и Вислый сами нас найдут. Поттер с Уизлеттой вытащат Рыжего и будут искать нас где-нибудь... в Румынии, может, что скажешь, дорогая? Или, может, ты хочешь в другую страну? Я не против. Как насчёт России? Там смертельные холода. Или в Австралию, к твоим родителям? Я готов познакомиться с твоим отцом.       Гермиона замолчала на мгновение, удивлённо уставившись на него. Эти слова были не просто шуткой. Он говорил это спокойно, уверенно, как будто решения уже приняты, как будто на этом всё и закончится. Он снова вытягивал её в сторону, несмотря на её протесты.       — Мы должны найти их, — голос Гермионы был твёрдым, как сталь. — Без них я не двигаюсь.       Но её слова повисли в воздухе, когда перед ними вдруг прорезал серебристый луч света. Патронус оленя мчался, будто с неба, и, словно материальное существо, остановился прямо у её ног. Гарри. Голос его прозвучал, тёплый и знакомый, как нечто, что пробуждает воспоминания:       — Гермиона, мы живы. Выдвигаемся в сторону разрушенного Хогвартса. Я буду ждать тебя там. Прости, что всё так обернулось, я хочу всё исправить между нами.       Словно тяжёлый груз, упавший с её плеч, Гермиона слабо вздохнула, освобождаясь от напряжения. Она шагнула вперёд, её лицо расслабилось, она уже знала, что должна сделать. Всё стало на свои места. Это был тот момент, которого она так ждала. Он был жив, и всё, что ей оставалось, — это пойти к нему.       Но Драко, наблюдавший за этим сценарием, не смог скрыть своего раздражения. Он не мог быть не замеченным, не мог забыть, как это раздражающее чувство снова заполняло его грудь. Всё его тело напряглось, будто застрявший в воздухе заряд, готовый разорвать его изнутри. Этот чёртов олень, который олицетворял самого Гарри Поттера, и всё, что было связано с ним… это было слишком.       Губы его сжались в тонкую линию, и зубы начали скрипеть, в груди поднималась волна ярости. Он хотел стереть его с лица земли, не допуская, чтобы тот стоял в этом моменте. Поттер. Поттер, который всегда оказывался на его пути, всегда был там, где он не мог быть.       Гермиона, не заметив его внутренней бури, с облегчением выдохнула, её взгляд потеплел, когда она шагнула в сторону тающего Патронуса. Она была готова идти. Она ждала этих слов. Теперь всё было проще.       — Видишь? — её голос был почти тихим, убаюкивающим, как тёплый дождь, который возвращает на землю. — Они живы, Драко. Пойдем. Они ждут нас.       Но он лишь стоял, наблюдая за тем, как она движется. Его взгляд был полон напряжения и неизбежности. Он не мог позволить себе быть слабым, не мог уступить этому чувству. Всё внутри него, каждый нерв, заставлял его испытывать противоречивые эмоции. Она шла, а он остался, не зная, как сделать следующий шаг.       Гермиона почти не заметила, как её шаги стали более уверенными, словно она уже достигла того долгожданного момента, когда её встречают. Она шла, не оборачиваясь, наслаждаясь ощущением, что все встало на свои места, что всё будет хорошо. Но вдруг — резкий звук, разрывший тишину ночи, и под ногами что-то скользкое, словно влажная трава, встретили её с ударом.       В этот момент перед ней появился тот самый силуэт — шатен, чьи глаза пылали яростью, как два угля в темной ночи. Он вдруг выскочил из кустов, схватив её за плечи, намереваясь подтянуть к себе, когда она ещё не успела осознать, что происходит. Всё случилось так быстро. Она едва успела вздохнуть, а его рука уже тянулась к её шее, его лицо было наполнено холодной решимостью, его губы искривились в жёсткой усмешке.       — Я сказал — на землю! — с яростью выпалил он, почти не давая ей времени на реакцию. Его голос был полон угрозы, а его тело наклонялось к ней, готовое заставить её упасть. Силы его хватало, и в следующее мгновение её тело уже казалось совершенно неподготовленным к его нападению.       Гермиона, охваченная страхом, инстинктивно отступила назад, пытаясь вырваться из его хватки. Но всё что ей оставалось — это остаться на ногах, хотя сама она почувствовала, как её сердце сжалось от страха. Он поднял руку, и её взгляд метнулся на его жест, собираясь нанести последний удар, который оставит её беспомощной.       Но вдруг, прежде чем его рука успела коснуться её, раздался резкий звук — как будто что-то тяжёлое пронзило тишину. В следующее мгновение его тело сотряс мощный удар, и он рухнул, как тростник, под действием силы, с которой Драко Малфой, не раздумывая, нанёс удар по его челюсти.       Удар был такой силой, что парень с грохотом отлетел назад, его нос, хрустнув, разрушился, и кровь, яркая и горячая, забрызгала землю. Он упал на колени, хватая воздух, а его тело сжалось от боли, когда он попытался подняться. Малфой стоял напротив, с гневом в глазах, но без какого-либо сомнения. Он был быстрым и точным, как всегда.       Гермиона едва сдерживала дыхание, её пальцы всё ещё дрожали от волнения. Она слегка подалась вперёд, стараясь не показывать страх, но, несмотря на внешний холод, её лицо было бледным от пережитого. Она не могла не заметить, как её сердце теперь колотилось быстрее, как она переживала все эти секунды напряжения. Сдерживая дрожь в голосе, она, наконец, сказала:       — Драко... Мы должны идти. Ты победил его, давай... давай уходим отсюда.       Но он всё ещё стоял, взгляд его был прикован к земле, где лежал его противник, словно, не замечая её слов. Он почувствовал горечь от собственного поступка, несмотря на всю ярость, которую пережил, и в какой-то момент ему показалось, что он просто не может сделать следующий шаг.       Гермиона всё ещё не могла осознать, что произошло, когда, находясь под ударом этого нападающего, она вдруг увидела, как Драко с неумолимой решимостью нанес удар. Шатен, чей взгляд был ранее полон ярости, взорвался от боли, и, как в замедленной съёмке, он отлетел в сторону. Его тело соскользнуло по влажной земле, и он упал на колени, хватая воздух, пытаясь прийти в себя от болезненного удара.       Но ещё больше её поразил момент, когда парень поднял голову, его глаза — наполненные не столько болью, сколько удивлением, — с широко раскрытыми зрачками встретились с тем, кого он, казалось бы, едва знал. Он скривился, чувствуя, как кровь стремительно хлынула из разбитого носа, и отчаянно сжал руку, пытаясь хоть как-то остановить кровотечение. Лицо его скривилось от боли, а губы зашипели в беспокойстве, когда он замер, словно всё вокруг замерло в этот момент.       — Малфой? — его голос был напряжённым, почти шёпотом, как будто он не мог поверить в то, что происходит. Он с трудом поднял взгляд, ещё не осознавая, кто стоит перед ним, в свете утреннего сияния, окружённый туманом и запахом сыроежек. Глаза Теодора расширились от неожиданности, а дыхание стало тяжёлым, когда он пытался разгадать, что происходит. Кровь по-прежнему лилась, и он сжал кулак, пытаясь хоть как-то держать в себе этот адский поток.       Драко стоял, стиснув челюсти до хруста. Он не торопился приближаться к парню, но взгляд его был твёрд, а глаза уже не содержали ни малейшего сомнения. Его кулак был крепко сжат, его руки держали напряжение, что-то дикое, словно перехватывающее дыхание. Он прищурил глаза, не собираясь отводить взгляд от парня, но внутри его груди что-то сжалось. Это был тот самый момент, который он точно знал: он не мог просто так уйти. Он знал этого парня, знал давно, с самого детства, и теперь всё казалось таким липким.       Гермиона почувствовала, как Драко слегка напряжённо сжал её руку, словно, не позволяя ей двигаться. Она вглядывалась в него, стараясь понять, что происходит, когда его взгляд, оставшись жёстким, вдруг изменился. Он замер, а его тело как будто приобрело новый, более твердой смысл, пока его лицо не стало более холодным, более сдержанным.       Он знал, кто перед ним.       Теодор Нотт.       Парень, который когда-то был рядом, но теперь оказался в другом свете. В свете боли, сдерживаемой кровью, разливающейся на землю, и с таким отчаянным выражением на лице, что даже те, кто знал его лучше, могли не узнать его в этом состоянии.       — Ты… ты... — Теодор пытался что-то сказать, но слова не слагались. Его дыхание стало резким, и он сжал кулак ещё сильнее, ощущая, как кровь продолжала литься. Его взгляд был всё ещё наполнен удивлением, словно он был на грани того, чтобы понять, что именно только что произошло, и кто стал его причиной.       Малфой, казалось, не слышал его слов. Он только сжимал ладонь в кулак так, что костяшки побелели, а из его глаз не исчезал тот взгляд, который когда-то был направлен на знакомых, но теперь был пуст и проницателен. Этот взгляд мог убить, но он не спешил это делать. Внутри Драко что-то переломилось, и его взгляд был охвачен не гневом, а каким-то странным, почти неудержимым спокойствием.       Он не хотел бы здесь стоять, не хотел бы видеть Нотта в этом состоянии, но Гермиона, стоящая рядом, с её крепкой рукой, сжимавшей его, казалась ему символом того, что он был обязан это сделать.       Он должен был это пережить, чтобы быть с ней.       Теодор снова попытался подняться, но его тело, казалось, не слушалось. В его глазах была беспомощность, отчаяние — всё то, что он мог выразить, но больше ничего. Он вновь и вновь пытался стереть кровь с носа, но она текла, как река, не желая останавливаться.       — Не смей прикасаться к ней, — пробормотал Малфой, чуть сдвигаясь, не выпуская Гермиону из своей хватки, и взгляд его стал более отчужденным, почти клиническим.       Но, несмотря на свои слова, он продолжал стоять, глядя в Нотта так, как будто пытался вытащить из этого столкновения смысл.       Гермиона, почти не осознавая, как её тело напряглось, сделала шаг вперёд, её взгляд скользнул по лицу парня, и что-то внутри неё сжалось. Он был ей знаком…его глаза, лицо, всё это. Он был тем, кто стоял рядом с Малфоем в школе, одним из тех, кто всегда был рядом с ним, словно тень. Теодор Нотт. Она никогда не забывала тех, кто оставался в памяти, особенно когда эти лица были столь яркими.       Нотт, с его самоуверенной, порой даже жестокой улыбкой, всегда был таким близким, таким знакомым, но теперь, перед ней, он был чем-то новым, чем-то разрушенным. Его привычная уверенность была сбита ударом, и, казалось, он не знал, как реагировать на это столкновение. Но как бы он не старался подавить боль, её глаза вдруг поймали всё, и каждое изменение в выражении его лица стало ясным.       — Нотт? — выдохнула она, её голос был полон удивления. Она не могла поверить в это.       То лицо, которое она когда-то видела среди смеха и язвительных комментариев, сейчас было покрыто грязью и кровью, и в этом лице, в его глазах, она всё равно могла разглядеть того самого Теодора, который когда-то был близким другом Драко, тем, кто стоял рядом с ним в тени всех событий.       Теодор поднял голову, и их взгляды встретились. Он всматривался в её лицо, и в его глазах появилось некоторое недоумение, когда он начал осознавать, кто стоит перед ним.       Его взгляд был всё ещё немного размытым, неясным от боли и ярости, но, когда он присмотрелся, его лицо словно прояснилось.       Он узнал её.       — Ого. — он произнёс это с оттенком удивления и даже лёгкой насмешки, глаза прищурились, и он попробовал вытереть кровь с носа, но лишь размазал её вновь по коже. — Малфой и Гриффиндор-Лали. Кто бы мог подумать?       Его слова были едкими, но в них не было настоящей злости. Это была та самая насмешка, которая всегда сопровождала его разговоры, та самая, которую он использовал, чтобы скрыть любую уязвимость. В его словах было что-то знакомое, ностальгическое для Гермионы, словно она вернулась в те дни, когда они сражались друг против друга, в школьных коридорах, когда он, как и другие, пытался занять место, скрывающее страх за насмешками.       Её сердце вдруг застучало быстрее, но она не отступила. Она знала, что эти слова — не столько для неё, сколько для Драко. Нотт не верил в то, что перед ним. Он не мог поверить, что Малфой и Грейнджер могут быть рядом, так близко.       Драко не отреагировал на его слова. Он стоял с каменным лицом, прижимая её руку сильнее, будто пытаясь удержать её от того, чтобы она не сделала шаг к этому миру, который был таким чужим им обоим. В его глазах мелькала тень того, что они когда-то знали, но это было настолько далёким и неизведанным, что он не знал, как с этим справиться.       Гермиона, заметив, как его рука продолжает сжимать её, почувствовала, как она снова отошла от боли, отвлеклась от прошлого. Она посмотрела на Нотта, который сжимал нос и продолжал смотреть на неё, и теперь её голос стал ровным, без страха:       — Ты был всегда рядом с ним, Нотт, — сказала она тихо, но так, чтобы он услышал. — Мы все были когда-то на одной стороне, но что случилось с тобой?       Её вопрос повис в воздухе.       Глаза Тео расширились, словно сам призрак обратился к нему, и Нотт, всё ещё пытаясь держать контроль, немного опустил голову. Его лицо снова скривилось, но его глаза затуманились.       Находясь на коленях, он продолжал тяжело дышать, его грудь поднималась и опускалась, в то время как кровь, капая, оставляла пятна на земле, буквально впитывая.       Он стиснул зубы, пытаясь удержаться, но его лицо, всё ещё иссечённое кровью и побоями, было переполнено яростью и вопросами. Он не мог поверить, что оказался в этой ситуации, что всё дошло до такого.       Его глаза не отрывались от Драко. Он знал, кто был перед ним. Знал, что это тот, кто был с ним, на той же стороне, в школе, в битвах, в играх судьбы. Но всё изменилось. Он смотрел на Малфоя, пытаясь подавить ярость, и его взгляд стал гипнотизирующим. Он не мог отвести его, ощущая, как их глаза начинают жечь друг друга, не давая ни шанса отвлечься.       Теодор открыл рот, чтобы что-то сказать, но Драко рявкнул, перебивая его:       — Закрой рот, Нотт! — его голос был резким, как нож, отрезавший все попытки продолжить разговор. Он не собирался позволить этому продолжаться. Каждое слово Теодора было, как вызов, который Драко не мог принять. Он стиснул кулаки, лицо его побелело от напряжения. В его глазах вспыхнуло что-то безжалостное, не уступающее ни малейшей слабости. Он был готов что угодно сделать, лишь бы эта ситуация закончилась.       Теодор, не ожидав такого резкого ответа, почувствовал, как его внутренний мир сжимается, но взгляд оставался тем же — зацепленным, словно цепь, что соединяла его с Малфоем. Он всё ещё стоял на коленях, но его гордость не дала ему упасть. Он продолжал смотреть в глаза Драко, гипнотизируя его взглядом, как будто надеясь на ответ — даже если этот ответ будет жестоким.       И Драко ответил ему взглядом, полным отчуждения, полным всего того, что они оба пережили, и того, чего они не смогли пережить вместе. Это был не просто взгляд. Это было как столкновение двух миров — каждого с их болью, их страхами и жаждой мести. Драко тяжело дышал, его грудь поднималась и опускалась, но он не отводил взгляда от Нотта, и его глаза были так же полны чего-то, что могло бы уничтожить того, кто стоял перед ним.       Молчанье тянулось, будто время замерло, а их взгляды не сходились, словно они сражались, но без слов. Молчаливое противостояние, где каждый из них знал, что это не просто обмен взглядами — это был долгий путь через годы, который привел их сюда. И даже в этом состоянии, с разбитым лицом и болью, Теодор продолжал смотреть в глаза Малфою, и его глаза горели, несмотря на кровь и унижение.       Но именно в этот момент что-то внутри Драко сломалось. Тот холодный, расчетливый взгляд, который он носил годами, вдруг стал более уязвимым, более человеческим. Он тяжело выдохнул, его взгляд стал чуть мягче, но не потерял своей силы.       — Я сказал, закрой рот, Нотт, — повторил он, но на этот раз его голос стал тише, будто он понимал, что всё это не имело смысла.       Теодор, продолжая сидеть на коленях, устал, но несмотря на свою боль и уязвимость, не мог не усмехнуться. В его глазах блеснуло что-то едкое, как всегда, когда он пытался скрыть свою слабость за маской, за насмешкой, хотя внутри его всё ещё бурлило. Он подавал её с трудом, но всё же это делал.       Гермиона, стоявшая рядом с Драко, почувствовала, как её сердце сжалось, когда она поняла, что сейчас её слова могут сделать разницу. Без колебаний она опустилась на колени перед Теодором, её лицо было серьёзным, но в нём сквозила тревога и забота.       — Ты один? — её голос был мягким, но в нём было что-то уверенное, что напоминало ей, что она могла быть здесь не просто как наблюдатель, а как тот, кто может помочь. Она взглянула в его усталые глаза. — Тебе нужна помощь?       Теодор почувствовал, как его сердце, несмотря на кровь и боль, замерло на миг. Он был в таком состоянии, что не знал, что ответить. Но всё-таки из себя выдавил слабую улыбку, его губы чуть дрожали, когда он произнёс:       — Да, Гермиона, мне нужна помощь, — его голос был тихим, и в нём слышалась тонкая нотка чего-то, что обычно он никогда не показывал. В тот момент он выглядел почти уязвимым, почти человеческим, несмотря на все свои маски и жестокие слова.       В тот момент, когда Теодор, с каким-то странным выражением на лице, выдавил из себя эти слова, что-то внутри Драко сжалось, и его глаза засияли жестокой яростью. Он чувствовал, как его грудь сжалась от гнева, как этот момент, эта слабость Нотта, его нахальная усмешка, всё это заставляло его внутренности переворачиваться. Его тело было наполнено жаждой мести, и, не сдержавшись, он сделал шаг вперёд. Его рука сжала кулак, а его глаза сузились, как у хищника, готового рвануть на жертву.       Драко мог бы не колебаться.       Он мог бы разбить этот насмешливый взгляд Нотта, вырвать его из этих униженных колен и заставить его почувствовать всю боль, которую тот причинил. Но он был на грани — грани между гневом и контролем. Рука его поднималась, и взгляд был сосредоточен на цели, на этом лицемерном выражении, которое Теодор пытался удержать.       И вот, на этом пороге, когда его рука уже была в движении, когда воздух буквально вибрировал от его напряжения, перед ним вдруг появилась ладонь Гермионы. Это было так неожиданно, так тихо и уверенно, что Малфой не успел даже понять, что произошло.             Ладонь её пронеслась в воздухе, мягко, но твёрдо останавливая его. Он замер, словно попал в ловушку, и его взгляд был прикован больше не к Нотту, а к её руке. Она не была агрессивной, её пальцы не сжимались, но они несли в себе тот же немалый вес, что и её слова.       Её взгляд, тем временем, оставался устремлённым в глаза Теодора. Она не боялась его.       Она не боялась того, что он мог бы ответить. Она смотрела в его глаза, и в них не было того ужаса, который мог бы быть у других, не было осуждения. В её взгляде была спокойная решимость, желание понять, что происходит.       Драко остановился, его рука зависла в воздухе, и его дыхание стало тяжёлым. Он снова взглянул на её ладонь, почувствовав, как всё внутри его взрывается. Эта жесткая сдержанность, эта уверенность, с которой она ему сказала — «Ты один?», — всё это заставляло его волю дрожать. Он не мог продолжать. Он не мог сделать этого, несмотря на всё, что кипело в нём.       Теодор, сидящий перед ними, снова почувствовал, как его взгляд становится напряжённым, как этот момент нависает над ними всеми. Он мог заметить, как пространство между Драко и Гермионой наполнилось невидимой, но ощутимой силой. Он почувствовал этот момент как нечто более глубокое, чем просто их ссора. Это было столкновение не только их судеб, но и двух совершенно разных миров — мира мести и гнева и мира, который, несмотря на всё, стремился к исцелению и пониманию.       И в этот момент, когда всё вокруг словно остановилось, Гермиона произнесла, не отрывая взгляда от Теодора:       — Ты не один, Теодор. Мы все можем тебе помочь.       Её слова врезались в воздух, оставляя ощущение чего-то неопределённого, но очень важного.       Теодор, сидя на коленях, с тяжёлым дыханием, перевёл взгляд с Малфоя, который всё ещё стоял с кулаком, готовым нанести удар, на Грейнджер. Его глаза были тяжёлыми, полными усталости и боли, и теперь, когда всё вокруг замерло, он не мог не заметить, как её присутствие стало чем-то совершенно другим. Она была не как остальные. Не как те, кто его осуждал. Она была спокойна, но решительна, её взгляд был не пустым, а полным какой-то искренней заботы. И в тот момент, как он почувствовал, как его собственная ярость начинает утихать, его взгляд стал более ясным.       Он медленно поднял голову, и его взгляд скользнул к её лицу, сначала оценивающе, затем с каким-то внутренним признанием. Он заметил в её глазах не столько сострадание, сколько некую твёрдость. Это было не просто обещание помощи — это была неотвратимая реальность, с которой он столкнулся.       Его губы сжались в тонкую линию, но через какое-то время, когда напряжение спало, он безэмоционально кивнул. Этот жест был таким же неприметным, как и его голос, когда он проговорил:       — Да, пожалуйста…       Его слова были тихими, но в них была заключена вся тяжесть этого момента — просьба, которую он едва мог себе позволить. В них не было гордости, не было старого презрения, которое он всегда скрывал за своей маской. Сейчас, перед ней, перед Гермионой, он был просто человеком, отчаявшимся, уставшим и нуждавшимся в поддержке.       Малфой наконец понял, что остановка — это не просто отказ от мести. Это был шаг в сторону, от той линии, которая разделяла их когда-то, и теперь он видел, как Гермиона не просто помогала Нотту, а открывала перед ним ту самую дверь, за которой был шанс на другое будущее.       Драко усмехнулся и сделал шаг назад. Его лицо стало более спокойным, но в глазах всё ещё играла та же дикая искра. Он почувствовал облегчение, но оно было не от того, что ситуация разрешилась, а от того, что Гермиона всё-таки не позволила ему сделать шаг вперёд. Он немного отстранился от всей этой сцены, как будто не хотел больше участвовать в диалоге. Его губы криво изогнулись, когда он спокойно сказал:       — Ужасно мило с вашей стороны, Грейнджер, но я тут совершенно лишний, как всегда.       Он убрал руки в карманы, его взгляд стал более отстранённым. Он явно был готов оставить это всё позади. Для него ситуация с Ноттом уже закончилась, и теперь было важно, чтобы они как-то двинулись дальше. Драко не смотрел на Теодора, его глаза были устремлены куда-то в пустоту, как будто он был уже в другом месте, в другой реальности.       Гермиона, не обращая внимания на усмешку Драко, опустилась перед Теодором и помогла ему подняться. Она почувствовала, как его тело дрожит от усталости и боли, но её рука была твёрдой, и её взгляд — полон решимости. Её голос был мягким, но твёрдым, когда она заговорила:       — Мы с Малфоем собираемся идти в сторону Хогвартса. Гарри будет ждать нас там. Нам не помешают лишние руки.       Её слова были как заключительный аккорд этого короткого и сложного столкновения. Она сказала всё ясно, без намёков на сомнения, как будто всё было уже решено. Она была готова идти, готова двигаться дальше. Но она не могла оставить Нотта в этой разрухе. Её взгляд был всё ещё на нём, хотя Драко уже стоял рядом, молчаливый, и не смотрел даже в его сторону.       Теодор, потирая шею и ощущая, как боль снова возвращается, тяжело вздохнул, но его глаза не могли скрыть того, что он знал. Он с трудом посмотрел на неё и заговорил, его голос был хриплым от напряжения:       — Это бессмысленно. Там всё в разрухе. Я сам только недавно сбежал оттуда. — Нотт сглотнул, глядя на неё, как будто пытаясь дать понять, что они не понимают всего масштаба того, что происходит. — Там всё в дементорах.       Он замолчал, смотря в глаза Гермионе, ожидая её реакции. Всё вокруг казалось таким чужим, таким нелепым. Теодор был не просто уставшим, он был потерянным. Он уже не был тем мальчишкой из школы, который мог бы метаться между выборами, он был одним из тех, кто только что пережил всё, что они — те, кто думал, что будут героями, никогда не могли бы понять.       Драко, стоя рядом, сжимая ладони в карманах, не сказал ни слова, но взгляд его был пронизан тем, что он считал истиной. Он поддержал слова Нотта, но не оттого, что разделял его мнения, а скорее потому, что в этом было нечто очевидное для него, нечто, что ему не стоило скрывать.       — Видишь, Грейнджер, — произнёс он, его голос был холодным и чётким, — Нет никакого смысла переться туда только потому, что Поттер нас об этом попросил. Мы все знаем, что это не то место, куда стоит идти.       Гермиона почувствовала, как гнев накатывает на неё, с каждым словом, что звучало в её голове. Всё это было не так, как она ожидала. Не так, как она планировала. В её груди рвалась боль, но была и решимость, она не могла и не хотела стоять на месте. Всё, что она пережила, всё, что они пережили, не могло закончиться этим. Нет, она не могла этого позволить.       Её глаза сверкнули, а когда она заговорила, её голос стал почти рычащим, полным боли и в то же время отчаянной решимости:       — Они нас ждут там, — её слова звучали, как крик в тёмном лесу. — Гарри, Пэнси, Джинни... Рон. Они там будут нас ждать, я никого не брошу. Ты либо со мной, либо я иду одна.       Она замолчала на секунду, её дыхание стало тяжёлым, как если бы она приняла непростое решение. Но её слова, как молния, разрубили тишину:       — Если ты хочешь помочь, так помоги. Найди мне лечебные травы, что я истратила на тебя. Я буду ждать в хижине. Вечером отправимся.       После этих слов она развернулась и направилась в сторону разрушенного дома, не оглядываясь. Её шаги были твёрдыми, каждое её движение было полным решимости. Она не позволяла себе больше сомневаться. В её голове было одно — она не собиралась оставлять никого.       Крикнув Нотту, не оборачиваясь, она выпалила:       — Помоги Малфою!       Теодор, наблюдавший за ней, почувствовал странное облегчение. Её слова были как последняя капля в океане его сомнений. Нотт наконец понял, кто перед ним стоял.       Драко, стоящий рядом, рыкнул, его губы скривились в неудовольствии, когда он услышал её слова, но он ничего не ответил. В его глазах была ярость, смешанная с тем, что он не мог отказаться от её решения. Его тело напряглось, и, не произнеся ни слова, он покорно повернулся, направляясь в лес за травами. Его шаги были быстрыми, он двигался с тем решительным равнодушием, которое было знакомо ему с детства. Но в его душе снова вспыхнула борьба — это был не тот путь, который он когда-то выбрал, но он знал, что не может отказаться.       Нотт, наблюдавший за этим, понимал, что у него не было выбора. Он поднялся с колен и, не сказав ни слова, пошёл за Драко. Его ноги двинулись вслед за ним, и он, несмотря на всё, что он пережил, чувствовал, как что-то изменилось в этом мире, как они все становились частью чего-то большего.       Тёмный лес в этот момент стал свидетелем их молчаливого следования, и только вечер решит, что будет дальше.       Тишина леса была оглушающей. В воздухе всё ещё стояла их недавняя ссора, напряжённость, как невидимая стена между всеми троими. Драко двигался вперёд, не обращая внимания на окружающее, его шаги были медленными, словно мир вокруг него не существовал. Он шёл, поглощённый своими мыслями, пустым взглядом смотря в одну точку, ни на что конкретное, а просто в пространство, как будто его сознание было далеко от этого леса, далеко от всего, что происходило.       Он ощущал всё это. Эту атмосферу. Боль в пальцах, в груди, где его решимость с каждым шагом становилась всё более хрупкой. Его тело двигалось автоматически, не ведая пути, но его мысли... Мысли были как темные волны, накатывающиеся одна за другой.             Отголоски того, что было сказано, и того, что не было. Все те истории, что он сам же пытался скрыть.       Всё это, как проклятие, не отпускало.       За ним плёлся Теодор, с трудом передвигаясь, вытирая кровь с лица, оставляя на своих руках мутные пятна. Его движения были неуклюжими, его глаза тяжело закрывались от усталости, и он казался более измотанным с каждым шагом. Но что-то в его ритме было неестественным, как будто что-то застряло в его груди и не давало покоя.       Этот путь казался таким знакомым, но с каждой секундой становился всё более чужим. И вот, когда тишина начала казаться невыносимой, Нотт, как всегда, не мог промолчать.       Его голос прорезал воздух резким, холодным выпадом, наполненным сарказмом:       — Какую сладкую историю ты в этот раз ей наплёл?       Драко даже не остановился, не изменил шага. Его взгляд оставался всё таким же пустым, даже не осознавая, что Нотт говорил. Но внутри него что-то сжалось, не от страха, а от понимания, что Теодор снова вскрыл ту самую рану. Те самые швы.       Не отвечая сразу, Малфой всё-таки прошёл ещё пару шагов, но затем, как подгоняемый чем-то невидимым, остановился. Тело его напряглось, и резкая волна агрессии пронзила его, как электрошок. Эта злость, этот безумный поток, что сливался с его кровью, его злобой, растекался по его губам, рвался наружу, заставляя их трескаться, разрывая кожу до крови зубами.       Он повернулся медленно.       Глаза его не встретились с глазами Нотта сразу, но это не значило, что он его не видел.       Напротив — это была встреча двух людей, которых тянуло что-то темное, что-то разрушительное, что-то, что они скрывали.       Драко стоял, как каменная статуя, его лицо было так же холодным и пустым, как сам лес вокруг, но в его глазах горел огонь — не гнева, а неистовой боли, скрытой за слоями сарказма и презрения. Он чувствовал, как его тело наполняется тяжёлым грузом тех слов, которые должны были быть произнесены, но он продолжал молчать, пока не почувствовал, что не выдерживает.       — О чём ты? — спросил Драко, его голос был твёрдым, но в нём слышалась скрытая угроза. Он не хотел осознавать, что сам же создал этот образ, эту ложь, которую они теперь носили. Он не мог оторваться от того, что произошло.       Но Нотт, не отводя взгляда, сказал это снова, его слова были не просто вопросом, а обвинением, которое било в самое сердце.       — Ты знаешь, о чём я. Она же знает, что ты не отсюда. Что ты ей рассказал, какую историю выдумал в этот раз о твоих причинах нахождения здесь, Малфой?       Теодор знал. Он знал всё. Знал, что Драко скрывает, и как он сам себя оправдывает. Он знал, что эти истории, эти оправдания, которые Малфой тянет, как цепи, всегда что-то скрывают. И теперь, когда всё это вырвалось наружу, когда их глаза встретились, эта ядовитая правда стала ещё более очевидной.       Он двинулся вперёд, шаг за шагом, его шаги были уверенны, медленны, но каждый из них отдавался в воздухе тяжёлым звучанием. Он не отрывал взгляда от Нотта, его глаза, пронзительные и острые, словно лезвия, пробивали пространство между ними, заставляя Теодора скалиться и хмурить брови. Это был момент, когда не было места ни для слабости, ни для сомнений. Внутри него было слишком много боли, чтобы она могла оставить его в покое. И всё, что он мог сделать — это выплеснуть эту боль наружу, как яд.       Малфой резко, словно сам себя проклиная, вздохнул и развернулся. Его руки сжались в кулаки, его тело было напряжено, как натянутая струна, готовая порваться. Он не мог и не хотел отвечать, но не мог и молчать. Он чувствовал, как в его голове начинается сумятица, как это бешеное чувство агрессии переполняет его, превращая всё в нечто большее, чем просто человека.       Его губы снова сжались, кровь с них капала, как знак его внутренней боли и ярости. Его взгляд стал опасным, его глаза наполнились не только гневом, но и чем-то более глубоком. Он снова взглянул на Нотта, и это было не просто столкновение двух взглядов.       Это была встреча двух людей, потерянных в своих собственных тенях, которые пытались уничтожить друг друга этим молчанием, этим долгим взглядом, полным грязных, нечестных воспоминаний.       Он стоял, не двигаясь, его дыхание стало тяжёлым, как если бы каждый его вдох был проклятием. И только это молчание, которое заполнило пространство между ними, было ответом на всё.       — Она знает ровно столько, сколько нужно, — сказал он холодно, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Что я страдал, что искал её годами, что готов убить ради одного шанса услышать её смех. А остальное — мой грех, а не её правда.       Его слова рвались наружу, как раскалённый металл, и каждый из них был как удар молота, сбивающий всё с ног. Он не собирался оправдываться перед Ноттом. Он знал, что Теодор никогда не поймёт. И всё-таки, он продолжал:       — Или ты хочешь рассказать ей? Сейчас? Прямо здесь, Нотт? — его голос стал холодным, а взгляд — ещё более острым. — Скажи, что лучше: она узнает и увидит тебя настоящего или она останется жить во лжи, как ты выбрал для себя?       Каждое его слово было как выстрел, и те, кто могли понять, знали, что это было не просто обвинение, а скорее вызов. В его глазах было всё — и презрение, и осуждение, и тень сожаления о том, что он не мог быть иным, что он был связан с этим проклятым миром. Он продолжал двигаться вперёд, шаг за шагом, приближаясь к Нотту, и его взгляд не отрывался от того, кто стоял перед ним, его глаза проникали в самого Теодора, сверля его, словно этот взгляд мог бы вырвать из него всю правду.       Теодор, стиснув зубы, оскалился, и его брови были сведены в гневе. Он не мог и не хотел показывать, что эти слова проникли в его душу. Он пытался скрыть всё за маской насмешки, за этой злой ухмылкой, но Драко знал, что это не поможет.       Он знал, что каждый шаг приближает его к моменту, когда вся эта игра закончится.       Драко ждал ответа, знал, что Нотт не сможет скрыться. И в этом взгляде, в этом напряжении, всё становилось ясно — они оба были частью чего-то, что нельзя было отменить.       Он стоит в темном углу, почти сливаясь с тенью, как будто сам воздух стал тяжёлым от его присутствия. Лица не видно, но можно почувствовать, как глаза горят. Это не страх, а чистое бешенство — глаза, не мигающие, впивающиеся в его цель, в того, кто стоит перед ним, с презрительным спокойствием на лице. Стена боли и ярости, которую невозможно пробить, как каменный монолит.       Нотт — его фамилия прорезает воздух, но оно не несет в себе ни малейшей угрозы, только пустоту, разорванную злостью. Его грудь поднимается, сжимающая воздух, а челюсти скрипят, будто кости пытаются сломать себя изнутри. Тео слышит, как с каждым шагом раздается звук — будто трескаются ветки под ногами, его руки сжаты в кулаки, мозоли и кровь, уже запекшиеся на пальцах, начинают отрываться. Он хочет ударить.       Хочет разорвать. И он будет это делать, даже если его злость больше не найдет выхода.       — Ты, сукин сын, — он прокачивает голос, удерживая себя на грани. — Ты хоть представляешь, сколько времени я искал тебя, пока ты ей тут сидишь льешь мочу в уши. Знаешь сколько людей я поубивал, пока ты ебался с ней и утолял свою жажду? Знаешь, что я сделал, чтобы ты был здесь, с ней? Ты знаешь хоть, кого я убивал, чтобы ты был с ней всё это время и радовался своей прекрасной второй жизни, своему второму шансу на искупление?       Он бьет по дереву, рука проходит через кору, разрывая её, вырывая щепки, как будто хочет вырвать кусок себя, кусок этого мира. Глаза горят, но остаются чёрными, пустыми. Он знает, что этого уже не остановить, что кровь, пролитая им, не вернет тех, кого он потерял.       Но ему похуй. Ему уже похуй.       А Малфой... Он стоит перед ним, глаза неподвижные, губы едва заметно изогнуты в усмешке, словно вся эта сцена — ничто для него. Его лицо отражает не просто пустоту, а серьезность. Никаких признаков волнения, ни малейшего наклона головы. Он просто встает там, как пустой каменный монумент, не двигаясь, не дыша. Глаза не моргают, просто впиваются в Нотта.       Он знает, как это должно быть. Он знает, что всё, что здесь происходит — не его игра. Всё это. Это не его мир. Но он стоит, позволяет ему выговориться, позволяя его ярости ползти по воздуху, как змее. И он не двигается. Потому что он может, потому что он должен быть здесь, даже если всё внутри этого мира кричит в агонии.       Так стоят они, два человека, которые понимают друг друга лучше, чем кому-либо. Одна лишь разница — один из них готов разрушить всё ради мести, а другой... другой уже разрушил всё.       Тишина между ними разрывается сотрясающим спокойствием Драко. Он не делает ни одного движения, даже дыхание как будто под контролем, ни звука не издавая, пока его рука не тянется к внутреннему карману. Лист бумаги, сглаженный до изломанных углов, выскальзывает из его пальцев, медленно разворачиваясь в воздухе. Пергамент, пропитанный чем-то тёмным, падает, как черная тень на землю.       Нотт вцепляется в него глазами, но руки его не дрожат. Он знает, что это не просто список. Это не просто слова, написанные на этом самом пергаменте. Это — наказание. Это — осуждение. И он читает имена, не отпуская ни одного, не забывая. Он помнит. Каждое имя — это кусок его, вырванный из груди. Каждое из них пропитано темной, вязкой, ядовитой кровью.       — Да, я знаю. Каждую ночь. Вот имена. Все. Шестнадцать душ, что ты взял ради меня, Нотт. За молчание о моём исчезновении после войны. За устранение тех, кто знал, либо догадывался о том, что произошло шесть лет назад. За вывоз её из Подземелий Миллера. За поджог складов, где хранились записи исследователей, что пытался изучить аномалию Краёв. Каждое имя — на твоей крови, не на моей. — Драко не отрывает взгляда от его глаз, он просто смотрит. Кажется, его лицо — пустое. Без эмоций. Но в этих пустых глазах скрыто больше боли, чем в любом взрыве ярости. — Ты думаешь, я не вижу, как ты трясёшься? — его голос вдруг становится таким тихим, что Нотт едва ли может поверить, что это говорит Малфой. — Как прячешь руки в карманы, как каждый раз перед выходом ко мне, ты глотаешь зелье от призраков, что преследуют тебя? Ты сам — жертва.       Всё, что до этого было разрушением, теперь превращается в отчаянную попытку найти хоть какое-то оправдание. Но Драко всё равно продолжает, вытаскивая каждое имя из этой темной реальности, не позволяя ему забыться. Он кричит, но не громко. Он говорит, будто каждый его удар по словам — это последний выстрел, который спасёт их обоих.       — Ты не понял, Нотт, — он делает паузу. — Я не сукин сын, потому что забираю. Я сукин сын, потому что вижу, как ты разваливаешься, и всё равно говорю тебе: останься.       Он кладет пергамент обратно в карман, будто возвращая его назад, туда, где он может отравить воздух снова. Он не сводит взгляда, но на мгновение кажется, что его рука тянется, чтобы потрясти его, встряхнуть. Но этого не происходит. Вместо этого он просто смотрит на Тео, его голос становится шершавым, ломким.       — Нотт, мне плевать на честь. На кровь. На судьбу дома Малфоев, но, если завтра мы все окажемся в Аду, пусть хотя бы будет известно: мы горели вместе, как настоящие друзья, как братья.       Он наконец решает молчать, и воздух, который он выпустил, становится тяжелым, как если бы сам лес затаил дыхание. Серое, липкое утро становится как будто ближе, поглощая их вместе с этой истерической тишиной.       Туман леса вокруг них сжимается, будто стены, готовые поглотить всё живое, оставив только эту пустую, тяжёлую тишину. В воздухе висит нечто — не просто запах крови, а предчувствие неизбежности. Нотт стоит, как застывшая статуя, его руки напряжены, и каждый мускул, каждое его дыхание кажется чуждым, как будто его тело — это просто оболочка, не принадлежащая ему. Он поворачивает голову к Драко, его взгляд — не только холодный, но и такой, что в нем нет ничего человеческого.       Только бездна.       — Сколько? — его голос звучит как рык. И не из-за злости. Это скорее невидимая боль, которая рвёт его изнутри. — Сколько еще мне нужно уничтожить людей, чтобы ты насытился и достиг своих целей?       Драко не отвечает сразу. Он достает из кармана зажигалку, серебряную, с изящной гравировкой "M", которая в этом моменте кажется настолько неуместной, что его взгляд скользит мимо неё, как будто пытаясь вытянуть из неё хоть какую-то магию. Он щелкает зажигалкой, снова и снова, как будто сам ритуал может исцелить что-то. Но огонь не разгорается. Он не зажигается. Он, как эта жизнь, которая больше не горит. Как этот мир, который давно не оставляет тепла.       — Не знаю, — наконец его голос тих, почти шершавый, как древний камень, что давно забыл свой свет. — Я давно перестал верить в цели. Я хотел власти, да. Я хотел мести. Хотел оправдать свои руки в крови. Но теперь… Теперь я просто хочу, чтобы она просыпалась и видела меня. Чтобы не отворачивалась.       Он бросает зажигалку на землю. Металл звенит о камни, будто это её жизнь, её последняя искорка, упавшая в этот тёмный мир. И с каждым звоном этого металла тянется невыносимое молчание. Оно висит, давя, как угроза, которая скрывается в этих его словах.       — Ты спрашиваешь: «Сколько ещё?» — его взгляд не отрывается от Нотта, но в нём есть что-то потерянное, словно он ищет не ответ, а прощение. — Но ты же знаешь. Каждый из них был уже мёртв задолго до ритуала. Их убила система. Их убила жадность. Страх. Ты всё это видел и стал ножом, а я… я стал рукой, которая всё это начала.       Он делает паузу.       Малфой не улыбается. Это не облегчение. Это не сожаление. Это просто признание. Признание того, что из этого ада нет выхода. И тогда его голос снова становится твёрдым, но теперь в нём есть нечто гораздо более тяжёлое, чем раньше.       — Но, если честно, я больше боюсь другого. Я боюсь того, что, когда ты снова войдешь ко мне домой, вновь присядешь рядом с ней… она посмотрит тебе в глаза и спросит: «Теодор, ты плачешь?». А ты скажешь: «Нет». И будешь врать. Потому что ты давно забыл, как плачут живые люди.       Эти слова — это не просто истина. Это пророчество, которое уносит его в такие глубины, что он едва ли может вздохнуть, едва ли может понять, как всё обернулось таким образом. Его взгляд теперь пуст, как сама эта зажигалка, которая уже не может загореться.       И вот Нотт — он смотрит на Малфоя, а его взгляд, как черная река, стекает на его серые глаза. На эти глаза, которые уже давно не видят ничего, кроме этой пустоты, которая в них поселилась. Он смотрит, как Малфой разрушает себя, разрушает их, разрушает всё, что когда-то было, и в его глазах нет прощения. Он видит это и уже не способен понять, почему они до сих пор стоят на одном месте, почему они не рвут друг друга на куски, не разрывают этот мир, который они создали своими руками.       — Если бы я знал, — его голос хриплый, но каждое слово словно отпечатывается в воздухе, — Если бы я знал, когда мы давали друг другу эту проклятую клятву в школе... эту мерзкую детскую клятву о верности и дружбе. Если бы я знал, что ты настолько псих, что пойдешь и сделаешь ритуал, свяжешь меня этими проклятыми непреложным обетом и древней магией, что сделаешь меня не другом, а рабом... Я бы никогда не согласился.       Он застывает на месте, и его слова, как ядовитая ртуть, медленно растворяются в воздухе.       Серые глаза Малфоя не моргают, они уже не видят того, что Нотт пытается показать ему.       Нет, не предательство. Просто пустота. Пустота, которая поглощает всё. Сущность самих Краёв.       И вот теперь между ними остаётся лишь тьма.       В этой тени всё кажется нереальным — и их слова, и их тела, и сам воздух вокруг. Он становится вязким, как грязь, как кровь, как та магия, что всё это время связывала их, не давая вырваться.       Драко перестаёт стоять перед Теодором. Он начинает кружить вокруг него, как хищник, внимательно следя за каждым его движением, за каждым взглядом, который тот пытается скрыть. И этот взгляд — затмённый, потерянный, будто сам Нотт уже не знает, что именно он должен чувствовать. Но Малфой знает. Он знает, как это всё звучит, как это всё поглощает. Он снова начинает говорить, его слова — тяжёлые, как чёрный дождь, что смывает всё живое с этой земли.       — Ты прав, — его голос всё ещё холоден, но в нём ощущается что-то странное, как бы хрупкое, как если бы это был последний раз, когда он говорит что-то подобное. — Я связал тебя обетом древней крови. Тем же ритуалом, которым отец клеймил рабов. Той самой магией…только немного обратной.       Каждое слово будто выстреливает, и те, кто не знал, как это — быть связанным навсегда, не поймут, что это на самом деле значит. Что значит такая связь. Ты не можешь оторваться, ты не можешь уйти. Ты привязан, как зверь на цепи. Но ты не чувствуешь этого до того момента, пока всё вокруг не начинает сжиматься, пока ты не осознаешь, что каждое твое дыхание — это не твоё дыхание. Оно чужое.       — Да, я - псих, — продолжает Драко, его голос всё больше становится театральным, как будто он хочет сорвать маску с этого мира, с этой жизни. — Я - монстр. Я - последний человек, которому можно доверять жизнь другого. Но скажи честно, Тео, когда ты вытаскивал её из подвала Миллера, когда ты отрезал себе артерию, чтобы сварить это проклятое зелье «последнего шанса», когда ты стоял между мной и смертью у озера, когда ты прыгнул за мной в эти Края, ты хоть раз подумал: «Остановись»?       Он останавливается прямо перед ним, и взгляд его — не осуждающий, не злой, а в каком-то смысле — болезненно честный. И всё, что есть между ними — это не вопрос, а вызов.       — Или ты знал, что это наш путь? Наше проклятие. Наш долг друг перед другом?       Драко снова начинает ходить вокруг, и каждый его шаг звучит как тяжёлый удар по ткани времени. Он не отводит глаз от Теодора, заставляя его следить за каждым движением, за тем, как его плечи двигаются в этот момент, как его дыхание сдавливается.       Этот момент — не просто диалог. Это столкновение. Это война. И в этом аду, в этом заклинании, в этом ритуале, который они оба приняли, нет места для спасения.       — Да, это детская клятва! — голос Малфоя становится яростным, но в этом гневе есть боль, есть понимание. — Как те игрушки, где нужно разбить Авроров пополам, чтобы понять, что они всё равно соединятся. Ты смотришь на меня и знаешь, что это было наше: мы не могли выбрать другой путь. Мы были связаны с самого начала. Мы не могли бы выбрать по-другому.       Он снова останавливается перед Ноттом, и теперь их глаза встречаются. Нет больше тайн. Нет больше скрытых смыслов. Малфой смотрит ему прямо в лицо, и в этом взгляде нет больше ненависти. Только правда.       — Но теперь посмотри мне в глаза и скажи без масок: Нотт, ты действительно хотел бы жить без этого цепного договора между нами? Без этой грязи? Без того, что каждый раз, когда кто-то спрашивает тебя: «Почему ты ещё здесь?». Ты отвечаешь одно слово: «Борись».       И вот это слово — оно не просто звучит. Оно врезается в душу, пробивая, как молния.       — Вспомни этот путь и борись. Вспомни, когда мы были младше, и всё, что мы знали — это как пройти через это всё, не останавливаясь, не жалуясь. Вспомни тот момент, когда мы оба стали частью этой цепи, когда мы оба поняли, что разорвать её уже нельзя.       Нотт смотрит на него, и в его глазах появляется не страх. Не стыд. Не сожаление.       Просто… тишина. Пустота. И всё вокруг них, всё, что было до этого, теперь кажется, как долгий, нечеловеческий крик, который поглощает их обеих.       Малфой снова делает шаг назад, как будто предлагая Теодору свободу.       Но эта свобода — не настоящее освобождение. Это просто выбор. Сложный выбор, который невозможно сделать без последствий.       Теодор стоит, как истукан, каждый мускул его тела напряжён до предела, как натянутая тетива, готовая сорваться в любой момент. Его глаза — полные пустоты и ярости, но в этом бездушном взгляде скрывается нечто большее, нечто, что давно потеряло всякую форму. Внутри него кипит вулкан, но он не может дать ему выйти. Не может, потому что за этими словами, за этим беспокойным молчанием, лежит не просто ненависть.       Это всё ещё их история. Это всё ещё их путь.       — Какой я тебе брат после этого, это проклятие... — рычит Нотт, и эти слова как будто вырываются из самых глубин его души, ломая его изнутри. Его челюсть сжата так, что зубы скрежещут от боли, а плечи напряжены так, будто он готов броситься в бой с чем-то неуловимым и страшным.       Драко молчит. Он медленно поднимает взгляд, и когда его глаза встречаются с Теодором, в них не видно ничего, кроме туманной пустоты, как перед бурей. Он не отвечает сразу. Он просто стоит, смотрит — и в этом взгляде, в этом молчании — вся правда, вся тяжесть их общих шагов.       — Проклятие? — его смех не весёлый. Это смех безумия, смех, от которого холодок по спине. — Не проклятие. Я сделал то, чего даже отец не осмелился. Я переписал заклинание. Обычная формула Непреложного обета, но я добавил кровь — свою и твою. И проговорил древние слова, которые не знал ни один Слизеринец со времён Поттера.       Он стоит рядом, и его слова становятся всё более тяжёлыми, как молоты, что падают в самую душу.       — Ты думаешь, я сделал тебя рабом? Нет. Я сделал тебя частью себя. Сделал из тебя названного брата. Так же, как однажды, на третьем году обучения ты встал на колени и вытащил меня из-под разрушенной башни после градации по Астрологии. Так же ты потом прикрыл меня заклятием Морфос, когда Министерство искало Малфой-наследника. Все эти годы я просто ждал момента, когда скажу тебе правду: ты был тем человеком, что учил меня быть живым, даже когда весь мир кричал: "Умри!".       Слова режут воздух, и пауза становится как нож, вонзающийся в грудь. Драко останавливается, кладёт руку на плечо Нотта. В этом жесте нет силы. Это не утешение. Это как наложенная печать. Это как свершённый акт, который невозможно отменить. Невозможно повернуть вспять.       — И если бы я мог стереть обет, разорвать связь, отпустить тебя в свет… Я бы это сделал без колебаний, Теодор. Чтобы ты мог любить. Нормально жить. Без крови на ресницах, просыпаться без голосов убийств в голове. Но тогда я бы перестал быть собой. А она...       Он поднимает взгляд в небо. В его глазах — пустота, но эта пустота наполнена какой-то тяжёлой, удушающей истиной, которая не поддаётся объяснению.       — Так что вопрос не «Какой ты мне брат?». Вопрос — почему ты до сих пор живёшь и прыгаешь по временным линиям, убивая каждый раз своих копий? И знаешь какой ответ? Потому что где-то глубоко ты понимаешь: мы уже давно не два разных человека.       Теодор не может больше стоять спокойно. Он сжимает кулак, словно хочет вырвать землю из-под ног, сжать её до состояния пыли, чтобы не быть здесь, чтобы вырваться из этого проклятого круга. Его зубы скрежещут, и кровь, прокусившая губу, начинает капать, но он не обращает внимания на боль. Это не то, что его беспокоит. Его не беспокоит кровь на губах. Его беспокоит то, что сказал Малфой.       Он не может вынести этого.       Нотт пинает землю, разбрасывая хворост, который тут же разлетается в стороны, как кости разорванной души. Рычит, и этот звук — будто зверь, загнанный в угол, пытающийся вырваться, но понимающий, что нет выхода.       — Сука, — вырывается из его рта. Это не слово. Это крик. Это не просто ругательство.       Это то, что живёт в нём. То, что не может быть скрыто. И в этот момент Нотт понимает: всё, что они сделали друг для друга, всё, что они пережили, — это не спасение. Это не братство. Это не дружба. Это — связь, которая уничтожает их обоих.       Слова Малфоя висят в воздухе, тяжелее любой магии, потому что они правдивы. И те, кто понимает, что значит быть частью чего-то большего, чем ты сам, никогда не смогут разорвать эту связь. Даже если захотят. Даже если всё внутри будет кричать об обратном.       Теодор взрывает воздух кулаком, но, как и всегда, его рука встречает что-то более мощное. Драко — это не просто человек, он будто сам воздух, а этот воздух теперь сдавливает его, не давая свободы. Взрыв ярости в теле Нотта угасает мгновенно, когда рука Малфоя охватывает его кулак. Это не просто хватка. Это как путы, которые проникают в кожу, в душу, перерезая каждое сопротивление.       — Каждый твой удар — это моя вина. Каждая капля крови с твоих рук… мой след. — Драко говорит тихо, но в его голосе звучит нечто большее, чем просто признание. Это боль. Это не прощение. Это то, что скользит через его слова, как яд, который уже давно проник в его вены.       Он смотрит в глаза Нотта с таким выражением, как будто они оба были мертвы задолго до этого момента, как будто они уже давно приняли решение и не могут повернуть назад.       — Если бы ты сейчас достал нож, я бы даже не закрыл глаза. Потому что ты имеешь право разорвать эту связь по живому, Тео. Разорвать мне кожу, мясо, сердце… и сказать: "Это больше не работает".       Эти слова — не угроза. Это не вызов. Это не гордость. Это принятие. Это осознание того, что они оба играют в игру, в которой давно нет победителей. Он отбрасывает кулак Нотта, и этот жест — не просто физический. Это как приказ, как последняя точка в их истории, которая не завершится никогда.       — Вот ты разыскал меня, вот у тебя есть выбор. Если останешься, то завтра придётся снова убить одного и того же человека, как три года назад. И послезавтра, и каждый раз, когда Гермиона будет говорить: "Драко". И просыпаться рядом со мной.       Слова Драко становятся как стальные канаты, обвивающиеся вокруг шеи Нотта, не давая вздохнуть. Он не угрожает. Он просто говорит то, что есть. Он не уходит. Он остаётся. И если Тео решит быть рядом — то этот выбор останется с ним навсегда.       Теодор не может больше молчать. Он выдавливает слова, как стиснутую искорёженную душу. Губы сжаты, но они начинают двигаться, как молнии, по полю, которое они сами сгорели. Он не может больше скрывать этого. Не может больше позволить себе быть сломленным.       — Ты прав, я не раб. — его голос рвётся, как зубы, скрежетая, но он продолжает, несмотря на боль, несмотря на всё. — Ты сделал меня палачом для всех уебков, что точат зубы на тебя. Потому что я видел в тебе брата, своего друга.       Малфой замирает. В его теле что-то ломается, и всё в нём вдруг останавливается. Его дыхание сбивается, как будто его ударили. Он замолкает, но его глаза не уходят. Он смотрит в Нотта, будто видит его впервые, будто пытается понять, что в его словах скрыто.       Он не сразу отвечает. Всё внутри него будто пытается найти этот момент. Это понимание.       — Брат? — его голос становится тихим, как если бы он проглатывал слово целиком, пытаясь пережить его. — После того, как я использовал твою верность? Как заставил тебя прятаться во тьме? Как ставил тебя между собой и смертью снова и снова... И всё же ты называешь это братством?       Драко останавливается, не двигаясь, как каменная статуя, и в его глазах появляется пустота, которую невозможно игнорировать. Он помнит всё, что было, он помнит, как они сидели у озера и смеялись над миром, который хочет их сломать. Это было давно. Очень давно. И теперь, когда эти слова снова звучат, он понимает, что те шрамы, те моменты — всё это исчезло.       — Но, если бы ты сказал это мне десять лет назад, когда мы сидели у озера, показывали друг другу шрамы под рубашками и смеялись над тем, что нет ничего важнее собственного рода и семьи… я бы умер спокойно, под тем тлеющим деревом, на её трупе. А теперь... ты ошибался тогда и ошибаешься сейчас. Потому что настоящий брат бы давно выбил из меня душу с помощью Круцио! Настоящий брат послал бы Грейнджер прочь от меня, не позволив влезть под кожу!       Его слова начинают падать, как камни в воду, заставляя её дрожать, но не разрывать её поверхность. В этот момент их мир становится зеркалом, и каждый из них видит не только другого, но и себя. Видит свою боль. Видит свою тьму. Видит свою судьбу.       Но Теодор всё ещё здесь. Всё ещё на этом пути. И это его выбор. И несмотря на всё, несмотря на страх, несмотря на то, что Малфой говорит, он остаётся.       — Но ты… сейчас здесь. — глаза Малфоя встречаются с глазами Теодора. И в этот момент всё в этом мире замедляется.       Нотт стоит, будто сам туман, сам воздух вокруг него стал черным и вязким. Губы сжаты, а его взгляд — зловещий, как тень, которая давно пробралась в его душу. Он не понимает, что стало с ними, не может поверить, как это произошло. Этот мир, эти отношения, эта жизнь — они всё еще не знают, что с этим делать. И вот он, он не может больше молчать.       — Кем мы стали с тобой? — рёв его слов срывает тишину. Он смотрит на Малфоя, как будто видит его впервые. — Мы же были семьей. Теперь же все по протоколу, контракту, плану, какому-то, мы будто на ебучей игле — репутация, чувство вины в тебе, во мне. Да, ты прав, вроде надо бороться дальше, но нам же пиздец, Малфой. Я всё еще проклинаю тот день, когда после возрождения Темного Лорда мы примкнули к нему из-за родителей, из-за рода, из-за чистой крови. А оказались самой грязной дырой, болотом, что течет внутри. Надо было просто принять нашу судьбу, сдохнуть в нашем мире под тиранией этого Чудища, а не влезать в чужие миры, в чужую судьбу, в чужую жизнь из-за раздутого эгоизма и слабости отпустить прошлое.       Он не может остановиться. Его слова как острые камни, и каждый вырывается с такой силой, что его челюсти скрипят от напряжения. Нотт не жалеет, не думает о последствиях.       Он просто рвёт реальность вокруг себя.       — Мы были семьёй, Нотт? Да. Когда ты зашивал мне рану после тренировки с отцом. Когда я делился с тобой последним печеньем в Большом Зале. Когда мы плевались в Снейпа у озера... а теперь? Теперь мы стоим здесь, на мокрой земле, потому что Гермиона боится тьмы, а ты боишься сказать: "Я хочу жить".       С каждым словом его злость становится всё более неприборканной. Он не пытается держать в себе это раздражение, это отчаяние. Он кидает взгляд на Малфоя, как если бы он ожидал, что тот, наконец, выслушает, а потом исчезнет, растворится в тени.       Драко, будто, не слыша всего этого, лишь молча достает из кармана старую, потрёпанную фотографию. Малфой берёт её в руки, как бы невольно. Фотография пульсирует, как память. На ней — он сам, наклонённый близко к Гермионе, с таким взглядом, который сейчас кажется абсолютно чуждым тому, кем он стал. Гермиона на фотографии улыбается, показывая жест "мир". Это была их эпоха. Но она уже исчезла. И Драко разворачивает эту фотографию лицом к Теодору, как будто пытаясь разорвать его сердце этим взглядом.       — Потому что тот мальчик, который прятал нож под матрасом, который дрожал перед Тёмным Лордом… теперь убивает, вместо того чтобы плакать, — говорит Малфой холодно, но в его голосе звучит такая тяжесть, что она забивает воздух. Это не просто упрёк. Это стена, к которой они оба в конце концов пришли.       Теодор не может отвести глаз от этого снимка. Он видит их тогдашних — детей, которые верили в свет, в дружбу, в любовь. Но теперь, теперь всё это похоронено под этими смертельными весами, под этими обетами, под этой грязной кровью, под этим временем что пропиталось от и до, кровавыми жертвами.       — Ты даже под дулом Авады не оставишь её, Драко, — сдержанно произносит Нотт, его зубы скрипят, но он сдерживает в себе ту ярость, которая ещё не вырвалась наружу.       Но Малфой не отвечает на это прямолинейно. Он только делает шаг вперёд. Его шаг — это не вызов. Это не жест, чтобы что-то доказать. Это просто выбор, который он уже давно сделал. Голос его становится почти шёпотом, будто этот мир не заслуживает того, чтобы его услышали.       — Нет. Ты думаешь, я способен? Даже если весь мир пылал бы вокруг — она осталась бы чистой. — его голос становится ниже, как скрытая угроза, которая звучит скорее, как обещание. — Я спалил бы себя. Спалил бы тебя. Разорвал все миры, выжег бы род Блэков и Малфоев с самого корня всех миров… но её? Она будет жить, даже если для этого мне придётся пройти через ад голыми руками.       Это не просто слова. Это не угрозы. Это заклинания, которые он произнёс на грани между жизнью и смертью. Когда просил Кварки забрать, что угодно, но вернуть её. Когда его душа раскололась в обмен на второй шанс, на один ебучий шанс искупления. Всё это — не просто амбиции. Это его реальность. Это его наказание за то, что когда-то решил, что они могут выбрать. Но теперь они не могут больше выбирать. Теперь они не могут даже уйти. Потому что однажды, когда Драко вновь взглянул в её глаза, он понял, что всё остальное — это пыль.       Малфой не двигается. Он остаётся перед Ноттом, стоя между ним и миром, который они сами выжгли до тла. И между ними не остаётся ничего, кроме этих слов.       Драко не может остановиться. Он не может перестать действовать, потому что эта боль внутри него, эта пустота, становится всё более осязаемой. Он хватает Теодора за грудки его кофты, почти рвёт ткань, его пальцы — это не просто захват, это не просто сила. Это как цепи, как привязка, как последний шаг к истине. Глаза его — не огонь, а лёд, не злоба, а безумие. В них нет ни грамма сожаления. Они горят пустотой, которая больше не может быть заглушена словами.       — Знаешь ли ты, что бывает с теми, кто в принципе говорит такие вещи вслух? — его голос тихий, но страшный, как подземный грозовой раскат, который в любую секунду может поглотить всё вокруг. — Они просыпаются в морге, а их собственная кровь кричит: "Этого было недостаточно".       Он удерживает Теодора в этом захвате, его грудь тяжело дышит, а слова — как ножи, режут воздух между ними. Драко не отступает. Он не пытается оправдаться. Он пытается освободиться. Он пытается не потерять то, что ещё осталось в нём живое.       — Да. Я тоже убивал, Нотт. Сто двадцать семь раз. Последний — тот парень у ебучего озера, когда он сказал ей: "Малфой мёртв". И да! Я вырезал ей эти воспоминания, как и большинство других, каждый раз вскрывая себе ладонь, вызывая этим разрывы, Края, сжигая все миры без оглядки из-за одной оплошности. Каждый раз после того как она видела меня настоящего: когда я рвал себе ногти вместо сна, когда резал руки и пил кровь со своих разорванных губ вместо воды, когда стоял над её спящим телом и шептал заклинания Морталиус, вырезая на своих собственных руках три проклятые руны:       ᛁ Ithur — узел сердца.       ᚠ Fara — разорванная нить.       ᛞ Darg — погасшее сердце, требующее жертвы....       Я стирал её память напрочь! Потому что нет больше силы во Вселенной… чем моё желание быть для неё живым.       Драко отступает, его руки отпускают Нотта, но его глаза не перестают гореть этим ледяным безумием. Он продолжает, и его голос теперь звучит спокойно, почти обыденно, как если бы он наконец-то сказал всё, что держал в себе так долго.       — Ты думаешь это ложь? Нет. Это единственная правда, которая осталась. Если бы можно было выбрать между тем, чтобы она помнила всё или забыла меня полностью… я выбрал бы её забвение. Потому что если однажды утром она скажет: "Драко... ты же убийца?"... Я умру.       Малфой стоит, как будто этот момент иссушил его до последней капли. Он не смотрит на Нотта. Он смотрит куда-то в пустоту, в темноту, в туман, который собирается вокруг их душ.       — А если завтра она проснётся рядом со мной и скажет новое слово любви, посмотрит на мои шрамы, как на нечто красивое, тогда, может быть, мы заслужим хоть каплю света в этой драматичной истории.       Это не жалоба. Это не просьба о прощении. Это не объяснение. Это крик, который стал тенью в его голосе, холодный и неизбежный. Это истина, из которой нет выхода. И, возможно, если бы мир был другим, они бы нашли способ освободиться.       Но это не их мир. Это мир, в котором они уже давно не живут. Это мир, где они существуют как, тени, вытянутые из собственной тьмы, как выдуманные персонажи.

***

Пять лет назад.

Спустя год после первого перемещения во времени.

      Тьма в клубе сгущалась, как порох в старых барабанах. Тихие шаги, словно последние стуки сердца, перекатывались по скрипучему полу, смешиваясь с гулом пустых аккордов, которые вились в воздухе, как зловещие шепоты. В воздухе было нечто большее, чем просто тяжесть. Это было нечто смертельно болезненное, что тянуло их за собой, в самую пропасть.       Драко был первым, кто вошёл, его движения плавные и настороженные, как у хищника, чьи инстинкты выведены на предельную остроту. Он шёл, как будто его шаги прорубают этот мир, с теми же глазами, которые не забывают ни одной детали, ни одного движения.       Нотт, за ним, почти растворяется в тени, только платиновые волосы и бледное лицо впереди остаются видны, как маленькая вспышка в ночи.       Клуб был пуст, как выжженное поле, когда всё вокруг мертво и ждет чего-то большего, неотвратимого. Нотт чувствует, как эта тягучая, удушающая атмосфера тут же охватывает его. От неё исходят неприятные вибрации, и он прикрывает нос. Запах здесь был не просто противным. Он был живым. Смесь грязи, наркотиков, алкоголя и разочарования, которую он давно научился различать. Как старый инстинкт, который всегда был с ним. Слизеринец точно знал, когда мир вокруг них рушится.       — Я не могу понять, разве Кроуча Младшего не хлопнул Орден Феникса ранее, при нападении на дом Уизли? — бормочет Нотт, осматриваясь. — У меня в голове не укладывается, как он выжил-то.       — Эта крыса Азкабан пережила, Нотт.       Драко не пытается увековечить этот момент. Он не оглядывается, как обыватели, не замечая ничего вокруг. Его взгляд фиксирован на столе, на стекле, на блеске чего-то странного. Он наклоняется, и его пальцы скользят по поверхности, как если бы он касался чего-то опасного, готового его убить.       И вот, то, что он находит — это не просто наркотики. Это... нечто другое. Это не просто обычная магия. Это темная магия, разлагающая всё на своем пути. С неё всё и началось.       Из-за этой ошибки их родной мир сгорел до тла.       — Чё это? — Нотт наконец-то замечает, но его взгляд не покидает грязный стол, и его голос пронизан горечью. Он морщится, его чуткие чувства не могут выдержать вони.       Но Драко лишь тихо отвечает, его лицо становится жестким, холодным, как чёрная сталь.       — Это не наркотики, — он поднимает одну из таблеток, и она блеснет в тусклом свете клубного освещения, как оружие, скрывающее в себе смерть. Он изучает её внимательно, с таким же вниманием, как и ядовитую змейку, готовую ужалить. Таблетка с едва заметной гравировкой – маленький знак в виде змеи, свернувшейся вокруг капли крови. — Это реаниматоры. Тёмная магия в таблетках. Современная версия Назад Во Времени с приложением воскрешения. Отстали же мы с тобой в развитии, Нотт. Режем себе руки, пока кто-то просто выпивает таблетку, чтобы вернуться куда надо.       Теодор застывает. Его разум на секунду отказывается принять то, что он слышит. Его лицо искажает отвращение, но Драко уже знает, что это не просто теория. Это больше, чем тёмная магия. Это возвращение мёртвых. Это возрождение.       Драко, зная, что его слова должны быть тяжёлым молотом для Нотта, продолжает, его глаза горят холодным огнём.       — Миллер не просто держит Кроуча Младшего... Он его подкармливает. Восстанавливает. И если это сработает... значит, он может вернуть и другое Зло, которое мы ищем.       Нотт не может молчать, его лицо не выдерживает этого бремени.       — Что за игры некрофилов у этих шестерок Реддла, ну и мерзость. Причем тут вообще эти девушки? Миллер что, использует их кровь для смеси с этой поеботой?       И вот тогда Драко, как змей, сжимающий свою добычу, резко хватает Нотта за воротник и прижимает его к стене. Его дыхание тяжёлое и быстрое, голос низкий и сдержанный, как взведённый пистолет, готовый выстрелить.       — Заткнись. И больше никогда не говори вслух это слово рядом со мной.       Его пальцы сжимаются так, что Нотт чувствует, как его дыхание перехватывает, но он молчит. Нотт понимает, что это не просто угроза. Это не просто ярость. Это всё, что Драко держал в себе слишком долго. Это его болезненное знание о том, что происходит, о том, что было сделано, и о том, что может быть потеряно.       Он отпускает Нотта, но его взгляд остаётся жестоким и холодным, как смерть, которая может наступить в любой момент.       — Миллер — не просто торговец телами. Он древний ублюдок с обсессией на крови и воскрешении. Его отец был одним из первых последователей Темного Лорда… до того, как сам исчез в 81-м. А эти девушки не случайны. У них определённый тип крови. Редкий. Магически активный. Их мучают... выкачивают силу... проще говоря, полное лишение магии. А потом используют, как проводников для душ из Ниоткуда.       Нотт, не веря своим ушам, с трудом удерживается от того, чтобы не покачнуться. Он всё это видел, слышал, но всё равно не может принять. Это слишком много, это выходит за пределы того, что он мог бы понять.       Драко снова поворачивается к столу, поднимая пергаментную карточку, на которой написано имя «Дафна», с датой следующего "сеанса". Старшая дочь рода Гринграсс, ей, вроде как, сейчас двенадцать лет в этом мире. Совсем ребёнок.       — Он уже выбрал её номер. И если мы не найдём его лабораторию, она станет сосудом для того, кого он хочет вернуть. А Кроуч?.. Это только разведка боем. Они изначально хотели тело Гермионы... потому что оно знает боль, магглорожденная в чужом мире. В чужом свете. В мире магии и волшебства. Потому что оно танцевало на грани смерти, когда моя Гермиона заключала контракт с Кварками, вырезая их на том дереве. И такое тело — идеальный якорь для мёртвой души, но я его испепелил, оставив в нашем с тобой времени, поэтому вместо неё, на карточке – Дафна. А я спокойно наблюдаю каждый день, как Грейнджер ходит по Хогвартсу, наслаждаясь своим спокойствием.       Каждое слово Драко звучит как приговор. Это не просто объяснение. Это план, который уничтожает их прошлое, настоящее и будущее.       Он сжимает кулаки, и в глазах Нотта появляется тот страх, который он давно не чувствовал.       — Так что да... Мерлин мне свидетель, если ты ещё раз назовёшь это «поеботой», я брошу тебя им вместо этой Дафны.       — Хватит мне угрожать, я уже начинаю не верить в нашу давнюю дружбу, — его голос звучит так, будто он ещё пытается найти ту ниточку, за которую можно зацепиться. Но слова все равно скользят, как ледяные ножи. Он откидывает голову назад, как будто пытаясь отмахнуться от этого тупого ощущения беспомощности.       И тут Драко, этот холодный урод, который не чувствует ничего кроме своего проклятого пути, смеётся. Смех этот — жестокий, обрывистый, как звук, который не должен был звучать в живом человеке. Он отворачивается к окну, его силуэт кажется ещё более отчуждённым, когда он останавливается в этом мракоборческом свете.       — С чего вдруг ты стал таким чувствительным к угрозам, Нотт? Да ещё после того, как ты бросился на меня из кустов, как какая-то истеричная лиса?       В его словах — презрение, изощрённое и обжигательное. Это не просто насмешка. Это напоминание о том, что между ними больше нет ничего, кроме взаимной тирании, трещины, через которую проглядывает всё, что разрушило их.       Он продолжает, его голос становится ещё холоднее, как зима, которая долго ждала своего часа, чтобы проникнуть в душу.       — Пойми одну простую вещь... Из нас двоих только один сейчас жив... Ну и у меня нет друзей.       Нотт идет молча, продолжая сверлить взглядом спину Малфоя, изредка поглядывая на коридоры клуба, чуть ли не до рвотного рефлекса вдыхая эту вонь.       Запах в клубе обжигал его, но это было не самое худшее. Это был тот самый воздух, который разъедает душу, когда ты понимаешь, что выбор у тебя был всегда. И вот, стоя рядом с этим, он пытался понять, где же линия, где проходит момент, когда дружба превращается во что-то гораздо более страшное и неизбежное. Зачем им было это возвращение? Зачем этот путь через туман, сквозь боль и кровь? Он взглянул на Драко, но тот уже не был человеком. Он был всего лишь силуэтом, что стоял в этом кошмаре, и как бы Нотт не хотел, он уже не мог его спасти.       — Как вообще дошло до того, что ты вернулся за ней? Что в тебе заставило искать ее? Твой отец знал о твоих наклонностях? А мать? Как же чистокровный род? Она же магглорожденная. Ты хоть раз задумывался, откуда в тебе эти наклонности? Это же является какой-то патологией или психическим расстройством? Это от тётки твоей, Беллатрисы? Или в чем проблема? — его голос срывается, что-то между насмешкой и болью. Но слова не ранили. Нотт, как и всегда, был отчаянно честен в своих вопросах, хотя понимал, что эти вопросы давно стали пустыми. Это было скорее эхо боли, чем что-то другое. Но он всё ещё пытался найти то, что спасёт его. Он был с этим чудовищем один на один, но всё равно надеялся, что от этого останется что-то живое.       Драко не реагировал сразу. Он словно впал в какой-то глубокий транс, сжался внутри, прежде чем резко остановиться на пороге тоннеля, ведущего в ничто, туда, где исчезают все, кто рискует поглотить себя полностью. Тот же жестокий молчаливый блеск в глазах, но теперь он не просто смотрит. Он говорит. И слова его — это холодный, неумолимый приговор, который он сам себе вынес, и который теперь озаряет эту тёмную пустоту.       Он стоит, не поворачиваясь, и его голос, когда он выходит, звучит, как если бы его произнесли из-под земли, из самого ада, откуда нет возврата.       — Ты думаешь, я "выбирал", что чувствовать? — его слова как шипение змеи, срезающие пространство между ними. Но они были полны горечи, отчаяния и боли. — Мой отец знал. Он говорил: "Слизеринцы не падают до маггловского сброду. Даже если она кричит тебе "люблю" — ты должен смеяться, а не дрожать". И разбил мне нос.       Нотт молчит, но каждое его движение — это шаг в пропасть. Он чувствует, как внутри него всё ломается, с каждым словом, с каждым рассказом о том, как Драко разрушал свою собственную душу, ломая всё, что его держало. Но тот продолжает.       — Мать… — его голос замолкает, и эта пауза тянет себя за собой, как тяжёлая пелена. — Она видела. Видела, как я уничтожаю книги Грейнджер в библиотеке Хогвартса… как ломаю стул, за которым она сидела. Но однажды мать нашла под моей кроватью ту шоколадку, которую Гермиона подарила мне на первом году обучения на День Всех Влюбленных. Точнее, мать нашла её обёртку. И моё письмо — переписанное десять раз ответом на письмо Грейнджер, что я не нашел сил отдать ей. Она тогда не сказала ни слова. Просто положила рядом свой перстень и вышла. На следующий день она чуть не повесилась в зимнем саду.       Он замолкает, и всё вокруг будто замирает. Нотт не может понять, что происходит с ним — он не чувствует ни боли, ни страха, только пустоту. Его взгляд теряется в этой тёмной комнате, а слова Драко продолжают висеть в воздухе, как дыхание, которое больше не может быть проглочено.       — А я понял: я либо убью эту слабость..., либо потеряю последнее живое воспоминание о человеке, который меня любил.       Драко поворачивается, и его глаза — они теперь не просто тёмные. Это пропасть, в которую падаешь и не можешь выбраться. Это взгляд, в котором осталась только агония.       — Я вернулся за ней... потому что, когда мы были последний раз вместе, я сказал: "Ты грязная". А она ответила: "Да... но только для тебя." И исчезла.       Эти слова — как нож в сердце. Это больше, чем признание. Это не просто боль. Это нечто неизбежное, что врезается в самого себя, пронизывает его так, что каждая клетка его тела начинает гореть. Но он не может остановиться.       — Год спустя после возрождения Тёмного Лорда я нашел её имя в базах Ордена Феникса, на очередной вылазке. Опасный противник, который умеет залечивать раны во время боя и накладывать заклинания, которые даже Салазар не знал. Тогда я понял: если кто-то другой уже прикоснулся к ней первым, например, Уизли, значит моя боль больше не имеет права быть только моей.       Нотт всё ещё не может поверить в то, что он слышит. Но слова продолжают литься из Драко, как нескончаемая река, которую невозможно остановить. Драко, с каждым его признанием, углубляется в собственную тьму.       — Чистокровный род?.. Плевать мне на него теперь. Если мой дом станет клеткой для нас двоих — пусть будет чёрным и заброшенным, но зато нашим. Поэтому я нашел её в разрушенном Хогвартсе на её очередной вылазке по поиску живых людей. Тогда я уже предстал к ней в роли Пожирателя. Мерлин судья, она ждала меня так же, как и я её. Драко завершает, и его взгляд — теперь абсолютно пуст. Но внутри него, где-то глубоко, горит то, что не может быть потушено. Не может быть исправлено.       Он останавливается у тяжёлой железной двери. Всё в его движении кажется замедленным, как в каком-то кошмаре, где каждый шаг даётся через силу, но он продолжает идти вперёд, сжимая кулаки до белых суставов. Он не поворачивается к Нотту, его взгляд устремлён куда-то в пустоту, словно пытаясь найти ответ в темноте. Он открывает рот, и слова вырываются, как будто их выдавливают из его горла с трудом — с таким усилием, что они будто впитывают в себя всю тяжесть прошлого, все эти годы боли и пустоты.       — Кстати, тот шоколад. Я съел его. Этот дешевый маггловский шоколад в форме сердца. Каждый кусочек. До последней крошки. — его лоб прикасается к холодному металлу двери, словно он ищет в этом утешение. Тёмная тень падает на его лицо, когда он произносит эти слова, почти с горечью, как если бы они стали единственным, что было в нём настоящим. — И знаешь, что самое мерзкое? Он был горький, как слёзы на её коже. Как грязь под моими ногтями, когда я рвал её волосы после того, как она отдала мне конверт с признанием, потому что она грязная. Но потом я ел его и чувствовал себя живым. А это письмо, после я сжёг его. Там, в туалете Слизерина, над пламенем свечи, но выучил наизусть каждое аккуратно выведенное ею слово.       Тишина.       Пауза, которая висит в воздухе, как тяжёлое облако, которое никак не может упасть.       Нотт, стоящий рядом, не может найти слов, чтобы это осмыслить, чтобы понять. Что можно сказать в ответ на это признание? Он просто смотрит на спину Драко, на его фигуру, что кажется даже более одинокой, чем сама пустота этого клуба. И Нотт ощущает, как его руки начинают дрожать. Всё, что он слышал, все эти тёмные признания, как шрамы на теле, которые нельзя забыть.       Драко, словно не замечая, что говорит, продолжает, как будто вытирает с себя всю свою сущность:       — Обычные аристократичные ухаживания, например, цветы, комплименты? Ты думаешь у таких, как я.… есть право на это? Мне не положено любить красиво. Мне позволено только брать... ломать, оставлять следы. А если скажу "спасибо", поцелую в щеку и скажу "ты милая", то меня вырвет от этой фальши.       Нотт ощущает, как его взгляд скользит по фигуре Малфоя, по этим обрывкам, которые он всё ещё пытается собрать. Но ничего не получается. Он не понимает, как он мог не заметить этого раньше, не заметить этой тирании, этой боли, что плетётся вокруг его друга, как трос, затягивающийся с каждым движением, с каждым словом.       Малфой резко поворачивается к Нотту, и его глаза — чёрные, полные бездны, которая давно поглотила его, словно океан поглощает последний взгляд умирающего.       — Так что да... Грейнджер получила меня таким: со сломанными пальцами её шеи, с запахом крови вместо духов, с разорванным конвертом вместо признания. Но знай одно: если бы кто-то другой посмел тронуть её, я бы спалил весь Хогвартс за минуту только чтобы услышать его крики под моими ботинками.       Эти слова — как пуля. Каждое из них, как выстрел в пустую комнату, где нет света.       Нотт вздрагивает, но не от страха. От понимания. От осознания, что он так или иначе был частью этого, частью той тирании, что исходила от Драко. И он не знал, что с этим делать.       Драко снова движется, его шаги, как тяжёлые удары молота по холодному металлу. Теодор продолжает задавать вопросы, вскрывая всю правду на изнанку, что скрывалась так тщательно все эти годы, и его голос становится всё тише, почти шёпотом:       — Неужто тебе ранее не находили невестку? Аристократия подбирает лучших кандидаток в самом раннем возрасте, наверное, в 9 или 11? Я увидел свою будущую невесту еще в 11 лет, перед первым годом обучения, правда после войны забыл, как зовут и что с ней. А ты? Неужто ничего не почувствовал? Или ты увидел её после того, как встретил Грейнджер?       Нотт хмыкает, его взгляд становится чуть более тяжёлым, он продолжает идти следом, не зная, куда ведёт этот разговор, но уже не может остановиться. Всё, что он чувствует, это пустота, которая заполняет пространство между ними. Иногда осматривается по сторонам, держа наготове палочку.       Малфой продолжает:       — В одиннадцать лет меня поставили рядом с Асторией Гринграсс. Маленькая. Бледная. Как фарфоровая кукла. Она стояла прямо, даже когда мать слегка ударила её за то, что платье помялось. Отец сказал: "Вот твоя жена". Я кивнул и ничего не почувствовал. Только холод в животе, как перед дозой Веритасерума. Потом я видел других: Пэнси Паркинсон — пищала каждый раз, как я входил в гостиную Слизерина. Был еще род Бэйли, кровь чистая, но мозги — трясина угодничества. Никто из них… — он почти шепчет. — Никто из них даже близко не был к тому огню, что была она.       Он замолкает, будто не может продолжить, будто каждое слово этого прошлого разрывает его изнутри. Нотт молчит, но он всё равно чувствует, как тянет его в эту тёмную пропасть, куда влечёт самого Драко.       — Грейнджер пришла ко мне первой случайно. На втором курсе. Заговорила первой — о чём-то про запретную книгу заклинаний. Я тогда не знал, что это был дневник Тома Реддла и что она искала информацию о Василиске. Я ответил ей гадостью… а она рассмеялась мне в лицо. Не испугалась, не начала рыдать, просто рассмеялась мне в лицо и сказала: "Думаешь ты умнее других? У тебя вообще смешные и глупо-зализанные волосы". Никогда до этого никто так со мной не говорил. А потом…потом было уже слишком поздно думать о невестах, когда сердце начало рваться при одном взгляде на её грязные кроссовки и записку со строчкой: "Ты одинокий ублюдок, но мне всё равно хочется тебе что-нибудь принести, может грустным и злым перестанешь быть".       Драко останавливается. Его плечи слегка поднимаются, а взгляд падает куда-то вниз, как если бы он хотел отвернуться от самого себя. Но эти слова уже не имеют смысла, потому что он не может остановиться. И Нотт понимает это. Он понимает, как Драко заплатил за свою любовь. Понимает, что это не просто любовь. Это нечто разрушительное, что уничтожает, что переписывает всю жизнь, ломает всё, что было до этого.       Это болезнь.       Драко продолжает:       — Да, до Грейнджер были все остальные девушки Слизерина. Формальности. Долговечность крови. Планы совета старейшин. Но только она заставила меня что-то чувствовать, кроме пустоты и тишины, той самой ночью, когда я впервые ударил её под дождём возле заброшенного склепа, а она поднялась, плюнула мне под ноги сгустком слюны и крови и прошептала: "Бей сильнее, если хочешь быть больше меня". Тогда в моем сером мире появилось впервые цветное пятно. Красное, грязное, маггловское. Рядом с моими ботинками.       Он замолкает, и Нотт понимает: это всё — его проклятие. Всё, что они прошли, всё, что осталось.       — С этого момента я понял: она либо убьёт меня, либо спасёт от самого себя. И теперь? Теперь я здесь с тобой, а весь род Малфоев горит в адской пламени, в отдельном котле моими руками. Если это значит, что она будет спать под тем же одеялом, что и я… Да, даже если проснётся со следами моих зубов на шее. Я буду сжигать свой род снова и снова, размазывая свою чистую кровь о стены поместьев рода Блэк и Малфой.       Тишина, которая разрывает всё внутри. Нотт не знает, что сказать, потому что в этих словах — вся боль, весь кошмар их пути. Но он остаётся рядом. Он не может уйти.       — Слышал, ты избил свою первую невестку на званом ужине в тринадцать лет. — Нотт хмыкает, его голос наполнен таким сарказмом, что от него веет холодом, но что-то всё равно дрожит в тени его слов, как будто под этой лёгкой насмешкой скрывается истинная тяжесть ситуации. Он шагает за Драко, его взгляд в темноте клуба становится острым, но тяжёлым.       Драко останавливается. Он не оборачивается. В его голосе — лёд. Но под этим льдом невообразимая дрожь, будто сам воздух перед бурей.       — На ужине, да. Мне было тринадцать лет. Я уже был знаком на тот момент с Грейнджер. Астория сидела напротив. Всё правильно: спина прямая, голос тихий, глаза опущены. Идеальная невеста Слизерина. Чистокровная. Послушная. Совершенно… мёртвая. — его слова исходят из него, как пустые, холодные камни, что не могут найти своей цели. Он замирает, кажется, вновь погружаясь в тот момент, что остался частью его самого. — Она посмотрела на меня один раз, и я понял: она не видит меня. Она видит фамилию. Деньги. Трон в Совете старейшин. Я не выдержал. Когда она встала, чтобы откланяться, сказала: "Буду ждать дня нашей помолвки с великой радостью, Драко Малфой". Я после этого вышел из-за стола, подошёл к ней и шепнул так тихо, что никто не услышал: "Ты мне противно пахнешь будущим без боли". И ударил её по лицу — открыточной перчаткой. Не сильно. Но достаточно, чтобы захлопнула рот и не заплакала сразу.       Тишина.       Нотт продолжает двигаться рядом, но его глаза всё равно не могут уйти от Драко. Его взгляд скользит по фигуре друга — по этим словам, которые были вынуты из глубоких мрак, которые даже невозможно понять.       — Все вскочили. Люсьен, отец Астории, начал орать, а я стоял и смотрел на её побелевшее лицо. А потом понял главное: она просто вытерла щеку платком, поклонилась перед моими родителями и ушла, без единого слова. Никакой реакции. Никакого огня. Ничего живого внутри. Серость. — Малфой замолкает. На мгновение его лицо кажется таким холодным, что оно сливается с окружающим мраком.       Но тут его взгляд темнеет, и он резко поворачивается к Нотту. Его глаза полны внутреннего хаоса, словно он всё ещё не нашёл себя, не понял, кем был в тот момент и кем он стал сейчас.       — Ты спрашиваешь — проверял ли? Нет. Я пытался уничтожить себя в тот момент. Хотел почувствовать хотя бы каплю стыда за то, что сделал и что вообще родился таким, которому нужна боль рядом, нужны слёзы, нужно чтобы кто-то прорвался сквозь лёд, а не полз перед ним на коленях. Но Гермиона... Когда я ударил её первый раз, после того как она призналась в любви... Не поверишь, она ударила меня обратно! Разбила бутыль об стол в Большом Зале и прошипела: "Если хочешь бояться любви — делай это один!" — его голос тихий, но такой полный боли и непонимания, что на мгновение кажется, как будто он сам не уверен, что хочет от этого мира. — Между мной и Асторией был только долг перед родом, — продолжает Драко, его голос становится более отчуждённым, словно не имеющим никакой привязанности. Между мной и Грейнджер всё чертовски грязное, больное, разрушенное, но ради этого чувства я готов стать настоящим чудовищем. Потому что она одна может сказать мне: "Ты плохой". А потом всё равно остаться со следами моих пальцев на своём теле. Больше ни одной невестки. Ничего фальшивого больше. Только мой ад и она внутри него живым пламенем.       Он говорит эти слова почти как молитву, как заклинание, которое он бросает в пространство, надеясь, что оно оживит хоть какой-то свет в этой тьме. Нотт чувствует этот огонь, исходящий от Драко, и это не гордость, не ярость. Это что-то большее. Это бездушное желание быть живым.       Затем голос Драко становится ещё холоднее, и он продолжает:       — Люциус после этого случая с Асторией стал более насторожен моим поведением. Он не наказывал за "слабость". Он научил её цене. Когда на шестом году он нашёл у меня под матрасом записку от Грейнджер, ту самую, с надписью: "Ты одинокий ублюдок", он не кричал. Он просто вытащил Круцио и держал на мне пять минут, пока я не перестал орать, а стал смеяться от этой боли.       — "Это", — сказал Люциус, глядя сверху вниз, — И есть твоя любовь? Капля бумаги из рук мрази? Ты станешь слабее каждого Малфоя до тебя. Я ответил: Значит, я буду первым настоящим Малфоем. Потому что ты никогда никого не любил. А я хотя бы разрешил себе ненавидеть себя за то, что хочу её. После этого он ударил меня по лицу серебряной тростью... и больше ничего не сказал на три месяца. А Нарцисса? — голос Драко рычит. — Мать, она стояла за дверью после того проклятья. Слушала мои стоны. Я видел потом: она держала руку на замке всю ночь, но так и не вошла. На следующий день принесла мне зелье от внутренних кровотечений, положила рядом старую книгу, сделанную магглами, в кожаном переплёте без гербов. Чтобы я изучил их природу, их натуру, чтобы хотя бы знал, кого я полюбил. И больше ни одного слова. Только этот жест... Будто шептала: "Я знаю. И прошу, будь осторожен".       Драко замолкает, его лицо скрывается в тени. Нотт не может говорить. Он понимает, что никогда не поймёт всего этого, но в то же время ощущает, что его собственная душа сжимается под весом этих слов, этого мира, этого жестокого пути, который был проложен болью, ненавистью и, возможно, желанием быть любимым, хоть раз, кем-то живым.       — Что же насчет моего садизма? Отец знал уже тогда, когда мне было семь, после одного "урока" по воспитанию слуг: Я ударил домового эльфа за то, что чашка была тёплая вместо горячей. Нагнулся, прошептал ему в ухо: "Скажешь кому-нибудь — сделаю больнее завтра". И мне это понравилось. Люциус узнал об этом случайно. И знаешь, что? Он кивнул моему преподавателю Чёрных искусств: "У него тёмная природа крови. Не гасите её, развивайте правильно". Вот как они меня воспитывали: не наказывать за жестокость, а учить ей как инструмент власти. Грейнджер же всегда для них была тройным грехом: магглокровная, сильная духом, да ещё пробудившая во мне желание быть любимым живыми глазами, а не бояться себя каждое утро.       Он делает паузу, позволяя этим словам пробиться сквозь тяжёлую тишину.       — Сейчас я знаю одно: Если родится мой сын или дочь, ни один портрет предков не повиснет над его кроваткой. Я сам буду ночевать рядом на полу, буду учить их плакать вслух, буду целовать их раны, а если кто-то скажет им слово "слабость", вырву язык тому прямо здесь и сейчас, потому что настоящая слабость — это когда ты мог спасти человека своим огнём, но вместо этого выбрал потушить свет. Больше ни одной семьи Малфой такой нет. Только мы двое теперь: мой ад…, и она внутри него живая.       — Да, я помню Гриффиндор-Лали в детстве. Достаточно гордая для своего статуса была. Помню твой первый разговор с Поттером и то, как он отверг твою дружбу. Слышал, что Грейнджер тогда сделала тебе колкое замечание, а потом будто все поменялось после распределительной шляпы. Я видел, как ты не сводил глаз с ее счастливого лица, когда шляпа отправила ее на Гриффиндор. А после каникул я заметил, как у тебя был разбит нос. Дай угадаю, ты репетировал диалог сам с собой в комнате, чтобы познакомиться с ней, а отец разбил тебе нос и запрещал залечивать? Поэтому ты почти всю часть второго курса был с разбитым носом? Она тогда дала тебе свой розовый платок, а ты схватил ее за волосы в ответ. — рассуждает Нотт, открывая двери и проверяя на посторонних.       Драко останавливается перед старым зеркалом в темном коридоре. Стекло треснуто, как будто кто-то бил по нему кулаком. Он не смотрит на своё отражение — только тихо касается носа кончиками пальцев.       — Да, первый раз я подошёл к Поттеру в Большом Зале. Я сказал: "Если будешь дружить со мной — ты выберешь правильную сторону". — его голос не дрогнул, но в этих словах звучала далекая, болезненная правда. — Он рассмеялся и отмахнулся от меня, это было его право, но он всё равно шрамированный кретин. А Грейнджер тогда стояла за его плечом, не Гриффиндор ещё, нет, просто девчонка в полу-мятой форме и с книгой под рукой, которая читала "Историю Магии" задом наперёд. — Драко вдруг замолкает, как будто пытаясь вернуть себя к той моментальной картине, которая вдруг всплыла в его памяти. Его голос становится ровным, но из него сквозит напряжение, затаённая сила.       — Ой, — сказала она спокойно, глядя на меня. — Смотри, Гарри, кто тут уже решил быть королём до того, как узнал правила игры?       Эти слова, её смех, как удар по лицу, пронзают его до самой души. Он замолкает, потому что тот момент, как она встретила его взгляд, будто бы давно затмённый, снова встает перед ним, и вот он уже не просто злится, а чувствует, как в груди всё сжимается. В нем это так и не угасло — те старые чувства.       — Я остыл. Нет, хуже. Я вспыхнул. Откуда она взялась? Почему говорит так? Почему не боится? — эти слова почти звучат как крик, внутреннее разрывающее ощущение беспомощности. Он с трудом пытается скрыть всё это, как болезненную правду, пронзающую его изнутри. А потом шляпа... Эта ебучая шляпа прокричала: "ГРИФФИНДОР!" — его голос становится тише, почти шёпотом. Драко вдруг поворачивается к Нотту. Его глаза полны боли и чего-то ещё, как будто он пытается не вспоминать, но память слишком сильна. — И всё её лицо изменилось. Оно стало... светлее? Как будто ей наконец дали право быть собой. Я стоял у стола Слизерина и чувствовал: что-то внутри трещит, как лед под весной, что-то глубоко во мне сломалось. Потому что она была такой красивой в тот момент и так далеко от меня.       Его слова растекаются по коридору, холодным эхом проникая в пространство. Он явно не ждал этого, не знал, как реагировать. В его памяти тот момент остался как яркое пятно.       Он осознаёт это сейчас, и взгляд его становится мутным.       Он молчит, будто пытаясь скрыть, как сильно эти воспоминания портили его душу, портили его взгляд на всё, что было вокруг.       — После этого каникулы прошли дома в аду. Люциус спросил однажды за ужином: "Ты каждый вечер репетируешь фразы перед зеркалом? Я слышал тебя из коридора: "Привет, Гермиона, я хотел сказать…'". — Драко шипит, как зверь, задушивший свою боль, скрывая её в себе. — Голос его был холоднее зимнего камня. На следующий день он привёл Асторию и сказал: "Сегодня ты выучишь разницу между грязным желанием и долгом семьи. Упражнение называется «самопознание»". Мне дали ударить девочку первым, потому что "господин должен чувствовать силу". Когда я замешкался первый раз при виде Астории, Люциус сам дал мне по лицу перчаткой: "Так будет выглядеть каждый твой день, если позволишь себе любить ту девчонку". Потом последовал удар без жезла. Простая жестокость крови Малфой. Разбил мой нос одним словом. Запретил врачевать две недели.       Завершающий аккорд его рассказа — это молчание. Тихая боль, что так и не успела затянуться, и тёмное понимание того, что он был не просто воспитан, а закален в этом аду.       И он всё равно не смог остановить себя.       — Я ходил весь сентябрь со скрюченным носом, словно шрам моего позора... — его голос срывается, потому что воспоминания остаются тенью на его словах, на его душе. — А потом, она пришла ко мне после полётных тренировок. Они никогда не летала, боялась высоты, но всегда присутствовала, чтобы получить шикарную отметку. Подошла с этим глупым платком цвета восходящего дня и просто протянула: "Возьми, чтобы кровь меньше капала на летящую метлу. А то ещё свалишься насмерть, нам ведь нужно больше поводов для радости?"       Драко почти не видит, как Нотт реагирует. Он погружён в себя.       — В тот момент, когда Гермиона протянула мне этот розовый платок, когда вместо презрения, которое я ожидал, она сделала этот жест — жест, который ломает всё внутри. — глаза Драко вдруг полны ярости. — Я взглянул на неё, на этого щенка с горящими глазами и внезапно понял: она знает всё! Знала про мою ночную болтовню у зеркала!.. про мой страх!.. про эту боль! И вместо презрения? Она принесла розовый платок...Чёрт возьми... — его голос становится шёпотом, как если бы он пытался удержать взрыв в себе.       Нотт, ощущая напряжение, начинает понимать, что произошло дальше, и слово "кровь" словно делает паузу в воздухе. Вдохнув, Драко продолжает, но теперь его голос звучит как убийственный шёпот.       — Ты знаешь это чувство, Нотт? Когда хочется обнять кого-то, чтобы никогда больше не отпускать, но ты понимаешь: если сделаешь это сейчас — ты либо убьёшь её сам, либо семья сделает это за тебя? — его слова буквально взрывают пространство между ними, как вспышка на мгновение, когда свет слепит глаза. Но он, сам не понимая, что творит, произносит это тихо, почти без звука, но его намерения от этого не становятся мягче. — Вот тогда я сделал единственное возможное действие: схватил её за волосы, потянул голову назад, прошипел прямо в лицо: "Сдохни".       — Как ты понял, что не можешь без ее крови, без ее криков боли, без ее слез? — Нотт уже окончательно осознает почему они оказались здесь. Почему Малфой провел ритуал возврата во времени. Почему они сейчас бродят по этому месту.       Тишина, как тяжёлый плед, накрывает их, только звуки шагов и приглушённый шёпот. Луна бьётся в стекло, как птица в клетке.       Драко стоит у окна, и его взгляд сливается с ночным небом. Кажется, что время остановилось, и внутри его души тоже. Он не может больше вернуться назад, потому что его связь с этим человеком, с этой девушкой, уже навсегда вырвана из его контроля.       — Ты спрашиваешь, как я понял? — его голос едва различим, как если бы он боялся, что сама тишина могла бы его поглотить. — Не сразу. Это было не событие. Это было разложение.       Каждое слово будто тяжело пробивает воздух, и в них скрыта боль, которая не исчезала, а только укреплялась с каждым новым моментом рядом с ней. Он снова погружается в воспоминания, шаги возвращают его в прошлое.       — Первый раз — третий курс. — его голос холоден, но в нём есть невыразимая тоска, тяжесть. — Она упала на льду у озера, сломала запястье. Кричала не от боли, а от злости на себя: "Чёрт, я же могла упасть хуже!". — в этом, казалось бы, обыденном моменте, всё было по-другому для него. Она, такая сильная, такая отчаянная, всё ещё умела быть собой даже в боли. В её словах было что-то, что его потрясло, как ни одно проклятие. — Я подошел, хотел поднять её, а вместо этого почувствовал, как внутри что-то сжимается. Как будто воздух стал гуще. — он будто бы снова ощущает ту тяжесть, ощущает запах её крови на снегу. — Её слезы капали на снег — розовые от мороза и крови из разбитого об лёд носа. И мне стало… тепло. Не из жалости, нет. Из владения. Я поднял её слишком резко, схватил за сломанную кисть и притиснул к стене замка. — Драко вдруг вздрагивает, будто вновь чувствует её в своих руках, как её слабость переплетается с его внутренней силой.       Всё это было чуждо и болезненно, но он не мог остановиться. И это ещё не конец. Не конец тому, что оно начало означать для него.       — И почему ты не боишься, грязнокровка? — его голос становится хриплым, будто он снова шепчет это ей, пытаясь постигнуть тот момент. Она, как и всегда, была не такой, как все. Она взглянула ему прямо в глаза, и его слова не могли её сломать.       — А если бы испугалась, ты бы перестал смотреть на меня?       Это было слишком много для него. Он не мог, не знал, как. Потому что от этой правды он словно разрывался изнутри. В её словах было что-то большее, что переворачивало его внутренний мир, ломало всё, что он знал.       — В тот момент я понял: если она начнёт бояться меня, мне станет хуже, чем если она умрёт. — Драко стоял, как статуя, застывший в этой истине, но не зная, как от неё избавиться. — Но потом...четвёртый курс. Турнир трёх волшебников. Она чуть не погибла под водой, когда Крам искал её. Выплыла вся синяя, с белыми губами, глаза дико блестят. Меня вырвало за углом Хогвартса после того, как я её увидел. Мокрую, синюю и с Крамом.       Драко вскидывает голову, глаза его тускнеют, как если бы он снова видел её, снова чувствовал тот холод, тот страх. Этот момент так и не ушёл, не забылся. Его слова режут воздух, когда он продолжает.       — Но когда через три дня она снова пришла раненая после дуэлей к Помфри, и снова без страха, и снова горящая, то в этот раз уже я пришел к ней ночью. Перерезал ей ленточку из бинтов на запястье до капли крови, просто чтобы почувствовать аромат железа на её коже и шепнул: "Теперь знаешь мою тайну? Я больше боюсь тебя целой, чем разбитой."       Он почти не слышит себя, когда эти слова вырываются. Он стал тем, кем не мог бы быть.       Он не мог бы вернуться назад. Всё было так, как оно есть. Она повергала его в ужас и в трепет одновременно.       — Она тогда испугалась и швырнула в меня режущим заклинанием, попала по плечу. Кровь потекла прямо между нами и она сказала: "Значит, мы сошли с ума вместе." — этот момент был ярким. Пламя их душ пересеклось, их слияние было сжато в этот один момент боли и откровения. Но за этим стояла только правда, самая жестокая из всех, которая держала их. Он смотрит на Нотта, почти как на пустоту, в которую всё это исчезло, в этот момент.       — Я не могу без её боли, потому что это единственное место, где мы равны, где мой страх встречается с её огнём, где моё «ты моя» становится правдой, потому что только боль связывает нас так плотно, что ни одно заклятье мира или семья не сможет разорвать это сплетение живых нервов.       Драко снова останавливается. Он сам не понимает, насколько эти слова — молитва для него. Он не может позволить себе сказать ничего другого. Потому что эта боль была её, но она также была и его.       — Если завтра кто-нибудь попробует забрать её — ничего красивого не будет: Я начну рубить головы возле порога Хогвартса, буду складывать их аккуратными пирамидками из черепов, просто чтобы услышать однажды шипение Гермионы за спиной: "Драко, ты опять перегнул палку". И я буду знать тогда: она жива, она со мной, пока она даёт мне быть чудовищем, пока я остаюсь ради неё настоящим.       Глаза его становятся каменными, и он больше не видит Нотта. Он больше не слышит его. Он лишь чувствует, как из его груди вырывается этот рев. В нём не было ничего кроме неё и боли, ничего кроме того, что удерживает его живым, пока она кричит.       — Больше всего меня терзали другие ночи, те, самые тихие, когда она спит рядом со мной после очередного кошмара, страстной любви или побега от моей семьи. И тогда я кладу руки себе под голову и просто дышу её волосами, понимая одно: если бог существует, то он давно проклял нас обоих за то право любить друг друга сквозь грязную кровь, сквозь психоз, сквозь невозможность жить легче.       И здесь, между ними, в этом мраке, этот вопрос повисает в воздухе.       — А потом приходит страх – страшнее любой «Авады»: А если однажды она перестанет кричать?

***

      Воспоминания возвращаются к Нотту и он вновь видит старого друга перед собой в туманном утреннем лесу.       Пять лет. Время будто исчезло, словно оно стало частью этой неразрывной туманной пустоты. Нотт всё еще видел их вдвоем с Малфоем на тех вылазках, когда они делали всё, чтобы сохранить её — живую, хотя бы в этом мире, в этой форме. Но и с каждым днем это становилось всё более невозможным. Ибо в голове у Драко уже не было ни разума, ни места для рассудка — его вела только одна идея, одна цель, и всё, что окружало её, стало пустым.       Хогвартс.       Он помнил, как забрал жизнь той самой версии себя — той, которая не знала, что они с Драко будут идти по этому пути, ведущему в бездну. Это было не просто убийство. Это было освобождение от самого себя. Этот мир стал на минуту легче, и, казалось, всё стало на свои места, когда Малфой занял своё законное место в этой новой реальности, убрав самого себя с пути. Но так ли это было на самом деле? Или все просто пытались убедить себя, что так и должно быть? Он знал, что не мог бы отказаться от этого шага, и ещё больше знал: ничего нельзя вернуть. Мир стал новым, но они оба были уже сломаны.       Нотт помнил всё.       Он помнил, как Малфой, чтобы защитить Грейнджер, наставил палочку на Дафну Гринграсс в женском туалете, чуть не произнеся Авада Кедавра. На ту самую Дафну, чью карточку они нашли в клубе. Всё могло закончиться хуже, если бы не местная Паркинсон. Если бы не сама Гермиона.       Помнил момент после урока у Люпина — Поттер и Малфой, вечно сцепленные, как две противоположности. Малфой был так точен, так прямолинеен, словно знал, как будет двигаться мир, но это всё было для него игрой. Поттер же был сплошной энергией, бессмертной, еще не познавшей боли так, как они. Нотт вспомнил, как злился, когда чердак Малфоя вдруг потек после осознания им, что Поттер в этом мире это первая любовь Гермионы, его нельзя было просто так вырезать, как остальных. Это была не просто случайность. Это было неслучайное испытание. Их жестокость была как завеса, которую они могли держать или разорвать.       А потом, Нотт снова оказался в библиотеке. Окружённый тенью, сидящий за книгами, он выполнял всегда свою роль - тень. Это было почти искусство — оставаться незаметным в момент, когда Малфой раскрыл свою сущность перед ней. Это было извращение. Это было нужно, чтобы всё было «правильно» — чтобы показать Гермионе, что всё под контролем, что Малфой был тем, кто спасал, а не тем, кто разрушал. Тот момент, когда ему пришлось резать свою ладонь, вызывать Край, чтобы Драко сыграл роль спасителя, был одним из самых черных поступков в его жизни. Он шёл на это с полной уверенностью, что, если он будет играть эту роль до конца, тогда всё, что было до этого, исчезнет. Гермиона поверила, Малфой тоже поверил в то, что сам выдумал. Это было заготовлено и обговорено между Ноттом и Малфоем заранее — спасение, когда все верят, что мир ещё можно удержать.       Но даже в момент, когда всё шло как по маслу, когда Гермиона кричала, попадая в Край, Нотт вдруг понял, что он считал секунды не ради неё. Он ждал не спасения, а того, чтобы Драко успел. И Малфой успел. Не потому, что он был героем. Нет. Он успел, потому что в тот момент он был единственным, кто был готов погибнуть ради неё.       И Нотт знал это. Он знал, что все его игры, его усилия — это просто пустая трата времени. Всё, что он делал, было не для неё, не для них двоих. Это было для того, чтобы быть рядом с тем, кто наконец-то смог перестать бояться своей боли. Кто смог выжить несмотря на всё. С самим собой.       Сейчас, стоя перед Малфоем, он не знал, что будет дальше. Все их разговоры, их поиски, их взаимодействия — это была уже не жизнь, а просто попытка продлить этот момент, где ещё было возможно дышать. Продлить жизнь этого мира так, как хочет Драко.       В тот момент, когда Гермиона кричала, а Малфой спасал её, он осознал: он был уже в плену. Он был связан с этим миром, через Края, через свою кровь, через время и проклятие раба, что наложил на него его «брат», «друг», «товарищ», Драко.       Их всегда было двое.       Два монстра, сбежавших из своего мира в надежде на искупление своих грехов.       Он вспомнил, как они сидели в темных углах, среди руин Лондона, под грохот разрушенных магических замков, и планировали всё это. Как каждый их шаг звучал, как последний, не зная, что будет дальше. Это было бы забавно, если бы не было так страшно.       Конец... да, конец.       Нотт думал об этом теперь как о неизбежности. Они оба шли к нему, но шли по разным дорогам, как два путника на перекрёстке, которую каждый выбирает сам.       Но что было на самом деле хуже? Этот конец? Или то, что он знал, что Драко был ближе к этому злу, чем любой из них мог себе представить? Нотт видел, как Малфой угасал изнутри. Тот, кто был когда-то его другом, стал только прошлым той самой жизни, которую они пытались изменить. И если бы они не победили, если бы они не сделали то, что сделали в тот день в Лондонском клубе — что бы стало с ним?       Нотт помнил, как привёл Пожирателей к дому Блэков, знал, что это всё был билет в бездну. Как убил Сириуса Блэка, вспоров ему горло, под маской Пожирателя, под этой отвратительной маской, которая скрывала не только лицо, но и самого себя. Тот холодный взгляд в глаза другого человека — момент, когда ты понимаешь, что уже не можешь вернуться, не можешь очистить свою душу. Как ты прикасаешься к человеку, а потом он просто исчезает, не оставив следа. Он заставлял дементоров бродить по разрушенному Хогвартсу, чёрные фигуры, ползущие по тёмным коридорам, как потерянные души. Он всегда был тем, кто стоял в тени, контролируя, управляя теми, кто не осознавал, что их движения — это просто звуки, которые его ум вёл.       Нотт помнил, как стоял у Малфой-мэнора. Стоя в укрытии, под чёрной мантией, с сигаретой в руках, он наблюдал за тем, как маленький Драко репетирует свою речь перед зеркалом, совсем как перед последним судом, словно сам был уже частью этой трагедии, даже если сам ещё не знал. Те слова, те жесты... Малфой уже был частью своей семьи, частью их игры. Маленький, но уже прокачанный за все эти годы. Он помнил, как Люциус вошёл в комнату и с холодной жестокостью размахнулся своей тростью, как разорвал Драко, заставил его скрючиться от боли, сломав нос за мысли о грязнокровке. Теодор вспомнил, как в этот момент он почувствовал, как будто его собственная кожа начала гореть. Он был там, за этим окном, но не мог ничего сделать. Он стоял и смотрел, как маленький Малфой, заливаясь слезами, пытался встать, пытаясь заглушить боль в своем теле и в душе, и как Люциус наблюдал это с горечью, словно понимал, что его сын — это просто продолжение его ненависти, продолжение того, что он сам не смог бы исправить.       Грязнокровка.       Это слово было, как удар по телу. Теодор знал, что это слово не было частью их мира, откуда они пришли, это был якорь, который держал всех их в цепях. И Малфой был частью этой игры, частью круга, который начинался с семейных традиций и заканчивался поглощением собственной крови. Теодор ощущал, как его собственное тело застывало, как будто замерзало, просто наблюдая, потому что Малфой не позволял вмешиваться.       В этом моменте всё стало ясным. Он стоял там, как странник, который с каждым шагом всё дальше и дальше уходит от света. Он знал, что будет. Он знал, что ему не быть героем. Он не был тем, кто мог бы взять руку этого ребёнка и отвезти его в другую реальность, в другой мир. Нет, Теодор был тем, кто шёл вперёд, туда, где не было пути назад, и его действия были не для спасения, а для того, чтобы понять: все они поглощены этим проклятым кругом.       Он не мог изменить Драко. Он не мог спасти его. И даже если бы хотел, он знал, что это не его задача. Его задача – быть для Драко грязными руками. Его братом, товарищем, другом, рабом из-за проклятия крови. Теодор стал частью этой семьи только потому, что они все были взаимосвязаны в этой боли. Малфой был не просто ребёнком из той породы — он был её зеркалом. Малфой был тем, кто заставлял людей, как Теодор, смотреть в зеркало и видеть своё отражение.       И это отражение было не чем-то красивым.       Теодор сдержано выдохнул, его взгляд снова упал на маленького Драко, и его лицо, покрытое страданием, было настолько знакомым, что Теодор почувствовал лёгкую дрожь. Малфой — один из тех, кто не просто переживал, он рос, становился жертвой своих предков, и в этом процессе ему не было спасения. Только тьма, только шаги, ведущие в пропасть, что мешались с кровью Грейнджер.       И вот, снова здесь. Боль от прошлого — от того, что они оба сделали.       Теперь, стоя перед Малфоем, Нотт чувствовал странное беспокойство. Он знал, что их противники, всё это древнее зло, не ждали другого результата. Но и их союз с Малфоем уже давно перешёл в нечто большее, чем просто борьба. Они были связаны этим миром, но этот мир становился всё более мрачным, тяжелым, конечным, словно превращался в гробницу. И это было очевидно — их безумие росло, не оставляя места для нормальных решений.       Даже если они победят, что останется в конце?       Кто будет в конце?       Драко потерялся в своей боли и тоске о прошлом. В его глазах не было ни простых чувств, ни человеческой уязвимости. В них был только этот фанатичный огонь — тот, который горит дольше всего, но и уничтожает всё на своём пути. Нотт мог бы в какой-то момент остановиться, отступить. Но вот, они были здесь. И они не могли повернуть назад.       Он погибнет.       Или я, или всё-таки он.       С этими словами в голове Нотт уже не знал, что будет следующим шагом. Рано или поздно всё это приведет к чему-то катастрофическому. Но Драко, как всегда, знал свою дорогу.       Нотт слегка наклонился, когда его взгляд снова упал на Малфоя, стоящего перед ним, на фоне густого тумана и леса.       — Ты думаешь, что всё закончится, когда мы уберем его? Когда мы избавимся от этого зла, которое не отпускает нас? — его голос был тихим, но в нём не было ни жалости, ни сомнений, только холодная логика. Это не вопрос, а утверждение. — Ты уверен, что конец будет таким, как ты хочешь, Драко?       В тишине, наполненной их вздохами и теми жуткими воспоминаниями о том, что они пережили, Малфой, возможно, не услышит этого вопроса. Но Нотт знал: этот вопрос не для него. Этот вопрос был для них обоих.