Глава XXV. Показывай, кто настоящий враг

      Тёмная вода поглотила его, как чёрная дыра, отбирая последние силы, лишая дыхания.       Драко Малфой открыл глаза, чувствуя, как его лёгкие сжимаются, пытаясь найти хоть один глоток воздуха. Вода была холодной, как ледяной поцелуй смерти. Он не знал, сколько времени провёл в этом водоёме, но каждая секунда была как вечность, застывшая в пустоте. Его тело было тяжёлым, он не мог дышать, его мысли уже смещались, размывались, но всё же, несмотря на всё это, в его сознании оставался холодный, ясный осадок — он должен выбраться.       Невероятная боль в груди заставила его движение быть медленным и отчаянным. Он попытался, стиснув зубы, подняться. Лёгкие горели от недостатка воздуха, но его глаза нашли свет — слабый, тусклый, как отражение умирающей звезды. Там, среди водной глади, тянулся просвет, который мерцал, как обещание спасения.       Он не думал. Он действовал.       Его руки судорожно всплыли, рванулись наверх, как будто какой-то невидимый поток тянул его в сторону, откуда исходил свет. Лёгкие наполнились воздухом, но он всё ещё чувствовал, как что-то в груди не может расслабиться, как невыносимая тяжесть давит на его грудную клетку, как будто сама смерть пыталась схватить его за горло. Взгляд, устремлённый вверх, прошёл через тёмную воду, через бездну, выскользнул в лунный свет, в этот бледный просвет, как обещание свободы.       Драко вырвался на поверхность, его голова показалась на мгновение, и он почувствовал, как свет луны обжёг его лицо, как оно стало ярким и холодным одновременно. Он выплыл на белый песок, который искрился, отражая свет. Песок был белым, но не живым. Всё вокруг было как из другого мира — небо, бездонное и бескрайнее, тянулось в пустоту, а лунные созвездия росли, как шрамы на этом мёртвом небесном поле, тянущиеся в одну точку вдалеке. Звёзды не были просто светилами — они казались нервами этого мира, его болями и муками, его исковерканной душой.       Он рухнул на песок, хватая ртом воздух, как будто пытался впитать всё вокруг, но его дыхание было невыносимо тяжёлым. Внутри него что-то щёлкнуло, его тело будто не могло прийти в себя.       И тогда он почувствовал кровь.       Тонкая, красная линия медленно ползла из его носа, капая на песок. Капли, как алые звезды на фоне безжизненной белизны, как маленькие воспоминания, разорванные и упавшие в пустоту. Он схватил своё лицо, пытаясь стереть кровь, но она не исчезала, лишь размазывалась, оставляя тёмные следы на его коже, как метки, которые нельзя стереть, как цепи, которые не могут быть разорваны.       И в этот момент он ощутил её. Он почувствовал её, как едва различимый шёпот в этом бездушном мире. Как воспоминание, которое не исчезает, несмотря на все усилия забыть. Как тень, которая преследует, как живая боль. Это было как её присутствие — он не мог ошибиться. И тогда перед ним появилась она.       Гермиона Грейнджер.       Маленькая Гермиона. Её каштановые волосы развевались в ночном воздухе, как пламя, не способное согреть. Но в её глазах не было света. Они были пустыми, чуждыми, лишёнными того тепла, что когда-то было её сущностью. Лицо её было холодным, отрешённым, как маска, не оставившая места для эмоций. И тогда она протянула ему розовый платок. Этот платок был бы на её шее, если бы она могла быть живой, если бы могла быть той девочкой, которая когда-то так верила в простые вещи. Но здесь, в этом безумном месте, он был чужим, неуместным. Он не был её. Всё в её руках было несущественным, словно часть этого мира, чуждого и искажённого. Она не была настоящей. Она была только кошмаром, частью чего-то, что он не мог изменить, частью того, что навсегда останется с ним.       Драко почувствовал, как его сердце замирает. Этот момент, этот знакомый, болезненно привычный момент, был как тень, от которой он не мог избавиться. Он знал его. Это было нечто такое, что пронизывало его до самых костей, как старая, невыносимая ошибка, как неизбежная жертва, принесённая на алтарь его собственной слабости. Она была рядом. Как тогда. В школе. Тот момент, когда её глаза, полные жалости и непонимания, смотрели на него, как на существо, не способное самозащититься. Когда он стоял на холодном полу, с разбитым носом в одном из холодных коридоров Хогвартса поздним вечерм, оставленным Люциусом. Его отец смотрел на его боль, как на пустяковую игру, как на меру воспитания и очищения, как на ничтожное происшествие, которое не заслуживало внимания.       Но она…       Маленькая Гермиона снова протянула ему этот платок. Протянула, несмотря на всё. И в тот момент Драко понял, что это не было милосердием. Сейчас она не спасала его. Она не жалела его. Она просто была рядом всё это время. Просто делала то, что считала нужным, безо всякой надежды на благодарность, без всякого желания утешить. Просто протянула этот платок — слабость. Его позор. Он вспомнил этот жест, как неизбежное напоминание о его собственной несостоятельности. Это был момент, в который он никогда не мог бы не попасть. И именно этот момент вновь навалился на него, сжался в его грудной клетке, как камень, который с каждым годом становился всё тяжелее.       Он видел её лицо, в его памяти оно было заморожено, как картина, которую невозможно стереть. Это лицо, которое когда-то не спасло его, не дало ему силы, не показало ему пути. И тем не менее, оно было рядом. Это была не любовь, не милосердие — это было обязательство. Обязательство, которое она не просила взять на себя. Это было спасение, которого он не хотел, но которое ему принесли и связали клятвой о вечности рядом с ней.       Её глаза. Холодные. Безжалостные. И все же они смотрели на него. Он чувствовал, как его грудная клетка вновь сжалась, как глыба льда. Он вновь почувствовал кровь на своём лице, её вкус, её тяжесть. Рука, пытавшаяся стереть эту кровь, была настолько ненавистна ему, что он едва мог сдержать желание отдернуть её, отпустить. Но он не мог. Она была частью этого. Часть того, что он не мог избежать.       — Ты всегда была тут. Ты всегда была рядом, когда я был слабым, — эти слова пришли в его голову, как скрежет металла по сухим костям. Они не были словами утешения. Это были осколки той жизни, которая не оставляла его в покое. Той жизни, которую он не мог оставить, которая не позволяла ему забыть. Словно привязанные цепями, они держали его здесь, в этом моменте, в этом мире, где не было ни прощения, ни выхода.       Драко медленно протянул руку к платку. Он чувствовал, как его пальцы дрожат, как сама ткань, когда его рука касается её, кажется, живой, обжигая его холодом, который пронизывал до костей. Он взглянул на неё — на Гермиону, стоящую перед ним, на её молчаливое лицо, лишённое выражений, как тень, лишённая телесности.       — Так это была ты, моя милая... Ты меня всё это время вела? — его голос дрожал, как струна, на которой играли воспоминания. — Ты звучала эхом в моей голове. Любовь моя, я думал, ты умерла. Почему ты здесь? Почему ты сейчас? — Он едва мог выговорить эти слова, каждый из которых казался болезненно знакомым, но забытым одновременно. Он почувствовал, как его грудная клетка сжалась, как если бы сама его душа пыталась вырваться наружу.       Гермиона молча развернулась и пошла, не оглядываясь, её фигура исчезала в темноте, направляясь к одной точке, где лунные созвездия, как серебряные стрелы, сходились в единую линию. Драко застыл на мгновение, но затем, охваченный паникой, вскочил с песка, бросив взгляд на её удаляющуюся спину. Он побежал за ней, но его ноги начали погружаться в песок, каждый шаг оттягивался, как если бы сама земля пыталась удержать его.       — Стой, не уходи! — его крик эхом отозвался в пустоте, а песок, как смола, втягивал его ноги, заставляя его падать. — Не бросай меня снова! Останься рядом со мной! Не бросай меня! — он тянул руки вперёд, пытаясь дотянуться до неё, но она, как тень, не обращала на него никакого внимания. — Гермиона… — его голос звучал как стоны, как заклинание, которое он произносил сквозь слёзы. — Любовь моя, я хочу, чтобы ты продолжала и дальше со мной спорить! Я хочу, чтобы ты задирала свой прекрасный носик, когда злилась! Я хочу слушать твою болтовню каждый день и отдавать очки Гриффиндору за каждый твой правильный ответ своим молчанием! Не уходи, я прошу тебя, не уходи... — слова сорвались с его уст, как обезумевшие, не вмещая всего того, что он не сказал раньше.       С каждым шагом, с каждым словом, его тело становилось легче, как если бы с годами уходила не только его сила, но и возраст. Он ощущал, как его ноги становятся короче, как его плечи сжимаются, как лицо снова становится детским, как возвращается тот, кто когда-то был мальчиком, который не знал, что с ним будет. Его рост уменьшался с каждым метром, и он терял себя, ускользая в собственное прошлое.       Он упал. С грохотом. Песок прорвался в его лёгкие, а его нога застряла в чём-то — в цепях. Песочные цепи, будто выросшие прямо из песка, обвили его ногу, держали его в мёртвой хватке, не позволяя встать. Он пытался вырваться, но земля была крепче. Она не позволяла ему двигаться, не позволяла встать и идти за ней. Он ощутил, как этот мир затягивает его всё глубже в свою ловушку.       Драко был снова ребёнком, запертым в своей боли. Он остался лежать, с глазами, полными отчаяния, но уже не с силой кричать. Песочные цепи, как звери, обвивали его тело, и он понимал, что не сбежит. Всё было бесполезно. Гермиона исчезала в ночи, её тень растворялась, а он, всё более маленький, оставался здесь, в этом мире, который не знал ни любви, ни прощения.       Маленький Драко, с глазами полными слёз, схватил воздух, как утопающий, пытаясь найти слова, которые могли бы удержать её, но не находил их. Он не знал, как остановить её, как вернуть ту, которая была всем его миром. Он знал только одно: она уходила, и он не мог остановить её.       — Ты будешь там, да? — его голос едва слышен, как шёпот, скользящий сквозь его слёзы. — Ты будешь ждать меня в той стороне? Где созвездия сплетаются в одну точку? Я приду... я приду... — слова вырывались из его горла, как проклятие, не останавливаясь, повторяясь, как безумная молитва, как единственное, что могло дать ему хоть какое-то облегчение.       Он не знал, зачем говорил это, зачем повторял, но он продолжал, будто надеясь, что его слова, как невидимая нить, смогут дотянуться до неё, остановить её шаги, вернуть её. Слёзы катились по его щекам, и он не пытался их сдерживать. Это было нечто большее, чем просто горечь — это был рёв души, которая не могла понять, что теряет.       Она всё удалялась. Его маленькое тело, наполненное беспомощным отчаянием, не могло сдержать её уход. Он падал на колени, грудь сдавливала боль, как если бы весь мир обрушился на него в этот момент.       — Я приду… — снова, безумно, повторял он, как если бы каждое слово было единственным шансом на спасение. Он знал, что не сможет её догнать, что её фигура растворится в ночи, как тень, которая всегда была для него чуждой. Но он не мог остановиться. Он продолжал кричать, продолжал надеяться, даже если она не слышала.       Драко опустил голову, и в тот момент, когда его взгляд коснулся холодного песка, что-то внутри него сломалось. Он срывался на громкий, болезненный рёв, как животное, которое попало в ловушку и не может выбраться. Всё тело его содрогалось от этой боли, которая не прекращалась. Он сжал песок в кулаке, словно пытаясь удержать что-то, что ускользало, но песок просачивался сквозь пальцы, как уходящие воспоминания. Цепи всё ещё терзали его, сковывали ногу, и каждая попытка двигаться казалась лишённой смысла.       Его пальцы продолжали терзать белый песок, будто пытаясь вырвать из него то, что не должно было быть скрыто. Этот песок, что, казалось, был вечным, беспощадно тянулся сквозь его пальцы, но что-то было не так. Что-то твердое, чуждое, спрятанное в его недрах. Чувство нарастающего страха сжало его грудную клетку. Он не мог понять, что это было, но оно звало его, словно невидимая сила тянула его к себе.       В его голове забрезжила неясная тревога. Он повернул голову, пытаясь осознать, что перед ним. И вот, как если бы это было всё, что ему оставалось в этом мире, его тело бессознательно двинулось к этому странному объекту, укрытому песком. Он потянулся — и в этот момент цепь, как неведомая змея, дернула его назад. Словно сама земля пыталась удержать его, как будто её вес был сильнее его воли. Его пальцы снова схватились за цепи, словно пытались освободиться от тех невидимых оков, что сжимали его душу. Он знал, что должен достать это. Всё его существо требовало этого.       С яростью и отчаянием он рвал песок, чувствуя, как его руки обжигают холодные зерна, и снова тянулся. На этот раз он почувствовал твёрдое сопротивление, какое-то плотное, чуждое. Он поддёрнул это, с трудом вытаскивая. Силы ушли из него, и, несмотря на всю тяжесть боли, он вытащил из песка объект. Это было что-то круглое. Знакомое. Он не мог понять, что это, пока не поднял это к себе и не увидел.       Очки.       Очки, которые были ему знакомы с самого детства. Круглые, как чёрные дыры, выжирающие свет. Одна линза была разбита, изуродована, как если бы сам мир разорвал их пополам.       Тело его сжалось, и воздух вдруг стал слишком тяжёлым, как будто он не мог дышать, не мог понять, как это было возможно. Эти очки, их вес, их знакомый тяжёлый металл, словно напоминание о том, что он потерял, о том, что было всегда рядом, но он не мог понять, не мог увидеть. Он был затянут в эту паутину, в эти воспоминания, не зная, что с ними делать.       Он почувствовал их вес в своих руках, как тяжёлое бремя, как горечь, которая не отпускала. Их поверхность была холодной и бесстрастной, как сама реальность, которую он так старательно пытался скрыть.       Эти очки были не просто предметом.       Они были частью Поттера.       Частью его проклятой судьбы, частью этой жертвы, которую он приносил, не осознавая.       Очки Поттера, вечно чуждые, вечно незапрашиваемые. И вот теперь они были у него в руках. Они были связаны с ним, с его вечным столкновением с тем, что не могло быть изменено.       Драко вытер слёзы, не замечая, как они снова текут. Он чувствовал, как его тело дрожит от боли. Это было больше, чем просто объект. Это был символ. Символ всех их столкновений, всех их разногласий. Он понимал, что не мог отвернуться от этого. Поттер был везде. И эти очки были свидетельством того, как их пути всегда пересекались, как в каждой жизни, в каждом времени, где он пытался отыскать своё место, Гермиона умирала из-за Поттера.       Всё это было его ошибкой, его решениями, его несовершенством.       А Драко оказался лишь неизбежной жертвой.       Сквозь его сознание промелькнула мысль, яркая, как молния, но болезненная, как удар по голове: Поттер — это проблема.       В каждом из этих миров, где он боролся, где он пытался быть чем-то больше, чем просто продолжением, он был тем, кто всё разрушал. И теперь, держа эти очки, он чувствовал, как реальность вокруг него начинает меняться, как её линии изгибаются в невообразимые формы, как всё, что он думал, что понимал, теряет свой смысл.       Всё было ложью. Всё было следствием решений Поттера.       И теперь, сжимая эти очки, Драко понял. Он держал в руках не просто обломок, не просто кусок прошлого.       Это был весь его путь. Вся его жизнь. Вся боль.       Гермиона умирала не из-за своей судьбы. Нет. Она умирала, потому что он всегда принимал решения. Он, с его верой в геройство, в спасение, в свою правоту, не осознавал, что каждая её смерть была следствием именно его выбора. Драко почувствовал, как эта истина, как холодная сталь, проколола его душу, и её ледяное лезвие разрывает всё внутри. Он видел её умирающей, он видел её исчезающей — и он не мог не понять, что это не случайность. Не её ошибка. Это была его вина. Она была просто пешкой в этой игре, в игре, где Поттер был тем, кто неосознанно расставлял фигуры.       Каждый шаг Гермионы, каждый момент, когда она умирала, когда исчезала в его жизни, был результатом решения, принятого им — этим бессмысленным "героем", который так часто называл себя спасителем. Он был тем, кто постоянно был впереди, на передовой, но не видел, что прямо перед ним. Поттер не видел, что он разрушал. Он не видел, что он был тем, кто вытирает из мира всё живое, всё, что было хоть сколько-нибудь важным. Поттер был слеп и высокомерен, он не понимал, что его самодовольное стремление к спасению не оставляло места для кого-то другого. Он не знал, что в каждом его действии была жертва. Жертва, которая всегда была только одна.       Гермиона.       Драко почувствовал, как эта истина, как грязная и смертоносная рана, разрывает его изнутри. Её смерть была не случайной. Не естественным исходом судьбы. Это была ошибка, которую совершил Поттер. Это было следствием его тупой решимости спасти мир, не осознавая, что на этом пути всегда будет падать что-то важное. Что-то, что нельзя вернуть.       Поттер — это проблема.       Эти слова врезались в его сознание с такой силой, что Драко едва мог дышать. Он не мог сразу проглотить эту мысль, её горечь, её ядовитую правду. Он пытался найти виновных, он искал ответы в другом, искал того, кто был за пределами его контроля, кто был вне досягаемости. Но он всегда знал. Знал, что истинная проблема всегда была рядом. И эта проблема носила имя Гарри Поттер.       Сжимая в руках очки, Драко почувствовал, как его грудная клетка сжалась, как стальные кольца, сжимающие его душу, сжали его сердце. Эти очки, эти разбитые линзы, казались теперь не просто предметом. Они были напоминанием о том, как Поттер, играя с судьбой, не видел её цену. Он, который так рвался быть героем, не понимал, что его выборы влекут за собой смерть, как тень, следовавшую за ним по пятам. Он был тем, кто разрушал, и не знал этого. Он, который считал себя спасителем, терял самое важное — и не мог этого понять. Гермиона была потеряна из-за него. Она была результатом его ошибок. И теперь, стоя в этом безжизненном мире, в пустоте, где только песок и вечная тьма, Драко понял, что всё, что он пережил, всё, что он сделал, не имело смысла. Он жил в мире, где его усилия, его жертвы были следствием одной великой ошибки, одного великого заблуждения. Поттер был тем, кто повлёк за собой всё это. И теперь, среди этих бескрайних песков, Драко осознал, что он должен был остановить его. Он должен был сделать всё, чтобы прекратить это. Чтобы не было больше смертей. Чтобы не было больше её смерти.       Цепь, сжимающая его ногу, вдруг сжалась еще сильнее, как змея, обвивающая его плоть, и Драко почувствовал, как его тело начинает ускользать в пустоту. Песок под ним исчезал, растворяясь, как если бы сама земля поглощала его, превращая его в ничто. Он боролся, пытался встать, но песок, сыпавшийся между его пальцев, как ледяной дождь, тянул его вниз. Цепь сжимала его, придавливая к земле, и каждое движение становилось всё более безнадежным, как если бы эта пустота забирала не только его тело, но и его душу.       Он не мог остановить падение, но его взгляд оставался прикован к одному — к этим очкам, которые он всё ещё держал в руках. Его пальцы побелели, так сильно он их сжимал, пытаясь сохранить этот кусочек реальности, эту одну осколочную память о чём-то, что было и исчезло. Очки, холодные, как сама тьма, будто поглощали свет, свет, который мог бы ему помочь. Они были как остриё ножа, которое он вонзал в собственное сердце, не осознавая, что сам разрушается вместе с ними.       Внезапно, в один момент, эти очки развалились на миллионы крошечных осколков. Осколки, как маленькие звезды, разлетелись в воздухе, пронзающие его кожу, его сердце, его душу. Эти звезды не давали света. Они были холодными и мёртвыми, как сама судьба, которую он не мог изменить. Осколки разлетались, как пустые обещания, как ложные надежды, и каждый из них казался бесконечно тяжёлым, оставляя след в его пальцах, в его кровеносных сосудах, как яд, что проникал в его кровь.       И тогда, в этом ужасном падении, в этом космическом беспокойстве, он почувствовал её.       Гермиона.       Маленькая, такая же, как когда-то была. Она стояла на краю бездны, её взгляд был холодным, пустым, как сама эта тьма, в которую он падал. Она была там, смотрела сверху, не делая ни единого шага, словно наблюдая, как его мир разрушался. Её глаза не были полны жалости или сострадания. Они были просто пустыми, как бездонная пропасть, не знающей ни начала, ни конца. Она не была рядом, чтобы спасать. Она была частью этой пустоты, частью его разрушения.       Драко падал в бездну, его тело теряло форму, ускользая, растворяясь в пустоте. Он не мог не заметить её взгляд. Она смотрела на него, и в её глазах не было ни боли, ни сожаления. Это было не прощение. Это было осознание того, что её смерть не была случайностью. Что всё это происходило не из-за её судьбы. Это был результат одного выбора. Выбора Поттера.       И в этот момент, среди этого разрушающего падения, когда тьма заполняла его душу, Драко понял.       Он осознал, что ненавидел.       Ненавидел Поттера, чьи решения, его «героизм», его самоуверенность, стали причиной того, что Гермиона не была спасена. Она умирала снова и снова, не из-за своей судьбы, а из-за того, что Поттер не мог понять — он был причиной этой смерти. И теперь, в этой бездне, Драко чувствовал только одно: в нём горела ненависть. Сильная, разрушительная, смертоносная ненависть к тому, кто разрушил всё, что имело хоть какой-то смысл.       Гермиона исчезала в его сознании, её фигура растворялась в пустоте, но взгляд её, взгляд маленькой Гермионы, всё ещё оставался. Она не спасала. Она не могла. Она только наблюдала, как он уходит во тьму, как он падает в пропасть, осознавая, что её смерть была Поттера. Всё это было следствием его решений, и теперь, в этом падении, Драко понимал: всё, что было, — это результат одной великой ошибки. Поттер был причиной всех этих смертей. И теперь, в этом безумном падении, среди звездных осколков, Драко не мог остановить свою ненависть. Он знал, что он должен был сделать всё, чтобы остановить его.       Драко медленно открыл глаза. Тьма вокруг него была плотной и густой, как зловещий сон, но с каждым вздохом она становилась чуть более осязаемой. Полуразрушенные стены дома наклонялись, как если бы вся постройка была готова развалиться в любой момент, но он уже не замечал этого. Он был здесь. Здесь, среди этой тёмной пустоты, среди ошмётков и пыли, в доме, что больше напоминал гробницу, чем убежище.       Тихо, почти невидимо, его пальцы сжались, когда он прикоснулся к полуразрушенному полу, пытаясь почувствовать что-то реальное, что-то, что могло вернуть ему чувство присутствия. Окружающая темнота, как старое покрывало, вязала всё вокруг, сжимая его. В голове была тишина, невыносимая тишина, и только слабый шум дыхания разрывал её.       Медленно, почти беззвучно, он повернул голову. И в этот момент всё остальное исчезло. Он увидел её. Она лежала рядом, её тело частично укрыто старым пледом, что они нашли в этом доме. Плед был изношен, его края были истёрты, но он всё равно сдерживал холод, хоть и не в силах покрыть её полностью. Тусклый свет, пробивающийся сквозь окна, падал на её лицо, придавая ей ещё более уязвимый, почти призрачный вид. Её лицо было спокойным, но при этом оно оставалось таким живым, таким настоящим, что Драко почувствовал, как всё внутри него сжалось.       Её дыхание было ровным, едва слышимым. И в этом дыхании, в её мягком, мирном сне, он ощутил что-то большее, чем просто присутствие. Он почувствовал свою собственную хрупкость. Он понял, что всё, что ему нужно, — это быть здесь, рядом с ней, в этом разрушенном доме, среди руин прошлого.       Он потянулся к ней.       Его пальцы дрожали, но он не мог остановиться. Он слегка коснулся её кожи — её скулы. Тонкое, нежное прикосновение, которое, казалось, навсегда зафиксировало этот момент. Его рука скользнула по её коже, как по живому полотну, и в этом простом жесте было всё — и нежность, и боль, и эта странная, невыразимая благодарность за то, что она была рядом. За то, что она осталась с ним, несмотря на всё, что происходило. Его губы шевельнулись, едва произнося слова, что были для него важнейшими из всех...       — Я наконец нашел настоящего врага.

***

      Его зелёные глаза, как два бездонных озера, впитывали в себя огонь, но не отражали в себе ни тепла, ни света. Пламя танцевало в этих глазах, но оно не могло проникнуть в его душу, не могло согреть её. С каждым мгновением он ощущал, как холод, тёмный и древний, сжимается внутри, сдавливая грудь и поглощая дыхание. В его взгляде не было ничего живого — только пустота, безбрежная и бездонная, как сама вечность, которая прошла сквозь него и оставила за собой лишь тень. Тёмные линии, неясные и глубокие, прорезали его лицо, и он не замечал их. Он не замечал ничего. Его взгляд был устремлён внутрь, туда, где в пустоте его сознания не было ни времени, ни пространства. Он был поглощён тем, что терзал его изнутри.       Гарри сидел неподвижно, словно камень, застывший в этом мире, не принадлежащем ему. В его теле не было ни тяжести, ни усталости, только невыразимая пустота. Он не ощущал ни холода ночи, ни тяжести своей физической оболочки. Всё, что оставалось, — это пустое ощущение того, что он есть, и что он всё ещё переживает, хотя на самом деле он уже давно умер. Он сидел, поглощённый этим мучительным состоянием, как человек, который заблудился в бескрайних пустынях своего разума.       Сколько времени прошло с того момента, как Сириус ушёл из этого мира? Мгновения? Часы? Или, может, целая вечность, которая затянулась в тот момент, когда его руки обняли его горячее тело, а кровь, столь тёплая, моментально охладилась в его руках, сливаясь с его душой?       Поттер не мог понять. В тот момент, когда Сириус ушёл, когда тот последний вздох поглотил его мир, что-то внутри Гарри также умерло, навсегда оставив его в этом отчаянии.       Ну что, Гарри, раз ты у меня теперь живешь, всё будет по-настоящему, не так ли?       Голос Сириуса звучал мягко, как лёгкий ветер, и Гарри помнил, как эти слова согрели его. Он тогда был так переполнен этим чувством, этим желанием верить, что всё будет хорошо, что он наконец-то нашёл место, где был нужен, где был дома. Сириус был рядом.       Он был тем, кто мог защитить, кто мог дать ему чувства, которых он так отчаянно искал.       Ты не один, Гарри. Ты всегда будешь частью этого дома. Ты в безопасности здесь.       Он поднял свои руки.       На ладонях, на костяшках, на запястьях — засохшая кровь, ставшая частью его тела. Эти мерзкие пятна, как чёрные шрамы оставались на его собственной душе. Как будто сама смерть проникла в его плоть и растворилась в нём. Это было не просто воспоминание, не просто след. Это было послание, неотвратимое и безжалостное, которое всегда будет с ним.       Боль не существовала. Существовал только холод. Холод в руках, холод в груди, холод в самом его существовании.       Ты мог сделать больше, но ты просто не успел.       Эти мысли не были словами. Это был яд, медленно растекающийся по его венам, пронзающий каждую клеточку, как холодный клинок, оставляющий след в сердце.       Они не отпустят его.       Эти змеи — они не отступят. Они выкапывают его душу, извлекая из неё все те моменты, что он прятал под слоем боли и молчания. Они шипят в его голове, как осколки, проникающие в его разум. Он снова видел Сириуса. Он снова видел его лицо, искажённое болью, глаза, которые становились пустыми, когда последний вздох ускользал в вечность. Он снова слышал, как тот произносил его имя, и это имя эхом отдавалось в его голове, отзываясь в каждой частице его сущности, как вечное напоминание о том, что он был слишком поздним, слишком слабым, чтобы что-то изменить.       Гарри почувствовал, как его грудь сжалась из-за этой невыносимой пустоты, ему стало трудно дышать. Он был тем, кто потерял. Тем, кто оказался слишком медленным, чтобы спасти того, кто был важен. И эта пустота, это осознание своей беспомощности, оно не отпускало его. Он был тенью того, кем мог бы стать, если бы только мог избежать этой боли.       Гарри сидел в абсолютной тишине, его тело согнуто в болезненном изгибе, как будто тяжесть утрат была слишком велика, чтобы её нести. Каждый его вдох был неровным, сдавленным, будто ему не хватало воздуха, будто всё вокруг него сжалось до одного маленького, душащего момента, который не отпускал. Он стиснул зубы, пытаясь сдержать слёзы, которые жгли глаза, чувствуя, как горло забивает этот нечеловеческий ком, который всё больше перекрывал ему воздух.       Он был один. Он был всегда один. Или так ему казалось.       В этот отчаянный момент, когда он не знал, как ещё можно сдержаться, он почувствовал их. Легкие, почти невидимые прикосновения, которые обвили его плечи с такой заботой, что это стало почти больно. Это было тепло, знакомое тепло, но оно было не реальным. Оно было такой мимолетной, неуловимой тенью, что Гарри даже не смог понять, что происходит.       Он не поднял головы. Он не мог поднять её. Его лицо было скрыто в его ладонях, а сердце — в беспощадном сжимании агонии, которая просто не отпускала. Он не мог даже осознать, что это были они. Он не мог поверить, что Лили и Джеймс снова стояли рядом. Он не мог — это было слишком больно. Эта боль от того, что они были рядом. Что их было так мало — так мало для того, чтобы наполнить пустоту, которая зияла внутри него.       И тем не менее, они были здесь, в этой пустоте.       Лили.       Её рука касалась его плеча осторожно, будто каждый её жест был за пределами всего этого мира, как если бы она боялась, что её прикосновение снова разрушит всё. Она чувствовала, как его тело сотрясается от боли, как его душа рассыпается, и она не могла его спасти. Всё, что она могла сделать — это быть рядом, всё, что она могла предложить — это её молчаливое присутствие.       Но этого было недостаточно. Лили знала, что ничего не может изменить. Она чувствовала, как его душа уходит, как его жизнь истекает каплями этой боли, и её сердце разрывалось от невозможности помочь. Её руки были не более чем тенью, не более чем воспоминанием, и она не могла этого вынести. Она смотрела, как её мальчик, её маленький Гарри, утопает в собственном отчаянии, не в силах что-либо сделать.       Джеймс.       Он стоял рядом с ней, его лицо, всегда полное решимости и силы, сейчас было бледным, тусклым. Он смотрел на сына, пытаясь понять, что мог бы сделать, как мог бы повлиять на этот момент, который был таким беспомощным. Он чувствовал такую же боль, как и Лили, но его сила не могла спасти Гарри, не могла его удержать. Он, как и она, был всего лишь призраком. И хотя он хотел взять его в свои объятия, как тогда, когда он был маленьким, хотя он хотел защитить его, дать ему силы — он не мог.       Джеймс не мог сделать ничего.       Они просто стояли, их руки, как будто проступая через пространство, мягко ложились на плечи Гарри. Но и в этих простых, мимолетных прикосновениях была вся их любовь, вся та неизмеримая глубина, которая не могла быть выражена словами. Это было как тёмное облако любви, которое обвивало его, но не могло защитить. Они стояли там, и, несмотря на своё присутствие, не могли вернуть его в этот момент. Не могли вернуть его от того края, на который он был уже так близок.       Гарри не видел их. Он не мог поднять голову. Он был настолько поглощён своей болью, что не мог почувствовать их, не мог осознать их присутствие. Он был за пределами этого мира, за пределами того, что могло бы его спасти.       И Лили, и Джеймс стояли рядом, ощущая, как его боли проникают в них, как их сердца сжимаются от невозможности вернуть того, кого они потеряли. Как бы они ни хотели, как бы они ни стремились помочь своему сыну, они не могли. Они знали, что всё, что они могли сделать, — это быть здесь, рядом, даже если это «рядом» было только в их духах, в их тенях, в их памяти. Всё, что они могли сделать — это оставить руки на его плечах, как последнее напоминание о том, что он не один. Даже если он чувствовал себя потерянным. И в этом молчании, в этом месте, полном невысказанных слов и невозможных надежд, Гарри всё равно был один. И это было самым страшным.       Лили медленно опустилась на колени, как будто невидимая тяжесть, что висела в воздухе, прижимала её к земле. Всё, что она видела, было расплывчатым — тёмные очертания Гарри, его изогнутая фигура, его плечи, которые так часто и с такой гордостью она держала в своих руках. Но сейчас всё было иначе. Он был так далёк от неё, так безнадёжно один, что её сердце разрывалось от материнской боли, как если бы его судьба была для неё такой же трагедией, как её собственная смерть.       С её руками, которые, казалось, не могли дотянуться до него, Лили осторожно наклонилась, поднимая их к его плечам. Она не могла больше оставаться в стороне, смотреть на его страдания, на его разрушение, не поддавшись инстинктивному желанию взять его в свои объятия. Она чувствовала, как его тело напряглось, как он не мог позволить себе быть слабым, как он всё сдерживал, несмотря на всю нарастающую боль, которая, похоже, уже сжала его грудную клетку в железные тиски.       Лили чувствовала его боль. Она чувствовала, как его грудная клетка сжимается от невыносимого груза, как каждое его дыхание — это борьба, которая уносит его дальше и дальше от той жизни, которую она бы хотела ему дать. Она ощущала, как его тело сжимается от слёз, которые он не может позволить себе выплакать. И это было хуже всего.       Потому что она была его матерью, и, несмотря на то, что она не могла больше быть рядом с ним, её материнское сердце рвалось на части от того, как он страдает.       Слёзы, которые Лили не могла остановить, падали на его плечи, как дождь, тянущийся через века. Эти слёзы — не столько её сожаление о том, что она не смогла уберечь его, а как воспоминание о том, как она всегда ждала его в своей жизни. Как она любила его. И как теперь, в этом мире, полном боли и разрушений, она не могла сделать ничего, чтобы остановить его падение в пропасть, в которую он сам бросался, пытаясь бороться с тем, что было невозможно изменить.       Тишина ночи висела в воздухе, как тяжёлая пелена, сдавив всё вокруг. Гарри сидел у костра, его глаза были пустыми, а взгляд затуманен. Ветер играл с языками пламени, он не замечал ни того, ни другого. Всё, что оставалось, — это его руки, стиснувшие лицо, и та болезненная, неудержимая тяжесть в груди, как будто его сердце перестало биться.       Внезапно ночь была прорвана. Голос, пронзительный и острый, как острие ножа, врезался в тишину. Женский голос, полный ярости, не оставляющей места сомнениям.       — Ты серьёзно? Ты оставила его там?! — Пэнси рвала тишину, её слова резали, как плеть. — Ты бросила Рона! Оставила его в этом аду, а сама спряталась тут, в этих проклятых полях?! Ты думаешь, это нормально, Джинни? Ты правда считаешь, что это правильное решение?!       Гарри вздрогнул, его сознание вмиг вернулось в реальность, но он не успел найти слов. Это был не просто разговор. Это была настоящая буря, смесь разочарования и отчаяния, которая взрывалась с каждым её словом. Мир вокруг дробился, и каждое слово Пэнси было как камень, разрывающий пустоту на осколки.       Джинни молчала, её лицо было затуманено. Она не могла скрывать боль больше. Она стояла, словно придавленная этими словами, и, хотя её глаза оставались холодными, внутри неё была жуткая пустота, которую нельзя было больше игнорировать.       — Я не бросила его! Ты что, не понимаешь?! — её голос вырвался, он был хриплым, как будто она всё это время сдерживала какую-то внутреннюю бурю. — Он не мог остаться, и я не могла! Я не могла больше смотреть, я не могла его спасти! Я не могла ничего сделать, и я не знаю, как теперь жить с этим! — она шагнула вперёд, её слова были словно удар, прорвавший мрак ночи. Пэнси не отступала. Её лицо исказилось, и, хотя ярость всё ещё полыхала в её изумрудных глазах, в глубине этих глаз была пустота, как в этом мире, который не знал ответа, который просто поглощал их.       — Ты видимо не понимаешь, что значит остаться здесь, в этих проклятых лесах, спрятавшись, как крысы под палкой! Ты оставила Рона! Ты не спасла своего брата, а теперь, когда мы все здесь, когда мы все убегаем от смерти, ты ещё обвиняешь меня, что я была невнимательна при нападении Пожирателя?!       Джинни вздрогнула, её лицо побледнело, но она не отошла. Она стояла твёрдо, как камень, но внутри неё что-то горело, и она не могла это спрятать. В её глазах полыхала та же ярость, та же боль, что и в словах Пэнси, но теперь она была готова не сдерживаться.       — Я не оставила его, — её голос был слабым, но в нём было что-то, что нельзя было игнорировать. — Я не могла его удержать. Я не могла... Каждый день я вижу, как все умирают, как мы все умираем по чуть-чуть, и мы остаёмся здесь, не зная, что делать. Ты говоришь, что я его бросила? Ты не понимаешь! Ты не можешь понять, что мы все чувствуем! Мы, как букашки в паутине, Пэнси! Мы все здесь, все вместе, как призраки в этом аду! Я вижу, как уходит Гермиона, как мы теряем всё, и что нам остаётся? Молчать?! Ты правда думаешь, что я не знаю, что теряю?!       Тишина после её слов была невыносимой. Воздух казался плотным, как бетон. Пэнси стояла перед ней, сжимающая зубы, её пальцы были побелевшими от напряжения. Но в её глазах горела та же безысходность, что и в голосе Джинни.       — Молчать... Мы все молчим, Джинни. И, может быть, именно это нас и уничтожит. — Джинни сделала шаг назад, её дыхание стало глубоким, но судорожным. Пэнси не отвечала сразу, но её молчание было полным презрения. Она шагнула ближе, её лицо было мёртвым, как израненная земля. — Ты думаешь, ты одна? — прошептала Пэнси с какой-то болезненной интонацией, которая больно резала воздух. — Мы все здесь. Все теряем. Но ты... ты не просто потеряла его. Ты его предала. Мы все что-то потеряли, Джинни, но ты не должна была позволить его утащить, никто из вас не должен был позволить им утащить его.       Джинни вздрогнула, её грудь сжалась, но она не могла больше стоять в стороне. Она шагнула вперёд. Измотанная, опустошённая, подходила к Пэнси, протянув к ней руки, но в её глазах не было больше той ярости, что была в глазах напротив, но была отчаянная усталость, и в какой-то момент — что-то большее. Что-то, чего она не могла сдержать.       — Пэнси... — её голос был хрупким, как треснувшее стекло, но решительным, как последний шанс. — Я понимаю, нам слишком страшно с тобой. Но нам нужно что-то делать. Нам нужно собраться. Мы не можем просто так сдаться. Нам нельзя падать...       Пэнси не выдержала этого. Она оттолкнула её с такой силой, что Джинни чуть не потеряла равновесие. В тот момент, когда их руки коснулись, словно мир вокруг них остановился. Словно всё, что они когда-то чувствовали, все страхи и боли, схлестнулись в этой единой точке.       — Отойди, Джинни! — взорвалась Пэнси. — Не трогай меня! Не прикасайся!       В её гневе не было ни малейшего сожаления, ни сочувствия. Она была сломана, и её единственный способ справиться с этим — вылить всю свою боль на того, кто стоял рядом.       — Ты бросила его! Ты оставила его там! Как ты могла?! — слова Пэнси врезались в туманную тишину, сжимающая воздух, превращая его в невыносимое напряжение. Каждый её крик был, как нож в живот, адресованный не только Джинни, но и всему миру, который они когда-то знали. Пэнси не просто винила Джинни. Она винила всех, кто был рядом, всех, кто хоть как-то позволил себе верить, что можно избежать этого безумия. В её глазах пылал гнев, нестерпимая ярость, она была на грани безумия, и её слова становились всё более отчаянными. Это был не просто крик, это было проклятие, которое она сама себе произнесла. Всё было потеряно. Все были потеряны. — Ты оставила его там! Ты его предала! — она не могла понять, как Джинни могла так поступить. Как могла оставить Рона, как могла оставить свою семью, свою кровь в этих полях, где ничто не чувствовалось безопасным? Как можно было выжить, когда ты всё теряешь и остаёшься один?       Пэнси была ни хорошей, ни плохой. Она была разрушена. Всё, что осталось от неё — это осколки. Тени тех надежд, что когда-то были. И теперь, под этим гнётом, её крик был её единственной силой. Она не искала ответа. Она искала оправдание, продолжая с каждым словом толкать младшую Уизли руками в грудь.       Джинни стояла перед Пэнси, содрогаясь от каждого её толчка. Длинные рыжие волосы, как огонь, развивались в воздухе, искрясь яркими вспышками, как будто они были живыми, отражая её внутреннюю бурю. Эти волосы, когда-то такие мягкие и свободные, теперь стали символом её ярости — тянущимися, горящими, словно ветви, цепляющиеся за воздух, отказываясь быть под контролем. Они обвивали её шею, касались лица, как огонь, который невозможно потушить. Эти пряди были её неосознанной защитой, её стеной, её оружием в этом мгновении, когда её душа готова была вспыхнуть.       Каждый взгляд на Пэнси был, как удар молнии. Джинни ощущала, как что-то внутри неё трещит и разрывается. Она не понимала, что происходит, но не могла не почувствовать эту невероятную химию, которая возникала между ними. Это было не влечение в привычном смысле, а что-то болезненное и разрушительное. Она чувствовала Пэнси, ощущала её каждый нерв, каждую искру агрессии, исходящую от неё. Это было как столкновение двух неизбежных сил, как взрыв, который не может не произойти.       Она вновь сделала шаг вперёд, протянула к ней руку и коснулась плеча Пэнси. Её пальцы слегка дрожали, и это было не от холода. Это был момент, когда её собственная слабость почти стерла её изнутри.       Но Пэнси не могла этого воспринять. Она не могла поверить, что кто-то может чувствовать боль, не такую, как её. Она была на грани, её мир разрушался, и в её глазах был только один смысл — месть за эту разрушенную реальность. Она не могла понять, что Джинни тоже страдает. Она не могла понять, что Джинни — это не тот человек, которого она могу видеть в своих обвинениях.       Когда Джинни попыталась её обнять, Пэнси почувствовала, как будто весь мир взлетел на воздух. Это была не агрессия. Это было бессилие. Бессилие, которое она пыталась скрыть за яростью, за своей маниакальной потребностью выжить.       — Я сказала не трогай меня, Джинни! — крикнула она, отталкивая её. И вот, в тот момент, когда её рука отлетела, она случайно встретилась с лицом Джинни. Это был не просто жест. Это был момент, когда Пэнси не могла понять, что её действия уже стали частью того, чего она боится больше всего — своей слабости.       Этот удар был резким, неожиданным, как огненный шок, пронизывающий её кожу. На мгновение время замедлилось. Джинни почувствовала, как её щёку ударяет рука Пэнси, и в этот момент её тело словно замерло. Ощущение было не просто физическим. Оно пронизывало её всю, проходило через кожу и кости, останавливая сердце. Это было как проклятие, как нечто, что было неизбежно. Удар был резким, неожиданным, как шок, заставивший её тело дернуться в сторону, а её волосы метнуться в лицо, слепя её взгляд.       Это не был просто физический удар — это было нечто гораздо более глубокое, болезненное, как резкое открытие раны. Пэнси не просто толкнула её, случайно задев её лицо — она вытолкала всю её боль наружу, вырвала из неё всю ту ярость, которая скапливалась на протяжении долгих дней, ночей, месяцев. И это не было просто злостью.       Это была агрессия, которая заставляла её чувствовать, как её душа сжигается внутри.       Её лицо, которое всегда оставалось гордым, даже в самые тяжёлые моменты, теперь испытывало эту внезапную эмоцию. Она не могла отреагировать сразу. В глазах было яркое пламя, полное огненного гнева и боли, но эта боль была не просто физической. Это было ощущение того, что её собственная страсть, её огонь, теперь был осквернён. Это был не просто удар. Это было предательство, неожиданное, болезненное. Но ещё больше, чем саму боль, Джинни ощущала этот невероятный, невыносимый внутренний жар, как будто её тело пыталось сгореть от ярости, от чувства того, что всё, чем она была, что она пыталась сохранить, теперь было уничтожено.       Это было не просто проявление злости. Это было отчаяние, выплеснувшееся наружу. Каждый крик Пэнси был как удар в её душу, и всё в ней, от кончиков пальцев до самых глубин, взорвалось. Это было всё, что она больше не могла держать в себе.       — Я не хотела оставлять своего брата там! Это из-за тебя его поймали, потому что он, как идиот, пытался спасти твою неблагодарную рожу, а теперь ищешь виноватых?! — её голос был хриплым, скрежетным, в нём была не просто злость, а отчаяние, вырвавшееся наружу. Это был крик, от которого кровь застывала в жилах. Она не понимала, что делала.       Она бросилась на Пэнси.       Уизли не могла остановиться. Это было не просто отвращение, не просто злость, что её тронула. Это было невыносимое давление, которое внезапно оказалось внутри, так, что её тело уже не слушалось её. Как волна, поглощая все, она повалила Пэнси на землю, почувствовав, как земля под ними дрожит, когда их тела сталкиваются. В мгновение ока она оказалась сверху, как гром, что прорвался сквозь бурю. Её ладони сжались, прижимая Пэнси к грязи и траве, её пальцы ощущали холод земли, но горели от внутреннего жара.       Её волосы, огненно-рыжие, как пламя, слетели с плеч и начали падать на лицо Паркинсон, словно сама буря, которая бушевала в ней. Она прижала её руки к земле с такой силой, что её собственные пальцы ощущали треск от того, как сильно она сжимала их, до хруста. Сердце колотилось, как бешеное, и каждый удар был, как эхо того, что она ощущала внутри. Ярость, как неуправляемое пламя, охватывала её все сильнее, с каждым взглядом в изумрудные глаза Пэнси, которые смотрели на неё снизу.       В этих зеленых глазах было что-то, что не отпускало её. То, что её бесило. То, что заставляло её нутро сжиматься. В них было столько боли, столько злости, и что-то ещё, что Джинни не могла понять, но что тянуло её, как магнит. Она не могла оторваться от них, даже несмотря на всю свою ярость. Эти глаза — как камни, сверкающие на дне темного озера, скрывая глубины, которые Джинни не хотела, но не могла игнорировать. Её гнев, как дикая буря, как удар молнии, распарывал её внутренности. Но в этом взгляде было что-то, что удерживало её.       — Не смей смотреть на меня так, — рычала она, сжимая губы от злости. Но всё же её глаза не могли оторваться. Пэнси, лежащая под ней, с её короткими чёрными волосами, полусогнутыми на земле, продолжала смотреть, и это чувство раздирало её изнутри.       Каждая секунда, когда Джинни сидела сверху, прижимая её к земле, была для Пэнси мучением. Это было не просто физическое страдание. Это было унижение. Её тело, которое она всегда старалась удерживать в руках, теперь было приковано, а её лицо было скрыто за чёрными волосами, которые упали на глаза, словно лишая её возможности видеть что-то четко.       Но она чувствовала её.       Эти карие глаза, смотрящие с такой глубиной, будто они пытались выжечь её душу. Пэнси не могла понять, что Джинни видит в её взгляде, но это было как яркое пламя, проникающее в самое сердце. В этом взгляде было что-то пронизывающее, что-то, что заставляло её нутро сжиматься от ненависти.       Паркинсон ощутила её рыжие волосы, падающие на лицо, обвивающие её, как пламя, сжигающее всё вокруг. Этот огонь, казалось, был живым, как сама Джинни, будто она вся превращалась в пламя, которое с каждым дёрганием, с каждым усилием всё больше сжигало Пэнси. Но в её разуме, где боль стала спутником, всё изменилось за одну секунду.       Когда Пэнси подняла глаза, она увидела их. Карие глаза Джинни, полные ярости, неумолимой силы стали другими. Эти глаза, эти черты, которые всегда были у Джинни, вдруг смазались. Они были Роном. Они были его голубыми глазами, такими же горячими, такими же пронизывающими, с таким же безумным, яростным огнём, что разрывал её на части. Пэнси застыла. Она не могла дышать, когда её мозг пытался осознать, что происходило.       Это был Рон. Это был он, сидящий сверху, с его ярким взглядом, полным огня, с его рыжими, чуть короче, чем у Джинни, волосами, которые на мгновение стали её собственными. Она почувствовала, как её грудь сжалась, и её тело отозвалось болезненно на этот образ. Словно она снова почувствовала, как его запах наполняет воздух, как его присутствие разрывает всё вокруг. Всё это было настолько реальным, что в один момент Пэнси готова была поверить, что это действительно был он.       Но Рона тут никогда не было.       Всё это время тут была Джинни.       От этого осознания Пэнси ощутила, как её лицо горит от этого разрыва, и в её грудь снова ударила волна боли. Это был момент, когда её собственное сердце болело, как невыносимая тоска.       Джинни была невыносимой.       Её огненные волосы, как языки пламени, затмевали всё вокруг, и этот взгляд, это смятение, которое она пыталась вызвать в Пэнси, разжигало её ненависть. Она не хотела чувствовать. Она не хотела видеть того, что Джинни могла бы видеть в её глазах, этого — чего-то скрытого, чего-то ужасного и захватывающего.       Она хотела видеть тут Рона, но никак не её.       Пэнси почувствовала, как её рука непроизвольно сжалась в кулак, а затем, почти не осознавая этого, схватила рыжие волосы Джинни, пытаясь вырвать из её головы этот взгляд, это чувство, которое преследовало её. Взгляд голубых глаз, что остался в её памяти навечно. Её пальцы вцепились в волосы Джинни так сильно, что, казалось, они готовы были вырвать их с корнями, но в этой агрессии не было силы, только отчаяние.       Она пыталась избавиться от этого ощущения, от того, что её сердце билось так быстро, будто оно вот-вот вырвется из груди из-за присутствия в ней Рона.       Жгучая боль пронзила голову Джинни, когда пальцы Пэнси вцепились в её пряди, словно пытались вырвать из неё все эти чувства, что не давали ей покоя. Джинни почувствовала, как её голова дернулась назад, но вместо того чтобы отступить, её гнев только разгорелся ярче. Она даже не сразу осознала, как сильно её сердце колотится. Все её тело сжалось в одну точку, как натянутая струна. В её душе было всё — и боль, и ужас, и ярость.       Это был момент, когда всё, что держало Джинни, наконец рухнуло. Когда её волосы — пламя, изгибающееся и сверкающее на свету — вдруг оказались в руках Пэнси. И, как огонь, сжигающий себя изнутри, её ярость взорвалась с новой силой. Боль, этот разрушительный, разрывающий её в клочья ужас, оттого, что её держат, что её терзают, только заставил её ощущать всё ярче. Но это не была просто боль. Нет. Это было невыносимое ощущение, что она уже не может остановиться. Она не может сдержаться.       Всё, что она чувствовала, всю эту душевную боль, теперь она вынуждена была прожить — прямо здесь, прямо в этом моменте.       Пэнси, не понимая, не замечая, как глубоко они обе зашли, продолжала пытаться скинуть её. Каждое её движение, каждое усилие только углубляли ту рану, что росла в груди Джинни, разрушая её изнутри. Было больно. И одновременно — было что-то ещё.       Что-то, чего она не могла понять, что не хотела понимать. С каждым её жестом, с каждым движением, словно рвущим её на части, Джинни начинала чувствовать, как в её душе зарождается нечто, с чем она не знала, что делать.       Её лицо горело от боли и гнева. Боль, которая уже не была только физической. Это было что-то гораздо большее, чем просто ощущение телесного дискомфорта. Это было ощущение, что всё, что она когда-то пыталась скрыть, что она держала внутри себя, наконец вырывается наружу.       — Ты думаешь, ты сильнее меня? — голос Пэнси прорвался сквозь зубы, рычащий, полон дикого отчаяния. — Ты не знаешь, что это - терять всех, не знаешь, что это - потерять Драко, потерять Рона, потерять себя!       Уизли сжала зубы, пытаясь сдержать то, что бурлило в её душе, но этот внутренний шторм не отпускал её. В этот момент её лицо исказилось, и, не в силах больше сдерживаться, она резко дернула голову, вырывая часть своих рыжих волос из пальцев Пэнси.       Громкий и болезненный момент. Волосы, как языки пламени, распались в её руках.       Пэнси ощутила, как её собственная власть на мгновение исчезла — и Джинни это почувствовала. Она была настолько близко, что Пэнси могла видеть, как слёзы, которые Джинни пыталась сдержать, начали капать на её лицо. Чистые, тяжёлые капли боли. Эти слёзы, полные не только горечи, но и осознания, что всё, что она пережила, теперь оказалось на виду.       Уизли наклонилась к ней, не понимая, почему её сердце так сильно бьётся. Почему это ощущение боли не отпускало её, а только усиливалось. В её глазах горела ярость, но под ней была отчаянная тоска. Это было не только страдание, это было что-то более глубокое, более темное. И она не могла этого контролировать.       — Я знаю, что такое терять любовь, терять близких. Я знаю, что это значит - потерять свою семью, — её слова вырвались, как тёмный поток, с таким облегчением, что Джинни, казалось, будто снова теряет себя. Это было признание, что она больше не могла держать внутри то, что разрывает её изнутри. Слёзы продолжали падать, одна за другой, и каждая капля была как часть её самой. Горечь, утрата, стёртые границы.       Пэнси почувствовала их. Тёплые, горячие капли на своём лице, тяжёлые, как сама боль Джинни. Она не могла понять, что это значило. Эти слёзы не были жалостью, это было нечто большее. Они были её болью, её разочарованием, её потерей. И всё это ударило Пэнси прямо в грудь, заставив её задохнуться.       Джинни продолжала говорить, но теперь её голос был не таким резким, не таким злым. Это был голос, наполненный уязвимостью, которую она не хотела показывать.       — Ты меня не понимаешь, но я тебя в этом не виню. Ты слишком напугана, чтобы понять чужую боль так, как свою собственную.       Её слова отозвались эхом в сердце Паркинсон. Это было признание. Не обида. Не ярость. Это было понимание того, что они обе теряли. Так же, как Пэнси теряла Драко и Рона, Джинни теряла всё, что ей было дорого. Но теперь, глядя в её глаза, Пэнси ощущала, как её собственная злость, её отчаяние начинают распадаться. Она не могла понять, что именно происходит. Но, в какой-то момент, Пэнси почувствовала, как её сердце, которое так долго удерживалось в цепях, наконец ослабло. Они были одинаковы. Каждая из них была разрушена. Каждая из них несла на себе те же тяжёлые, невыносимые бремена.       Поттер всё это время видел, как Джинни наклоняется над Пэнси, как её руки сжимаются в кулаки, как её волосы — огненные, как и её душа — распались в руках Паркинсон. Он видел, как Пэнси с яростью схватила её за волосы и почти стиснула её, и вдруг что-то в нём, что давно было подавлено, взорвалось.       Он не мог понять, что происходит. Он не знал, что это была за ярость, за боль, что именно разрушало их сейчас. Не знал, почему это именно так — как будто он стал свидетелем чего-то, что не должен был увидеть. И, в тот момент, когда его взгляд пересёк их лица, когда он увидел тот разрыв, ту деструкцию, что между ними, он понял: он не может больше оставаться в стороне.       Его руки подскочили, и, не думая, он рванулся вперёд, что-то крича — слова вырвались, но не облечённые в смысл. Просто крик. Невероятная волна гнева, боли и безумия охватила его, как шок, как нечто невыносимое. Он знал, что они все на грани. Он знал, что, может быть, он сам уже не был в силах сохранить этот баланс, но видеть это, видеть, как его друзья теряют себя в такой бездне — не мог.       — Хватит! — его голос прорвался через тишину, режущий, как нож. Он резко схватил Джинни под плечи и потянул её в сторону, отрывая от Пэнси, как будто это был единственный способ остановить этот кошмар. Она задергалась, как рыба в сети, её тело напряглось, но Гарри не мог остановиться. Он не знал, что делал. Его сердце било, как бешеное, внутри него разгорался пожар, и единственное, что он мог чувствовать — это беспокойство, что он теряет их всех.       Гарри не понимал, почему он так сильно боится их потери. Почему ему так больно смотреть, как Джинни и Пэнси в какой-то момент стали чужими. Но этот страх был чем-то гораздо большим. Он был частью того, что он всегда знал, что в моменты, когда они все становились на грань, они не могли, не должны были ломаться. Гарри боялся, что эта трещина, эта бездна, может быть слишком большой, чтобы они смогли восстановить всё, что когда-то было связано. Но он не мог понять, почему в тот момент его гнев, его боль, его страх были направлены именно на них.       Он кричал, его руки, почти как по инерции, хватали Джинни и Пэнси, как в последний раз, словно пытаясь разорвать не только эту сцену, но и всё, что разрушалось перед ним. Словно не мог удержаться, чтобы не заставить их отступить. Но почему-то в глубине души Гарри чувствовал, что его поступок был лишь ещё одним шагом в том, чтобы потерять их.       Его глаза перескочили с Джинни на Пэнси. И в этот момент он вдруг понял, как дико и остро этот момент напоминал что-то более тёмное, более отчаянное, что угрожало уничтожить всё, что он знал, и всё, что он пытался сохранить. С каждым мгновением его эмоции превращались в нечто сложное, невыразимое. Он ощущал пустоту внутри себя, ощущение беспомощности перед тем, что происходит, перед тем, как его мир и мир людей вокруг него рушатся прямо перед его глазами.       — Что вы, нахуй, делаете? — его голос снова прорвался, теперь наполненный ядом, отчаянием и, возможно, слишком сильным страхом, чтобы отдать этому всю свою суть. Но он не мог сдержаться. Он не мог позволить им утонуть в этой буре. Не мог позволить им забыть, что они были семьёй. Даже если теперь это было для него неясным и болезненным, он знал одно — он не мог позволить им погибнуть.       Тело его дрожало, руки судорожно сжимали Джинни под руками, а его сердце, вроде бы разорванное на куски, всё равно билось так, как будто это было единственное, что ещё оставалось.       Пэнси, всё ещё лежав на земле, не сразу поняла, что произошло. Она ощущала, как её тело, словно чуждое, отказывается слушаться, но боль и безумие, что огненно прокачивались через её грудь, не отпускали её. И тогда, когда её пальцы коснулись земли, она начала хихикать. Сначала это был странный, надрывный смешок, почти неосознанный, но с каждым моментом его сила возрастала, превращаясь в яростный, разрушительный смех, который раскатывался по ночной тишине, будто отголоски чего-то нестерпимо страшного, того, что не имеет конца.       Гарри и Джинни, ошарашенные, замерли. В их глазах на мгновение появилось что-то похожее на замешательство. Они не могли понять, что происходит. Смех Пэнси был не просто смехом. Это было что-то, что заставляло их сердце сжиматься от тревоги. Это был смех отчаяния. Это был смех того, кто осознал, что всё вокруг — невыносимая ложь.       Она продолжала смеяться, не обращая внимания на их взгляды, не видя их растерянности. Смех её звучал, как вой в пустоте, как разрыв в тканях реальности. Она поднималась с земли, её движения были резкими, неестественными, словно она не понимала, что делает. Её чёрные волосы падали ей на лицо, скрывая глаза, но её губы, искажённые безумием, не останавливались.       — Он знал, — прошептала она, и её голос был хриплым, почти неосознанным. Она повторяла эти слова, как заклинание, как молитву, как проклятие. — Драко всё знал. Он молчал. Он молчал и смотрел, как мы все ломаемся. Он знал, что всё это произойдёт.       Гарри, стиснув зубы и не выдержав, подорвался, не чувствуя своего тела. Он схватил её за грудки, с силой вжимая в землю. Пэнси замолкла, её глаза встретились с его, и в них было что-то такое, что заставило его сердце сжаться, но не от сочувствия. От страха. Страха перед тем, что Пэнси говорила.       — Что ты несёшь, Пэнси?! О чём ты говоришь?! — его голос был напряжённым, наполненным бешеной яростью и безумием, и его пальцы сжались на её одежде. Он пытался понять, пытаясь вырвать ответ, но от её слов только становилось темнее в голове.       Пэнси, словно вырываясь из какой-то невидимой хватки, откинула волосы с лица, и её глаза встретились с его взглядом — изумрудные, горящие, полные боли. Она выдохнула, как будто вся её душа сжалась в одном мучительном порыве. И она, тихо, с холодом, произнесла, как приговор: Пэнси продолжала смотреть на них, её глаза всё ещё были полны этой странной ярости, но теперь в них был и след какого-то удивительного спокойствия. Как будто она приняла всё, что было. Приняла то, что они все были заперты в этом безумном круге, что никто не мог сбежать.       — Ты что мелишь?! — голос Гарри прорвался через стиснутые зубы, и его тело было напряжено, как струна. Он чувствовал, как его собственное сердце вырывается из груди, сжигая его изнутри. Он не знал, как реагировать, но чувствовал, что, если она не скажет правду, если она не остановится, он не сможет больше контролировать себя.       Пэнси была как замороженная, её глаза пустыми льдинами встретились с его взглядом, но в них не было страха. Было нечто другое. То, что Гарри никак не мог осмыслить — смесь отчаяния и чего-то непередаваемого. Он на мгновение почувствовал, как его хватка ослабевает, как будто её тяжёлое молчание начинает поглощать все его мысли.       — Мы с Роном случайно узнали об этом... — её голос прозвучал хрипло, как будто каждое слово было болезненно вырвано из её груди. Она сдерживала дыхание, но от её слов воздух становился всё гуще. — В библиотеке. Драко был тогда с Гермионой… всё это время, Гарри… — она сделала паузу, её взгляд был пустым, но в нём была напряжённость, как у умирающего человека, готового открыть последний секрет. — Драко был… из другого мира. Из другого времени.       В эти несколько мгновений весь мир вокруг замер. Гарри ощутил, как земля под ногами перестала быть твёрдой. Он почувствовал, как в груди что-то обрывается, как его сердце вдруг уходит куда-то в пустоту, оставляя его безвозвратно растерянным.       — Это ужасно, Гарри. — она скривила губы в какой-то жёсткой усмешке, но её взгляд был мёртвым. — То, что он делает... это страшно. Он знает твоё будущее, моё будущее, будущее Джинни... и он использует это. Ты понимаешь? Он смотрит на нас, как на марионеток, и знал, что всё будет так, как произошло, и ничего не сказал.       Её слова падали, как камни в воду. Каждое, казалось, было тяжёлым, смертоносным, разрывая всю надежду, что у них ещё осталась на будущее. Гарри почувствовал, как нарастающая волна страха захлестывает его. Всё, что он знал, рушилось. В голове звенела боль, а его тело чувствовало, как будто его рвёт на части.       Пэнси сделала паузу, её глаза внезапно стали напряжёнными, почти беспокойными. Она сделала шаг назад, едва ли не поддавшись собственной слабости, но в её голосе была истерика, смешанная с чем-то отчаянным.       — Я не знаю, зачем он это делает. Не знаю, чего он пытается добиться. Но я видела это... Я видела будущее, которое он создал, и это… невыносимо. Эти Края…это так страшно, что я… я не могу. Ты не понимаешь, что это значит — знать, что будущее уже предсказано, что ты не можешь ничего изменить! Я не хочу быть частью этого, Гарри. Я не хочу снова видеть то, что он показал нам всем одной лишь минутой.       Её слова, как острые ножи, вонзались в сердце Гарри. Он стоял, не в силах двигаться, не зная, что делать с этим откровением. Всё вокруг исчезло. Он больше не видел друзей, не видел ни одного спасения — перед ним была пустота, которую невозможно было заполнить. Он почувствовал, как всё в нём рухнуло.       Гарри открыл рот, но слова застряли в горле. Он пытался что-то сказать, но ничего не выходило. Всё, что он мог сделать, это почувствовать, как его руки снова сжимаются в кулаки, как если бы он сам был частью этой тёмной игры, в которую они все были втянуты.       Пэнси отвернулась. Всё это было слишком, чтобы воспринимать. Но её слова оставались, горькие и страшные, как предвестие того, что должно было случиться.       Всё вокруг казалось будто замедленным — тени деревьев, шёпот ветра, мрак, который обвивал его душу. Гарри был здесь, но его сознание было уже далеко, заблудившееся в туманном лабиринте раздумий, что возникли после слов Пэнси. Каждое её слово, каждый шёпот её боли становились выстрелами в его мозг. Он не мог осознать этого сразу, но теперь оно стало неотвратимым — он был пешкой в игре, которую вел Драко.       Он знал. Драко всё знал. Он молчал. Молчал и смотрел, как мы все ломаемся. Он знал, что всё это произойдёт.       С каждым повторением этих слов в голове Гарри, сознание поглощало их, как яд. Пэнси говорила правду, и это было хуже, чем всё, что он мог себе представить. Он ощутил, как земля под ногами становится зыбкой, а его сердце бьётся в пустоту. Как он мог быть настолько слепым? Как он мог доверить Гермиону тому, кто давно всё спланировал?       В его голове всплывал момент на утёсе, когда он сам, собственными руками, отдал её в чужие руки, веря, что это просто часть борьбы. Веря в добрые намерения, в защиту. Но это была не защита. Это был обман.       Он забрал её. Забрал её, и я помог ему.       Гарри помнил, как схватил Драко за грудки, его яростный крик, полные отчаяния слова:       Бери её, Малфой, возьми её! Пожалуйста, присмотри за ней!       Эти слова не были просьбой. Это был приказ, неосознанный, полный разрушения. Гарри отдал Гермиону, отдал её не просто в руки Малфою, а в руки того, кто давно знал, как всё закончится.       Он сам был частью этого плана. Он сам, в этот момент, стал частью того, что знал Малфой, что он давно предсказал. Он сам развязал ту паутину, в которую все они попали. Он думал, что спасает её, что он делает правильный шаг. Но как оказалось — он сам был тем, кто разорвал её, хотя и не осознавал этого. Он дал ей уйти.       Сейчас, стоя среди этих тёмных теней, Гарри почувствовал, как его собственные слова возвращаются к нему, отравленные и обманчивые. Он сам закрыл дверь, сам оставил её на милость тому, кто знал, как манипулировать его страхами и его любовью. Он не мог этого понять сразу, но, когда его мысли наконец вырвались на свободу, когда они обрели свою форму, он понял, как жестока была его ошибка.       Малфой не был другом. Он не был союзником. Он был врагом.       Гарри ощущал, как его грудь сжимается, как эта боль заполняет его, проникая в каждую клетку. Он не мог не думать о Гермионе. Как она там, с ним? В его памяти, как яркая вспышка, появилось её лицо, её глаза, её сила и храбрость. Она была его опорой, и теперь она была от него так далеко, что эта мысль, эта пустота внутри, начинала разрывать его.       Он вспомнил её спокойную улыбку, тот момент, когда она поддержала его, даже когда мир рушился. В её присутствии он находил силы, но теперь, когда её нет рядом, он не знал, как пережить это одиночество. Он не мог думать о её безопасности, о том, что будет с ней, потому что, если он привяжется к ней, если снова почувствует её дыхание рядом, её руку в своей... он точно сойдёт с ума. Он знал это. Это был бы конец. Он точно не выживет.       И Малфой понял это намного раньше, чем сам Гарри.       Поттер закрыл глаза, и все вокруг стало слишком ярким, слишком болезненным. Эта реальность, эта жестокая правда, которая теперь рвалась на свободу, была слишком велика, чтобы она влезла в его сердце. Он сам стал частью того, что разрушило его. Он сам помог этому произойти. И теперь его мысли были как обломки, которые нельзя собрать.       Он забрал её.       Гарри стоял в этом ужасном молчании, его глаза потемнели от этой неизбежной боли, но внутри ничего не осталось, кроме осознания, что он сам вёл её в этот ад. И теперь он стоял перед тем, что было неизбежным — перед разрушением, перед пустотой, которую сам создал.       Он не мог выжить без неё. Но он уже не мог её вернуть.       Он почувствовал, как его собственное сердце замедляется, как тень его сожалений и ужасных решений накрывает его. Он уже не был тем, кем был до этого. Он был частью этой игры, и он проиграл.       Гарри стоял, смотря в пустоту, как человек, не ведущий диалога, а просто замирающий, как глыба, под тяжестью собственного решения. В его душе царила тишина, которая была куда более ужасной, чем любой шум войны, чем любой крик, что когда-либо эхом разносился в его ушах. Это была тишина, которую он сам создал, та, что наступила, когда все было потеряно, когда все вопросы уже не имели ответа.       Он перевёл взгляд на Пэнси и Джинни. В их глазах было что-то большее, чем просто непонимание, большее, чем страх. Страх был знакомым, он знал его давно, но сейчас перед ним был не просто страх. Он видел в их глазах нечто невообразимо чуждое — беспомощность, которое отражало то, что он, Гарри, больше не был тем, кто мог изменить ход событий. Он стал тем, кто их разрушал. Он чувствовал это в их взгляде, как сквозь ледяную толщу воды: они ждали, надеялись, что он снова окажется тем человеком, каким был раньше, что он снова найдёт силы для решения, которое изменит всё. Но этот Гарри, который когда-то мог держать в своих руках судьбы, исчез. Он не мог помочь им. Он был пустым.       — Мы нападём на Тома Реддла самостоятельно, хватит уже бегать от него, как крысы, — его слова звучали так, как если бы он только что вынул из груди сердце. Он не чувствовал ни страха, ни боли, ни сожаления. Только пустоту, в которую всё исчезло. Он произнёс это с такой уверенностью, что сам не знал, откуда она взялась. Она не была его. Она была неосознанной неизбежностью, как приговор, который был уже вынесен.       Его собственные слова обрушились на него, как молот, разрушая остатки старого Гарри. Он не ждал реакции, потому что она ему была не нужна. Он не искал утешения, потому что не мог его найти. Всё вокруг казалось теперь чем-то далёким, чем-то чуждым. Эти глаза, что смотрели на него, не могли вернуть того, кто был до этого момента. Он сам это знал.       Взгляд Гарри вернулся к Пэнси и Джинни, но они уже не были важны. Он не мог воспринимать их реакции. Их эмоции были как то, что вдруг стало вторичным. Он был не просто вне себя. Он был вне всего. Это был конец. Он знал это. Он чувствовал, как его душа начинает растворяться в этой пустоте, в этом принятии. В его сердце больше не было места для колебаний. Он уже не искал выхода, не искал пути к свету. Он искал только завершение этого кровопролития и тирании со стороны Волдеморта.       — Больше нет выбора. Я направлю Гермионе Патронус, будем ждать её возле разрушенного Хогвартса. — эти слова как туман затмевали всё его сознание. Он не мог снова размышлять о том, что будет дальше. Не мог размышлять о Гермионе, не мог размышлять о том, что будет с ним и с другими. Всё, что он чувствовал — это смерть, которая наступала не в виде физического конца, а в том, как исчезала вся суть его существования.       Каждое движение, каждый шаг казался каким-то неприродным. Его тело двигалось автоматически, как будто не он сам управлял им. Он, как и его душа, был в подвешенном состоянии, между тем, кем он был, и тем, кем он должен был стать. И это чувство было самым разрушительным. Он понимал, что это не решение, а невыносимая правда. Весь этот путь, который он прошёл, был только подготовкой к моменту, когда он сам разрушил всё, что когда-то держал в своих руках.       Пэнси и Джинни молчали, но этот молчаливый ответ был болезненным. Он не ждал ни возражений, ни предложений, ни поддерживающих слов. Он знал, что они не могли понять его, что они не могли понять, почему он сделал именно этот выбор. Он сам не понимал его. Он не мог понять, что происходит с ним, что происходит в его голове, когда он произнес эти слова. Но он знал одно: уже не было пути назад.       Он сам закрыл все двери, и они были навсегда заперты.       Его сердце сжималось с каждым мгновением. Он чувствовал, как оно разрывается, но не мог почувствовать боли. Он был сдавлен неотвратимостью. Всё, что было, всё, что когда-либо могло бы быть, сейчас стало пустым. Гарри чувствовал, как душа его рушится. Как разбивается на осколки, расщепляется. Это не было каким-то финалом, это было просто невыносимым продолжением того, что не могло уже закончиться.       Всё, что Гарри когда-либо считал важным, теперь не имело значения. Всё, что он хотел изменить, всё, что он хотел сохранить, оказалось разрушено. Не на поле боя, не в момент величайшего столкновения. Всё было разрушено в тот момент, когда он осознал, что больше не может выбрать. Что всё, что он делал – было частью чьего-то плана. Он не был тем человеком, который стоял на границе выбора и решения. Он был тем, кто стал частью катастрофы.       Он был тем, кто привёл всё это к этому финалу. И, возможно, это было его наказанием.

***

      Тёмный дом вокруг Драко был разрушен, как и его мир, что держался за один невинный свет в этом мраке. Он сидел рядом со спящей Гермионой, её тело не двигалось, поглощённое тяжёлым пледом, как будто всё, что происходило с ними, можно было бы забыть в одно мгновение. Но это было не так. Каждое событие, каждый шаг, каждый взгляд — всё отозвалось в его душе эхом, как осколки, разбившие зеркало. Он смотрел на неё, но в его глазах не было боли, не было жалости. Он видел лишь разрушение, распад, невидимую пустоту, которая грелась об его огненные чувства и глубокую преданность.       Гермиона лежала перед ним, её лицо спокойное, но Драко видел в этом спокойствии только смерть. Она не пережила всего того, что он пережил. Не в её лице, не в её теле не было ни боли, ни борьбы. Это было конец её пути — и он был тем, кто мог её спасти. Кто мог бы уберечь её от той участи.       Малфой резко дёрнулся, будто его коротнуло током, и тяжёлое осознание проникло в его сердце. Это было, как удар молнии — прямое попадание в самую душу. Он понял, что произошло. Он знал. Он чувствовал, как всё, что он делал, вся эта борьба, все попытки изменить будущее, привели их сюда, в этот момент. Он ощутил, как время в его жизни снова повернулось, как неумолимая петля захлопнулась.       Поттер только что принял решение, что напрочь перечеркнуло их будущее, выстраивая другую линию.       Его выбор. Его поступки. Снова они все были связаны друг с другом. Судьбы его, Поттера, Гермионы, Пэнси, Джинни, Рона… Всё это, всё переплеталось, как клубок ниток, и он не мог его распутать. Он был частью этого безумного танца, этой бесконечной игры, от которой не мог избавиться. Всё, что он когда-то делал, теперь казалось бессмысленным, потому что он снова оказался здесь — в точке, где всё начиналось.       В его памяти всплыли воспоминания о другом моменте. Тот момент, когда он видел Гермиону мёртвой. Тело её было холодным, её кровь уже не была горячей, её лицо было пустым и неподвижным. Он вспомнил, как её жизнь уходила, и понял, что это случилось из-за его выбора. Это он принял решение, которое погубило её. Но теперь, теперь всё повторялось. Это снова происходило. Будущее снова менялось, и он снова оказался в этом замкнутом круге. Он не мог избежать этого. Он не мог прекратить этот цикл.       Время не линейно.       Эта мысль ударила его. Всё, что он пережил, каждое мгновение, каждый момент — всё было частью сложной сети, которую он не мог понять. Он пытался вмешаться, пытался изменить судьбу, но теперь, сидя в тени разрушенного дома, он осознал, что всё, что он делал, не было просто ошибками. Он был в ловушке. В ловушке времени, в ловушке судьбы. Он был обречён повторять свои ошибки, если не поймёт, что был на неправильном пути.       И вот оно.       Поттер был тем, кто стал причиной всех этих трагедий. Поттер, с его неосторожным решением, стал тем, кто снова изменил ход всего. Малфой осознавал, что всё, что он делал, было не просто борьбой за Гермиону. Он был заперт в этом цикле. Цикле, где всё сводилось к одному — борьбе с Гарри Поттером. С человеком, который был причиной всей этой боли и разрушения.       Когда он впервые нашел Гермиону мёртвой под тлеющим деревом, рядом с разрушенным Хогвартсом, когда её тело было холодным, он не понимал. Не понимал, что её смерть повторится снова. Он не осознавал, что его собственные действия, его вмешательство в судьбы других, привели к этому. Он возвращался назад, вырезая Кварки, временные руны, на своих ладонях, которые должны были вернуть его в прошлое, чтобы изменить ход событий. Он пытался манипулировать её решениями, думал, что может изменить её судьбу. Но всё было напрасно. Она умирала снова и снова, и он чувствовал, как его силы иссякают.       Но теперь, теперь он понял. Он осознал, что всё это было не просто ошибкой. Его борьба не была правильной. Он пытался изменить не то, что следовало. Он думал, что всё можно исправить, изменив её выборы, но теперь он понимал, что дело было не в этом.       Не в Гермионе. Всё было связано с тем, кто стоял в центре этого хаоса. И это был Поттер.       Он ощутил, как Поттер, не заботясь о последствиях, принял решение, которое привело к катастрофе. Это было не просто решение. Это было рождение новой реальности, в которой всё пошло не так. Он стоял перед ним, этот сломленный, проклятый мальчик, который был не просто тем, кто принимал решения, но тем, кто разрушил всё.       Драко сжал кулаки. Он знал, что его выборы тоже были частью этого цикла. Каждый его шаг, каждое вмешательство, каждое действие создавали новые версии того, что должно было произойти. И он был частью этого круговорота. Всё, что он делал, не имело значения. Всё сводилось к одной истине: Поттер был причиной всего. Связующим.       И теперь, когда он понял это, он знал, что если он не остановит Поттера, если не разрушит этот цикл, то всё повторится снова. И снова. И снова.       Мир вокруг него, его жизнь, его любовь — всё исчезнет. И всё будет только хуже.       Он медленно повернул голову к Гермионе, её лицо было мирным, но в его душе был шторм. Он не мог больше позволить Поттеру разрушать его мир. Он не мог позволить ему снова забрать её. Она была его. И теперь, когда он понял, что всё происходящее было следствием решений Поттера, он не мог больше молчать.       — Ты не посмеешь отнять её у меня ещё раз из-за своих эгоистичных и ублюдских убеждений, Поттер, — его шепот прорезал тишину, как ледяное лезвие. — Ты не посмеешь…       Он должен был остановить его. Это был последний шанс, последний момент, когда всё ещё могло измениться.