«Гость, который боится света»

Сергей крутил чашку между ладонями, словно пытаясь выжать из тёплого фарфора хоть каплю успокоения. Кофе давно остыл, но он продолжал пить его короткими, нервными глотками, не замечая ни вкуса, ни горечи. В оконных стеклах кафе отражались мутные, выцветшие улицы городка — всё тот же застывший мир, который будто дышал в унисон с кошмарами ночи. — Чего с кислой миной сидишь? — раздалось сбоку. Он повернул голову. Перед ним стояла Настя — руки в карманах, рыжие волосы растрёпаны, глаза чуть прищурены, будто она насквозь видела, что у него в голове. — Забей, — пробурчал он. — Ага, щас. — Она плюхнулась напротив, поставив локти на стол. — Ты так сидишь уже третий день. Как будто тебе в кофе кладут не сахар, а пепел. Сергей отвёл взгляд в сторону, на улицу, где проходил какой-то мужчина с мешком картофеля через плечо — будничная сцена, дурацкая, но на фоне ночных кошмаров казалась почти… фальшивой. — Всё ещё смириться не можешь? — продолжила Настя. — Ну не знаю, тут не так плохо, как кажется. Наверняка в обычном мире у тебя дохрена проблем было. Он усмехнулся пусто. — Были. Какие-то… мелкие. Земные. Даже банальные, если честно. Но знаешь, там хотя бы не приходилось думать, что тебя ночью заживо сожрут. — Тут тоже не сожрут, если голову включать, — пожала плечами Настя. — Если не считать этих гостей — почти рай. Никто не орёт, не требует, не давит. Живи спокойно. Ешь. Помогай людям. И всё. Сергей повернулся к ней медленнее обычного, внимательно изучая её лицо — дерзкое, уверенное, будто она на самом деле знала, что говорит. — Так уверена в этом? — тихо спросил он. — Абсолютно, — отрезала она, откинувшись на спинку стула. — Я, конечно, не врубаюсь в них полностью, но если соблюдать правила, можно жить долго и без особых проблем. Главное — не выделываться и не нарушать. — А если нарушить? — спросил Сергей, даже не заметив, как голос стал более напряжённым. — Тогда… — Настя накрутила на палец прядь волос, задумалась. — Ну… тогда они придут лично за тобой. Или что-то хуже. У них свои заморочки, но они довольно… — она поискала слово. — Последовательные. Сергей медленно провёл пальцем по ободку чашки, слушая её слова так, будто ловил каждое на крючок. В голове снова всплыло бледное лицо за стеклом, чёрные кошачьи глаза, тихий дрожащий звук за стеной ночью, бумага с символом, скользнувшая из-под двери. — Иногда кажется, что ты что-то скрываешь, — сказала вдруг Настя, внимательно глядя на него. — Ты стал какой-то… дерганый. Будто что-то знаешь. Или видел. Сергей натянуто улыбнулся. — Да ничего я не… — Не ври, — перебила она резко. — У тебя лицо кричит, что ты не договариваешь. Он на мгновение задержал взгляд на её красных глазах — дерзких, но внимательных, как у зверя, который давно учится выживать. Настя наклонилась чуть ближе. — Если что-то происходит… хоть что-то… ты скажи. Я не люблю сюрпризы. Особенно здесь. Сергей не сразу нашёл слова. Как сказать, что за дверью его дома живёт тот, кого ночью следовало бы вонзать колья? Что он впустил в дом разгар ночи того, кто признался, что убивал. Что этот гость ведёт себя иначе, чем все остальные… но это не делает его безопасным? Как это рассказать… и при этом не быть признанным безумцем? Он лишь тихо выдохнул: — Если бы всё было так просто… Настя смотрела на него пристально, будто пыталась вытащить ответ из его груди силой. — Ты запутался, Серёга. И это плохо. Она встала, поправила шляпу. — Запомни только одно: если ты что-то скрываешь от остальных — это рано или поздно всех нас сожрёт. Она развернулась, уходя к стойке, а Сергей смотрел ей вслед, чувствуя, как мысли о Евгении снова тянут его в ту тёмную, вязкую глубину, из которой нет лёгкого выхода. И кофе в чашке внезапно показался холоднее, чем должен быть. Сергей вышел из кафе раньше, чем собирался. Воздух снаружи показался вязким, будто наполненным пылью невысказанных мыслей. Он шел медленно, сунув руки в карманы, пока в пальцах не нащупал тонкую, чуть шероховатую бумагу — ту самую, что Евгений просунул ему под дверь. Он остановился у обветшалой ограды, за которой когда-то была клумба, теперь заросшая сухими стеблями. Оглянулся — никто не смотрел. Потом развернул бумагу. Рисунок был сделан каким-то густым, жирным маркером или… чем-то похожим. Линии неровные, будто человек рисовал их в темноте, в спешке, почти судорожно. И всё же в этих линиях была странная уверенность — как у того, кто знает, что именно пытается изобразить. В центре — тот самый символ: перевёрнутый треугольник, перечёркнутый двумя диагональными линиями. Теперь, рассматривая его на дневном свету, Сергей заметил детали, которых раньше не замечал. Линии были чуть неровными, несимметричными, словно будто этот знак когда-то копировали с чего-то гораздо более древнего, старого, выцветшего. Словно символ пережил не один десяток рук. Но по-настоящему его смутила не геометрия. А то, что окружало треугольник. Вокруг фигуры стояли люди — вытянутые силуэты, закутанные в длинные одеяния. Их лица были скрыты капюшонами, отбрасывающими глубокую, неестественную тень — настолько густую, что она будто поглощала свет бумаги. Сергею даже показалось, что из тьмы капюшонов на него смотрят — не глаза, а пустота. Пустота, которая знала его имя. Некоторые фигуры держали в руках что-то похожее на свечи, но пламя было нарисовано чёрным, как будто вместо света эти огни излучали пепел. У других в руках были узкие предметы, похожие на ножи или кривые железные осколки. И все они — все до единого — стояли лицами к треугольнику, словно собирались что-то ему принес̶т̶и̶… или принять от него. Сергей провёл пальцем по контуру треугольника. Линия была слегка смятой — будто её провели рукой, которая дрожала. — Культисты… — выдохнул он, сам не веря своим словам. Слово, которое он обычно произносил с насмешкой, теперь прозвучало как приговор. В груди что-то холодно шевельнулось. Картина леса, повешенные тела, высокий бледный мужчина с улыбкой до ушей… И этот символ, который он видел там, среди ветвей, где не могло быть ничего человеческого. А теперь — на бумаге. В его руках. Переданный существом, которое сидит сейчас за дверью его собственной гостевой комнаты. — Что, блять, всё это значит… — прошептал Сергей. Но бумага, мягко трепещущая на ветру, молчала. Так же, как и Евгений. Сергей продолжил ходить по этому городку, будто бы он мог дать ответы таким образом. И он кое-что заметил. Здание возникло на пути внезапно — словно раньше его здесь не было и оно материализовалось только в тот момент, когда Сергей поднял взгляд. Серая коробка, вытянутая вверх, с тёмными узкими окнами, похожими на моргальные щели. Когда-то это, видимо, была больница: вывеска, некогда яркая, теперь облезла, буквы посерели, словно им выжгли душу. Сергей на мгновение замедлил шаг. От здания веяло чем-то неприятным — тихой гулкой пустотой, той, что живёт в местах, где смерть оставляет слишком много следов. Дверь на крыльце скрипнула, и из полумрака вышел Валентин. Как всегда — аккуратный, чуть сутулый, с усталым, но приветливым взглядом. — Здравствуй, Сергей. Сергей кивнул, но взгляд у него был отсутствующий, будто мысли утащило куда-то за туман леса. Валентин прищурился, всматриваясь в него. — Выглядишь потерянным. Голос мягкий, спокойный — словно врач говорил не человеку, а раненому зверю, чтобы тот не шарахнулся. — Голова всё ещё болит? Сергей мотнул головой. — Нет, нет. Уже лучше. — Ну слава богу. Валентин облегчённо выдохнул, но взгляд его задержался на лице Сергея чуть дольше обычного — словно он считывал то, что тот не собирался вслух говорить. Молчание зависло между ними, густое, настороженное. Сергей оглянулся на безжизненные окна больницы. — Только вы там работаете? — спросил он, скорее чтобы заполнить тишину, чем из любопытства. Валентин опустил глаза и провёл ладонью по воротнику халата, будто пытаясь стереть пятно, которого уже давно не было. — Врачей среди нас больше нет, к сожалению. И в этих словах прозвучала такая тихая, смиренная боль, что Сергей почувствовал, как что-то неприятное кольнуло под рёбрами. — Так что да, один. Его голос не дрогнул, но взгляд — да. В нем мелькнуло что-то тёмное: память, от которой он хотел отказаться, но не мог. Сергей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Просто больница. Просто человек. Но почему же рядом с Валентином воздух казался таким… густым? Словно в этом здании было больше историй, чем людей. Сергей медленно вытащил из кармана смятую пачку зажигалок и каких-то обрывков бумаги — привычное движение, почти автоматическое. Но в этот раз он не спешил чиркнуть огнём. Он смотрел на Валентина пристально, изучающе, будто пытался уловить в его лице хоть тень подвоха. — Курить будешь? — спросил он, словно проверяя почву перед тем, как сделать лишний шаг. Валентин, чуть удивлённый, заглянул ему в глаза, потом — на сложенный в пальцах самокрученый цилиндрик табака. Морщины у глаз дрогнули. — Это самокрутка? — А другого нет. Сергей чуть дёрнул плечами, словно оправдываясь за скудный выбор. — Сам делал. Он протянул сигарету. Бумага была тонкой, местами неровной, с едва заметными следами пальцев — живой, почти интимный предмет, сделанный не спешащими руками, а руками человека, который пытается хотя бы как-то сохранить привычки прежней жизни. Валентин взял её очень осторожно, словно боялся, что сигарета рассыплется от одного прикосновения. Провёл большим пальцем по мягкой поверхности, вдохнул запах сырого табака, будто проверяя его на реальность. — Странно, Сергей… — тихо сказал он, больше себе, чем собеседнику. — Вещи, сделанные руками, тут почему-то всегда ценнее. Будто эта… бюрда, — он усмехнулся мягко, — держит нас живыми. Сергей чиркнул зажигалкой. Пламя вспыхнуло рывком — резким, как взмах ножа в темноте. На мгновение оно высветило лицо Валентина: усталые глаза, чуть опущенные уголки губ, тень какого-то тяжёлого воспоминания, которое он не спешил делиться. Сигарета загорелась. Валентин сделал глубокую затяжку — медленную, осознанную, будто пробовал вкус воздуха этого места. Над их головами повис тонкий, бледный дым, тянущийся в сторону леса. Сергей поймал себя на том, что тоже смотрит туда. Дым тянулся прямо к деревьям — туда, где жили ответы, но и те, ради которых лучше бы ничего не знать. — Сам делал… — повторил тихо Валентин, будто в этих словах было что-то важное. — Здесь это значит гораздо больше, чем кажется. Где-то вдалеке шаркнула ветка, будто кто-то провёл ногтём по стеклу, но звук тут же растворился в темноте. Сергей стоял, опершись плечом о покосившийся деревянный столб. Лёгкая дрожь пробегала по длинным пальцам — от холода или от утомления было неясно. Хирург выглядел так, будто его пальто, жилет, рубашка и сам он — пережили гораздо больше, чем положено человеческой ткани. Сероватые волосы выбивались из-под кепки, лицо, прорезанное морщинами, казалось высеченным из старой кости. Он держал руки на коленях, будто пытаясь не выдать, как сильно они дрожат. Сергей затянулся воздухом, повернул голову и устало выдохнул: — Мне вот интересно… как ты не ебанулся от всего этого. Фраза сорвалась у него так лениво, что сначала могла показаться обычным пьяным ворчанием. Но в голосе проскальзывало что-то другое — неуважение к безумию, которое давило на всех здесь, и какая-то странная, хмурая забота. Вопрос, который он бы никогда не задал трезвым. Валентин поднял глаза. Они были красными, уставшими, словно внутри черепа у него давно, беспрестанно что-то гудело. И тем не менее, даже сейчас он смотрел не без тепла. — А кто тебе сказал, что не ебанулся? — спросил он тихо. Сергей фыркнул, будто ожидал подобного ответа, но всё же подался вперед, заинтересованный. — Ну ты… — Он повёл рукой куда-то в темноту. — Ты ж более-менее держишься. Прямо вот так. Спокойный такой. Сдержанный. Как будто ночь — это просто… ночь. Валентин опустил взгляд на свои ладони, узловатые, жилистые, слишком пустые без привычного инструментария. — Спокойный… — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Наверное, я просто всю жизнь репетировал. Знаешь, когда у тебя на столе человек, и время идёт так быстро, что ты начинаешь слышать собственное сердце… ты привыкаешь к тому, что страх — не помощник. Он только руки связывает. Сергей качнул головой. — Да не, Валентин… — медленно сказал он. — Это всё херня. Тут другое. Здесь… — Он показал в лес. Тьма там будто дышала. — Тут не про профессию. Тут про то, что… ну… нормальный мужик должен бы уже сорваться. Орать, биться, убегать. А ты — нет. Ты как будто уже пережил что-то похуже. Что-то, что не оставило места для нового ужаса. Он сделал глоток из бутылки, поморщился. — Ты как будто пустой, понимаешь? Но при этом — держишься из последних сил. И я вот смотрю и думаю… как? Валентин медленно вдохнул. Плечи едва заметно опустились, будто под тяжестью слов, которые он носил давно, слишком долго, чтобы ими делиться. — Я… уже всё потерял, Сергей, — произнёс он. Голос его стал почти шёпотом. — Давно. Ещё до этого места. Ещё до того, как тьма стала иметь лица. Он поднял глаза, и в них была такая глубокая, вязкая усталость, что туман вокруг будто притих. — Когда ты теряешь всё, — продолжил он, — ты перестаёшь бояться. Потому что бояться становится… некого. Не за кого. Понимаешь? Сергей молчал. Губы его дрожали — не от холода. Он сделал шаг ближе, оглядел Валентина долгим, трезвеющим взглядом. — Знаешь, Валя, — хрипло сказал он. — Ты иногда так говоришь… будто сам себя хоронишь. При этом продолжаешь всех спасать. — Потому что так проще, — устало улыбнулся Валентин. — Лечить других легче, чем лечить то, что внутри себя уже давно сгнило. Сергей грубо выругался, но без злости, больше — как человек, который не знает, что сказать на чужую боль. — Если ты ещё раз скажешь, что внутри тебя всё сгнило, — пробормотал он, — я тебе по шее дам. Старый ты, конечно, но не настолько, чтобы я тебя щадил. Валентин тихо рассмеялся. Смех длился секунду, но в нём было больше жизни, чем в любой его улыбке за последние дни. — Хорошо, Сергей, — сказал он. — Буду осторожнее в выражениях. — Вот и отлично, — кивнул Сергей, прикуривая спичку, которая трещала слишком громко в ночной тишине. — А то здесь и так полно мёртвого. Не хватало, чтобы ты к ним присоединился по собственному решению. И в этот момент, когда огонёк спички на миг осветил их обоих, стало ясно: ночь слушает. Лес слушает. Что-то затаившееся между деревьями — слушает. Но пока они были вдвоём. Двое живых, упрямо цепляющихся за тепло. За разговор. За хрупкое ощущение, что безумие можно отогнать, если выдохнуть его вслух. Сергей снова медленно потянулся за сигаретой — привычка, жест, попытка занять руки, чтобы не выдавать дрожь в пальцах. Поднёс спичку, и слабый огонёк отразился в его голубых глазах. Он щурился не столько от дыма, сколько от мысли, которую собирался высказать. — Вот хотел ещё поинтересоваться… — начал он, мягко, будто не хотел тревожить воздух. — Как думаешь… среди этих тварей могут быть э… нормальные? Слово «нормальные» повисло в воздухе, как сорванная петля — чужое, невозможное, болезненно неуместное. Вопрос, который никто из разумных людей здесь не задал бы вслух. Но Сергей сказал его, и теперь слово это дрожало где-то между ними, как маленький костёр перед огромной тенью. Валентин, сидевший рядом на старой ступеньке, медленно выпрямился. В тусклом свете лампы его седые волосы казались почти белыми, а глаза — усталыми до прозрачности. Он на мгновение прикрыл их, будто взвешивая не ответ, а сам факт того, что на такое вообще можно пытаться ответить. — Нормальные… — повторил он почти беззвучно. — Странное слово для такого места, Сергей. Сергей хмыкнул, но не отступил. — Ну а что? Мы же не знаем, как они появились. Почему они именно такие. Вдруг среди них есть… ну… те, кто не хочет рвать людям глотки. Валентин медленно повернул голову, посмотрел на Сергея длинным внимательным взглядом. Где-то за домами вдруг скрипнуло дерево — слишком резкий звук, будто что-то огромное прошло мимо и случайно коснулось стены. Но они даже не вздрогнули — просто ждали, пока звук растворится. — Скажу тебе одну вещь, — наконец ответил Валентин. Голос его был ровным, но в глубине слышалась какая-то ледяная печаль. — В медицине… в жизни… и здесь… «нормальность» никогда не была чертой по умолчанию. Добро — это усилие. Стремление. Борьба с собой. А эти… — он кивнул в сторону леса, где темнота была не просто отсутствием света, а живым, тихим присутствием. — Они не борются. Они — следуют. Идут за тем, что в них заложено. Он замолчал, будто слова тяжело проходили через горло. — Тварь, которая знает, что делает зло, — продолжил он, — способна измениться. Но тварь, которая не понимает, что такое «зло»… она просто следует своей природе. Как нож. Как болезнь. Как холод. Сергей поморщился, выпустил струю дыма, которая тут же растворилась в тумане. — То есть… ты думаешь, шансов ноль? Валентин не ответил сразу. Он смотрел в темноту так, будто видел там не деревья, а что-то, что оставляет слишком глубокие следы в памяти. — Я думаю, — наконец сказал он тихо, почти шёпотом, — что если среди них и есть что-то похожее на «нормальность»… нам лучше никогда об этом не узнать. Потому что единственное существо здесь, которое выглядело бы нормальным… было бы самым страшным из всех. Сергей нахмурился. — Почему это? Валентин медленно повернул голову к нему. — Потому что монстр, умеющий делать вид, что он как мы… — его голос стал едва слышным. — …всегда охотится дольше. Тише. Умнее. Он наклонился ближе, словно боялся, что их могут услышать стены. — И приходит в дом только тогда, когда ты сам открываешь дверь, думая, что это человек. Слова Валентина, произнесённые почти шёпотом, осели в голове Сергея не сразу — сначала просто легли где-то рядом, как холодная монета на ладони, которую ещё не успел разглядеть. Но когда они с врачом замолчали, будто весь поселок тоже прислушался. Сергей вдруг почувствовал, что воздух вокруг стал тяжелее, гуще. Он глубоко затянулся самокруткой, но вкус табака почему-то стал металлическим. Монстр, умеющий делать вид, что он как мы… Эта фраза вспыхнула у него в голове, будто кто-то зажёг спичку внутри черепа, и тут же пришёл образ — Евгений. Бледная кожа, синеватая, почти прозрачная. Чёрные глаза, без бликов, без дна. Сутулые плечи, дрожь, которая казалась слишком частой, чтобы быть просто нервами. И осторожный голос из-за двери. «Я не хочу… я стараюсь…» «Я… не сразу…» «Я… убивал». Всё совпало слишком легко, слишком гладко — будто силуэт, который вдруг идеально встал в вырезанную заранее тень. Сергей выдохнул, и дым, казалось, даже не поднялся вверх — просто растворился у его губ, как если бы воздух сам проглотил его. Он вспомнил, как Евгений не дал ему открыть ту дверь ночью. «Не впускай». Голос тихий, но в нём была не просьба — приказ, отчаянный, хрупкий, но твёрдый. Почему? Зачем помог? Из жалости? Из желания завоевать доверие? Или… чтобы потом, позже, когда Сергей расслабится, когда перестанет задавать вопросы… Сергей почувствовал, как мурашки медленно пробежали по позвоночнику. Валентин говорил спокойно, почти заботливо, но от его слов было холоднее, чем от октябрьской ночи. Монстр, который умеет быть похожим на человека… Такой будет самым опасным. Потому что сначала он убедит тебя, что не причинит вреда. Сергей сжал самокрутку пальцами, не замечая, как пепел осыпается на ботинки. Евгений спас его. Это факт. Но зачем? Для чего? Из-за чужого сострадания? Из-за остатка души? Или потому, что… он хотел, чтобы «его человек» — его — выжил до определённой ночи? Мысль была такой мерзкой и чужой, что Сергей даже помотал головой, словно стряхивая паука. Но она не ушла. Её силуэт остался где-то рядом, как тень, наступившая чересчур близко. Он вспомнил рисунок — символ, люди в капюшонах. Евгений передал ему это. Он хотел предупредить? Или… показать, что именно он собой представляет? Сергей вдруг понял, что уже минуту не моргал. Он втянул воздух, но лёгкие будто отказались его принимать — холодный узел застрял между рёбрами. Валентин тихо стряхнул пепел. — О чём задумался? — спросил он мягко. Сергей медленно поднял взгляд на туманную улицу, где каждый силуэт мог оказаться кем угодно. — О том… — прошептал он, — что, возможно… я живу в доме с самым страшным из них. — Что? — переспросил Валентин, приподнимая бровь, словно ветер донёс до него только половину сказанного. Сергей резко выдохнул, будто прогонял туман из мыслей. — Ничего, ничего, — отмахнулся он, наигранно легко, хотя внутри всё ещё ходило хрупкое, неприятное эхо. Он бросил окурок на мокрый гравий, придавил его подошвой, словно хотел раздавить вместе с ним и всё тревожное, что накопилось за эту ночь, за этот разговор. Валентин по-стариковски крякнул, поправил ворот белёного халата, словно собирался перейти к чему-то бытовому… но в его голос снова появилась осторожная мягкость, та, от которой Сергей почему-то всегда чуял подвох. — Ах да, ещё, — проговорил врач, будто вспоминая деталь, важную для общей картины, которую Сергей ещё не научился понимать. — Алёна у нас… мм… любвиобильная. Сергей глухо фыркнул. — Я заметил, — буркнул он, вспоминая слишком откровенную улыбку, то самое подмигивание — слишком уверенное, слишком знакомое, будто она репетировала его перед зеркалом. Валентин усмехнулся, но взгляд у него оставался серьёзным. — Ей не хватает внимания, — пояснил он, произнося это как медицинский диагноз, без осуждения. — Слишком мало тепла тут, вот она и... компенсирует. Ей проще привязываться к людям… быстро. Очень быстро. Он задержал паузу, будто проверяя, поймёт ли Сергей скрытый смысл. — Осторожнее с ней, ладно? — добавил Валентин. — Она добрая, но… эмоциональная. В нашем мире такие чувства могут довести… не туда. Сергей приподнял бровь, но промолчал. О чём говорил старик? О ревности? Об опасности? О том, что здесь кто угодно может оказаться кем угодно — и это не всегда про монстров? Туман шевельнулся у его ног, будто слушал. Валентин продолжил тихим голосом: — Она цепляется за живых. За настоящих. Здесь это редкость. Сергей невольно поёжился. Ощущение, будто врач видел его насквозь, стало почти осязаемым. За живых. За настоящих. Он вспомнил Евгения за дверью. Чёрные, как у кота, глаза. Шёпот. "Я стараюсь." И неожиданно понял — Валентин говорит не только об Алёне. Просто другими словами. *** Вечер опускался на город так, будто кто-то огромной рукой тушил свет, медленно, с хрустом, оставляя за собой вязкую тень. Сергей шагал быстрым, почти нервным шагом, чувствуя, как воздух вокруг сгущается — предвестие ночи, когда даже дыхание кажется слишком громким. Он старался не смотреть по сторонам, не слушать, как вдалеке кто-то уже закрывал ставни, запирал двери, шептал молитвы. Он думал только об одном: успеть домой. Но он не знал — не мог знать, — что дом уже перестал быть пустым. Алёна вошла туда совершенно свободно, как будто двери сами распахнулись перед ней. На лице её играла лёгкая улыбка, а в руках она держала скромную коробочку, перевязанную ленточкой — печенье, испечённое собственноручно. Накрахмаленная домашняя забота — с намёком и ожиданием. — Хм… — протянула она, глядя на пустую гостиную. — Нет его дома, что ли? Она сказала это скорее с разочарованием, чем с удивлением. Её шаги были лёгкими, почти кошачьими — как будто она не пришла в гости, а проверяла территорию. Искала удобный уголок. Или… удобного человека. Алёна прошла дальше. Открыла кухню. Заглянула в гостевую. И, словно случайно, нажала на ручку той самой комнаты, которую Сергей в спешке выделил новому жильцу. Дверь приоткрылась. И в полумраке, где дневной свет уже почти угас, стоял Евгений. Он замер так резко, словно его накрыли открытым пламенем. Губы дрогнули. Пальцы сжались. Он выглядел так, будто его застали за преступлением — хотя он просто стоял. Его огромные, чёрные, кошачьи глаза блеснули в щели света. — Ой, — выдохнула Алёна, приподнимая бровь и быстро играя усмешкой. — А ты откуда? Евгений сглотнул, будто слова царапали горло. — Я... сегодня утром пришёл, — произнёс он тихо, чуть запинаясь. — Меня… Он… — короткая пауза, будто имя Сергея застряло у него на языке, — в лесу нашёл. Алёна расправила плечи, улыбнулась шире. В ней появился тот опасный, притягательный блеск — тот самый, про который Валентин предупреждал. — О, вот как… новенький, — протянула она, склоняя голову чуть набок. Сделала шаг ближе. И кокетливо усмехнулась, будто оценивая добычу. Евгений отступил — едва, но заметно. Тень в углу комнаты словно шевельнулась вместе с ним. И на миг стало ясно: кто-то здесь не тот, за кого себя выдаёт. Алёна сделала ещё один шаг внутрь комнаты — мягкий, ленивый, будто она заходила не в чужое жилище, а в собственную спальню. Свет из коридора выхватывал её фигуру, оставляя Евгения в более густой тени, словно он растворялся в ней, как что-то несвойственное дневному миру. Она наклонила голову, проводя взглядом по его плечам, его зажатым рукам, по странной бледной коже, будто тонкой, как пергамент. — Как тебя зовут, милашка? — произнесла она сладко, тягуче, почти мурлыча. Слово «милашка» прозвучало так, будто у неё на языке был скрытый крючок. Евгений вздрогнул — едва заметно, но достаточно, чтобы это почувствовалось. Он отвёл глаза, словно каждый её взгляд обжигал. — Ев… Евгений, — ответил он почти шёпотом. — Просто… Евгений. Алёна прищурилась, губы дрогнули в довольной улыбке. — Евгений, — повторила она, смакуя звук. — Красивое имя. Тебе идёт. Он сглотнул так громко, что в тишине это прозвучало почти пугающе. — Вы… вы кто? — нерешительно спросил он, пытаясь удержать дистанцию голосом, поскольку ногами удержать её уже не мог — они будто приросли к полу. Алёна рассмеялась коротко, мягко, но в этом звуке не было тепла — лишь странная уверенность. — Ой, ну я просто соседка, — она сделала второй шаг ближе. — Какая-то часть нашей милой общины. Её взгляд скользнул по комнате, по его лицу, по тени, которая держалась за его спину, и будто что-то в её выражении стало чуть более внимательным. — Ты у нас новенький, да? Евгений кивнул. Медленно. Будто любое резкое движение могло чем-то рискнуть. — Я… да. Я новенький. — И тебе… страшно? — её голос словно прошёлся кончиками пальцев по его шее. Он снова сглотнул. Что-то в нём дрогнуло — не страх, нет… скорее напряжение животного, загнанного в тесный угол. — Немного, — честно выдохнул он. Алёна улыбнулась шире — почти слишком широко. — Не бойся, — сказала она, наклоняясь чуть ближе. — У нас тут все свои. И если что — я могу помочь тебе освоиться. Её пальцы медленно коснулись дверного косяка, словно она собиралась войти ещё глубже. И только тогда Евгений, резко, но тихо, словно остатком воли, отступил на шаг назад, спрятался глубже в тень — туда, где её свет больше не доставал. — Спасибо… — произнёс он почти мёртвым голосом. — Но мне… лучше одному. Алёна моргнула — всего раз, быстро, но в этом моргании промелькнуло что-то хищное, раздражённое, будто добыча вдруг оказалась неподатливой. Алёна вовсе не собиралась отходить. Наоборот — будто сама тень подтолкнула её ближе, шаг за шагом, пока Евгений уже не мог сделать ни шага назад — позади была лишь стена, холодная, как его собственная кожа. Она медленно подняла руку, и движение это было слишком плавным, слишком уверенным, как у человека, который точно знает, что делает. Пальцы коснулись его щеки — скользнули по ней, как по тонкому фарфору. Евгений дёрнулся, но не отстранился. Его дыхание сбилось — тихо, прерывисто, будто воздух стал гуще. — Ты такой холодный… — прошептала Алёна, и голос её был бархатным, тёплым, опасным. — Прямо мороз по коже. Она провела пальцами вниз — к его подбородку, едва касаясь, будто изучая каждую линию лица. Губы её дрогнули в улыбке, слишком мягкой, чтобы быть безобидной. Евгений сжал пальцы в кулаки, стараясь не смотреть ей в глаза — но взгляд всё равно цеплялся, как будто в нём было что-то гипнотическое. Он чувствовал, как внутри поднимается странное чувство — не тепло, нет… наоборот, что-то тревожное, будто он стоял на краю ледяной пропасти. Ему казалось, что кожа под её пальцами горит. Не приятным теплом — а жгучей тревогой. — Ты пугаешься? — её голос стал почти шёлковым, дыхание коснулось его уха. — Или это что-то другое? Он сглотнул, стараясь найти слова. Но язык будто начал заикаться раньше, чем он успел открыть рот. — Я… э… — выдох сорвался с дрожью. — Не… знаю. Алёна медленно наклонила голову, изучая его, как если бы он был чем-то очень редким… и очень желанным. — Ты мне нравишься, Евгений, — призналась она так же просто, как будто говорила о погоде. — В тебе есть… что-то необычное. Что-то, что хочется потрогать поближе. Пальцы снова прошлись по его щеке — теперь чуть сильнее, увереннее, задержавшись на мгновение возле уголка губ. Евгений шагнул вбок, почти спотыкаясь, лишь бы выйти из-под её прикосновения. Его глаза блеснули — чёрные, пронзительные, настороженные. — Прошу… не надо, — хрипло выдохнул он, но в голосе было не только отчаяние — там дрожала пугающая, незнакомая растерянность. Алёна на секунду замерла, прикусив губу — будто её задел этот отказ… или наоборот, раззадорил. Алёна мягко прошла кончиками пальцев по подбородку Евгения, как будто изучала текстуру его холодной кожи. В её взгляде теплилось что-то голодное — не просто интерес, а извращённое восхищение, будто она касалась редкой, опасной находки. — Не переживай, — прошептала она так близко, что её тёплое дыхание дрогнуло у него на щеке. — Я помогу тебе… расслабиться. Она почти не дала ему времени отступить. Её губы впились в его губы резко, жадно, как будто она пыталась не поцеловать его, а вытянуть из него дыхание. Слишком близко, слишком горячо. Евгений застыл, как парализованный: его тело не отвечало, но внутри что-то мучительно дёрнулось — словно инстинкты, погребённые глубоко под слоем страха и человеческих жестов, вдруг начали расползаться наружу. Он почувствовал, как по позвоночнику прошёл хриплый холод. Его кошачьи глаза расширились, зрачки вытянулись в узкие вертикальные прорези. Грудь поднялась, сорвав воздух, и из глубины горла вырвалось низкое, звериное рычание — глухое, хрипящее, почти влажное, словно внутри него шевельнулись когти. Алёна лишь сильнее прижалась к нему, будто агрессия была тем, чего она так ждала. Её пальцы сжались на его плечах, впиваясь ногтями. На шее Евгения выступили болезненные белые полосы, и капелька крови медленно скатилась вниз, оставляя алую дорожку на его бледной коже. Она провела по ней пальцем, как по росчерку краски, и улыбнулась — безумно, восхищённо. — Вот так… — почти простонала она. — Красавец. Он дёрнулся, пытаясь оттолкнуть её, но его ладони дрожали, а дыхание становилось всё более рваным, звериным. В этот момент входная дверь хлопнула. Сергей, хмурый, уставший, но довольный тем, что успел домой до темноты, кинул сапоги к стене. — Фух, успел… — сказал он вслух, уже потягиваясь. — Дом— И замер. Из глубины его дома раздался крик — высокий, рвущийся, неразборчивый. Он будто вибрировал, захлёбывался собственным ужасом, переходя в хрип, в рычание, в странное, инородное шипение. Звук был таким, что холод тут же расползся по Сергею под рёбрами, как будто в доме, который он считал своим убежищем, вдруг открылось что-то, что никогда не должно было быть там. Он ощутил, как воздух вокруг стал плотнее, тяжелее. А потом — удар. Гулкий. Что-то живое метнулось о стену. И следом — ещё один крик, куда более отчаянный, женский, сорвавшийся на писк и утонувший в влажном, с хрустом разрываемом звуке. Сергей понял одно: в его доме началось нечто, от чего уже нельзя просто закрыть двери. Сергей рванулся вперёд почти автоматически — без плана, без оружия, лишь с тяжелеющим комом в груди. Коридор тянулся перед ним, как туннель, где каждый шаг отдавался гулом, будто дом сам предупреждал: не иди. Но он уже слышал дыхание — чужое, прерывистое, звериное — и тонкую дрожь пола, словно кто-то внутри комнаты переставлял мебель, не зная, что у него руки. Он вломился в комнату, распахнув дверь так резко, что она ударилась о стену. И замер. На полу, ближе к центру комнаты, лежала Алёна. Вернее… то, что от неё осталось. Её тело было вывернуто неестественно, будто кто-то согнул его в попытке найти удобную форму для чемодана. Шея — сломана под неестественным углом; на коже — пятна багровых следов, как будто её удерживали слишком сильно. Торс в клочьях, рваный, с влажными алыми лоскутами, которые ещё подрагивали, как будто последние импульсы нервов пытались удержать живое в мёртвом. С окровавленной груди ещё стекала кровь — густая, тёмная, медленная — собираясь под ней в лужу, что растекалась по деревянному полу, впитываясь в трещины. Сергей не смог сразу вдохнуть. Лёгкие будто склеились. Его взгляд сам собой поднялся выше — туда, где в полутени, прислонившись к дальней стене, стоял Евгений. Он дрожал. Словно в лихорадке. Лицо — бледнее обычного, почти белёсое, как у мертвеца, но глаза… глаза сияли жуткой, нечеловеческой глубиной. Зрачки узкие, вытянутые, блестящие. На губах — кровь. Тонкая кайма, будто он не успел стереть её. Или не пытался. — Она… — выдохнул он, но голос сорвался, стал сиплым. — Она… сама… Он показал дрожащей рукой куда-то в сторону тела, но пальцы скрючились, будто он пытался избавиться от ощущения на коже — от тёплой, вязкой крови, впитавшейся в его ладони. Сергей наконец выдохнул — резко, рвано, почти с матом. Будто воздух резанул грудь. — Что ты… — он не договорил. Потому что не знал, что именно хотел спросить. Что ты сделал? — казалось обвинением. Что произошло? — звучало слишком мягко для того, что перед ним лежало. Что ты за тварь? — он не хотел думать. Евгений съёжился, словно от удара. — Я… не хотел… — он качнулся вперёд, прижимая руки к груди, как будто боялся собственных пальцев. — Я… я не хотел… она… близко… слишком… Он говорил рвано, сбивчиво, а по подбородку стекала свежая алая капля. Сергей почувствовал, как внутри что-то предательски дрогнуло — страх, который он пытался подавить долгие дни в этом проклятом городе. Он сделал шаг назад, один единственный, но Евгений увидел это движение. Его глаза расширились, в них мелькнуло что-то болезненное — смесь ужаса, стыда и отчаянной просьбы. — Не… уходи… — прошептал он, почти плача, но звук подёрнулся хриплым рычанием, будто в его человеческие слова вмешивалось что-то иное. Сергей понимал: если он сейчас попадёт в ту же панику, что и Алёна — он окажется следующим на полу. Но он также видел, что перед ним не просто монстр. И не человек. И нечто между — дрожащее, разрушенное, опасное… но всё ещё живое. И требующее, чтобы его не бросили. Сергей стоял, не двигаясь, будто его подошвы приросли к полу. В ушах перекатывалось одно-единственное, сказанное Валентином почти между делом, но теперь обретшее чудовищный вес: «Они умеют притворяться. Даже слишком хорошо.» Он сглотнул, чувствуя, как пересохло горло, и наконец выдавил: — Зачем ты это сделал?.. Что произошло?.. Объясни! Слова вышли резче, чем он планировал — будто выстрелил в темноту, надеясь попасть в смысл. Евгений, прижавший руки к груди, медленно поднял взгляд. Казалось, он пытался сфокусироваться на Сергее, но глаза у него дрожали, бегали, то расширяясь, то снова сужаясь, как будто внутри него продолжалась какая-то борьба. — Она… — голос сорвался, превратился в сиплый шёпот. — Она поцеловала меня… и я… Он затих, как будто продолжение застряло между зубами и страхом. Губы дрогнули, оставив новую размазанную полоску крови на подбородке. Сергей напрягся сильнее. Ноздри резанул влажный, едко-железный запах — чужой крови и… чего-то ещё, пряного, животного. Он машинально сделал полшага в сторону — не назад, ещё не бегство, но уже и не прямой контакт. — И ты что? — голос стал ниже. Холоднее. — Сорвался? Так? Или это… — он щёлкнул пальцами, не отводя взгляда. — Ты специально? Ты такой? Евгений вздрогнул, будто Сергей ударил его. — Я… не хотел, — выдохнул он, и каждая буква звучала так, будто ему приходилось говорить через стянутые сухожилия. — Она… слишком близко… её тепло… запах… — Он сжал виски, провёл пальцами по коже так резко, будто пытался содрать с себя чужое прикосновение. — Всё… стало… громко. Слишком громко. И внутри… Он ударил себя кулаком в грудь — тихо, но нервно. — Там… будто что-то… проснулось. Слишком быстро. Я не успел… Сергей сжал зубы. Не успел. От этого слова внутри него что-то похолодело. Он снова вспомнил Валентина — его вздох, пауза, взгляд в сторону: «Они могут казаться нормальными.» — Ты мог остановиться? — спросил он, и в его голосе наконец прорвался открытый страх — ровный, тяжёлый. — Хоть секунду мог? Евгений опустил голову. Его плечи вздрагивали, дыхание было неровным, как у загнанного зверя. — Я… я не знаю, — прошептал он. — В тот момент… нет. Но сейчас… — он поднял взгляд, умоляющий, почти детский, но глаза оставались мрачно-чёрными, нечеловеческими. — Сейчас я могу. Я держусь. Я держусь ради тебя. Сергей почувствовал, как по спине прошёл холодный, тонкий, хищный мурашечный треск. В этих словах звучало… что-то слишком цепляющееся. Слишком зависимое. И всё же — он видел, как у Евгения дрожат пальцы. Как он отступает к стене, будто сам боится себя. Как пытается уменьшить себя, спрятаться. Но рядом — растерзанное тело Алёны. И крови слишком много, чтобы списать это на «несчастный случай». Сергей выдохнул, глядя то на труп, то на дрожащего Евгения, и внутри него боролись два чувства — почти равные: страх и желание понять. — Тогда объясняй дальше, — сказал он медленно. — Пока я не решил, что сделал ошибку, приведя тебя сюда. Евгений говорил долго, сбивчиво, словно каждое слово приходилось вытаскивать из горла крючьями. Он часто замолкал, будто боялся собственных воспоминаний; иной раз взгляд его стекленел, и тогда казалось, что он снова проваливается куда-то в ту чёрную, хищную бездну, что жила внутри. Но он продолжал — потому что Сергей стоял рядом, не отступал и не давал ему замолчать. Он рассказал всё, что было нужно: как Алёна подошла слишком близко; как её запах — тёплый, сладкий, живой — ударил ему в голову, как наркотик; как поцелуй, внезапный и давящий, сорвал с него последнюю нить контроля; как в груди что-то хрустнуло, разорвалось, будто зверь, долго сидевший в клетке, внезапно понял, что решётки — бумажные; и как он не успел… придушить это в себе. Когда он закончил, в комнате повисла тяжёлая тишина — густая, как пар над кровью. Сергей слушал, не перебивая, но чем дальше, тем сильнее мрачнел. Он провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть всё услышанное. Потом тихо выдохнул сквозь зубы: — Дерьмо… — Голос был низкий, хриплый. — Вот дерьмо. Он повернулся к Евгению, который стоял, опустив плечи, тихий, будто виновный ребёнок, только ребёнок не бывает таким бледным — почти серая кожа, на висках тёмные прожилки, дыхание учащённое, как у зверя, загнанного в бетонный мешок. Сергей мотнул головой, будто пытаясь выбросить из неё картинку Алёны — и не смог. — Нахрена она к тебе полезла… — выдохнул он, почти жалобно, но в этом жалобном слышалась ярость. — Блять. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Потом резко обернулся к Евгению: — Ты хоть понимаешь, что теперь?.. — но не договорил. Потому что увидел, как тот дрожит — не так, как дрожат от холода, а так, как дрожат, когда внутри что-то живёт своей жизнью. Евгений поднял глаза. И в этот миг Сергей понял: да, он в ярости, да, в ужасе, но больше всего — он не может понять, кого он сейчас защищает. — Блять… — прошептал он уже почти устало, — и во что же я, сука, вляпался… Но это он сказал себе. Евгению он пока не дал ни оправдания, ни приговора. Ещё нет. — Что, по-твоему, я скажу всем? — Сергей почти прошипел, будто слова царапали ему горло изнутри. Он шагнул назад, упёрся ладонями в раму двери, как будто пытался удержать её от падения… или себя от того, чтобы броситься на бегство. — Не говорить же им, что ты в моём доме! Слова ударили в воздух, тяжёлые, напряжённые, как выстрел в тесном коридоре. Евгений стоял посредине комнаты, словно застывший, тонкий силуэт на фоне тени. В его позе было что-то покорное и в то же время настороженное — как у зверя, что поджался не из страха, а чтобы не сделать хуже. Он медленно поднял взгляд. Чёрные глаза, глубокие, блестящие, без зрачка — двинулись к Сергею. — Я… — голос прозвучал тихим, почти чужим. — Я не прошу рассказывать. Сергей фыркнул — нервно, зло, будто смех застрял где-то в груди и вышел сломанным. — А что, мне их с дверей посылать? Сказать: «Извините, у меня тут монстр в комнате, занят он пока, заходите потом»? Он резко прошёлся по комнате — два шага туда, два обратно, пальцы сжаты в кулаки, плечи на взводе. — Ты хоть понимаешь, что мне придётся сделать вид, будто я один живу? — Он остановился, ударил пальцем по груди. — Один! Чтобы никто не заглянул. Чтобы никто не услышал. Чтобы никто не заметил, что дверь в одну комнату теперь, блядь, закрыта всегда! Евгений едва заметно облизнул губы — жест нервный, почти детский. — Если… если хочешь, — тихо начал он, — я могу… быть тише. Я могу не выходить. Я могу… — Да не в этом дело! — Сергей перебил его, голос рванулся вверх, дрогнул. — Ты думаешь, мне станет легче от того, что ты тихо сидишь?! Он снова замолчал — слишком резко, будто слова закончились. Или силы. Евгений осторожно шагнул ближе. — Я не хочу причинять тебе проблем, — сказал он. — Ни тебе… ни кому-то ещё. Сергей вскинул голову, посмотрев на него так, будто услышал не слова, а угрозу. — Да поздно уже, понимаешь? Поздно! — Он показал в сторону, где на полу всё ещё стояла тень от того, что было Алёной. — Проблемы тут уже, блядь, по горло. Он выдохнул — тяжело, хрипло, как будто наконец признал вслух то, что давно чувствовал. — Если они узнают… — голос сорвался тихо. — Если узнают, что ты здесь… Евгений опустил голову. — Тогда… скажи, что меня нет. Что я… — его губы дрогнули, — что я ушёл в лес и не вернулся. Они поверят. Они привыкли. Сергей замер. Слова звенели, будто холодная железная цепь легла на шею. Он медленно покачал головой. — Да если бы всё было так просто… — прошептал он уже без злости — только с усталостью. — Ты не понимаешь, Женя. Они найдут следы… Они найдут её… Они будут спрашивать. Он поднял взгляд прямо на Евгения. — И мне придётся врать. Всем. Каждый день. Каждому. В комнате повисло напряжение, словно воздух сам стал угрюмым, плотным, давящим. Евгений закрыл глаза и прошептал: — Тогда скажи… что нужно делать. Я… приму. Сергей смотрел на него, будто видел в первый раз — не монстра и не жертву, а нечто третье: проблему, шанс, угрозу и спасение в одном лице. И понял: ответа у него нет. Не сейчас. И, возможно, никогда не будет. — Помоги мне убраться! — рявкнул Сергей так резко, что слово будто отскочило от стен. Он даже сам испугался собственного голоса — сорванного, грубого, хриплого. Но по-другому не выходило: в груди кипела паника, отчаяние и тошнота, вымешанные в один невыносимый комок. Он провёл ладонью по лицу — горячей, дрожащей — и вновь посмотрел на Евгения. Тот стоял всё так же неподвижно, и глаза его — тёмные, пугающе спокойные — чуть дрогнули. — Убраться… — повторил тихо. — Здесь…? Сергей зло втянул воздух сквозь зубы. — Нет, блядь, у Валентина в больнице! Конечно здесь! Он махнул рукой в сторону места преступления, как зияющую дыру в нормальность. — Тело… кровь… — слова давались с трудом. — Я один что ли с этим разбираться буду?! Евгений медленно повернул голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, как они звучали. Как дрожат. — Если… если ты хочешь, — произнёс он чуть глуше, — я могу сделать так, чтобы… осталось меньше. Сергей резко обернулся, взгляд вспыхнул, как спичка. — Только попробуй! — почти выкрикнул он. — Только тронь её ещё раз — к чёрту всё, выгоню тебя нахрен, понял?! Евгений моргнул — медленно, тяжело, словно от этого движения зависело, останется он собой или нет. — Тогда… скажи, что мне делать, — произнёс он уже тише, послушнее. — Я… не знаю, как правильно. Сергей развернулся, сжал кулаки до белых костяшек, дышал резко, словно вырывая из воздуха порции контроля. — Для начала… закрой шторы в коридоре. Если кто-то увидит… хоть отблеск… — он сглотнул. — Пиздец будет. Евгений кивнул — коротко, будто щёлкнул тумблером. Подошёл к окнам. Движения его были странно бесшумны: он словно скользил, а не шагал; будто тень, а не человек. Но делал аккуратно, внимательно — так, как делает тот, кто боится сломать. Сергей тем временем открыл шкаф, достал старые тряпки, ведро, всё, что мог найти. Руки тряслись, сердце стучало у самого горла. — Блядь… — выдохнул он, когда понял, что всё это сейчас придётся трогать, видеть, смывать. — Если бы мне кто сказал, что я буду драить полы из-за… Он не договорил. Слова захлебнулись. Евгений стоял рядом — тихий, как будто не дышал. — Я виноват, — тихо сказал он. Сергей дернулся, но не обернулся. — Не сейчас. Потом… — он сжал челюсть. — Сейчас просто… помоги. Евгений кивнул вновь — так тихо, что слышно было только движение воздуха. И впервые за всё время он сам сделал шаг в сторону той комнаты — без страха, но с тем странным, внутренним смирением, как будто понимал: это тоже часть его ответственности. Их двоих теперь связывало нечто тяжёлое, жуткое. И начисто от этого не отмыться. Комната встретила их густым, приторным запахом крови — тяжёлым, металлическим, ледяным. Он повис в воздухе, как туман, и ударил Сергею прямо в нос, в желудок, в мозг. Несколько секунд он просто стоял на пороге, держась за косяк, пытаясь не вывернуть себя наизнанку. Евгений шагнул внутрь первым. Бесшумно. Почти плавно. Будто входил не в место убийства, а туда, где ему привычно быть. Сергей сглотнул и тоже вошёл. То, что осталось от Алёны, уже почти не было похоже на тело. Лишь отдельные, разрозненные части, куски ткани, волосы, обрывки кожи, разбросанные, как будто кто-то рвал её с яростью, которую невозможно представить. Кровь была везде — на стенах, на полу, на ножках стола. На коробке с книгами. Даже на двери. Сергей выругался — тихо, почти шёпотом, как молитву: — …Ебануться. Евгений стоял рядом — чуть съёжившись, но не от страха, а от какой-то тёмной, внутренней боли. — Я… не хотел, — произнёс он, глядя вниз. Сергей прожёг его взглядом: — Закрой рот. Позже поговорим. Он натянул на руки старые тряпки, будто надеялся, что это защитит от происходящего. Началась работа. Сначала — собрать. Тряпками, руками, сдерживая рвоту. Сергей морщился, дышал рвано, цедил сквозь зубы: — Идиотка… мать его… зачем она полезла? — Она была… очень близко, — тихо сказал Евгений. — И тёплая. — Заткнись! — рявкнул Сергей, едва не уронив ведро. — Просто… блять… молчи. Евгений подчинился. Он работал бесшумно — подбирал куски, капли, размазывал кровь так, словно делал это не впервые. Порой движение его рук казалось слишком умелым, слишком аккуратным, слишком привычным. Сергей это замечал и отводил взгляд. Ведро наполнялось. Красным. Тяжёлым. Когда всё более-менее собрали, Сергей прошёлся шваброй — хотя та скорее размазывала, чем смывала. Руки у него дрожали так сильно, что швабра стучала по полу. — Это… это же полный пиздец, — выдохнул он. — Я одной ногой в тюрьме нахрен. — Здесь нет тюрьмы, — спокойно заметил Евгений. — Да знаю я! Но тут есть люди! И они, мать их, спрашивать будут! Евгений кивнул. — Тогда сделай вид, что она просто… исчезла. Это бывает. Многие исчезают. — Замолчи, пока я тебя не прибил, — Сергей почти сорвался на крик. — Из-за тебя у меня… всё, блять, как на пороховой бочке. Когда уборка была закончена, остался главный вопрос — куда девать ведро. Сергей поставил его посреди гостиной, посмотрел на багровую жижу и выдохнул: — Нам же это куда-то… спрятать надо. Евгений задумался. Правда задумался — словно перебирал в голове варианты, как человек, который привык скрывать следы. — Лес, — сказал он наконец. — Там много мест. Тёмных. Тех, куда никто не ходит. — Лес!? — Сергей едва не подпрыгнул. — Да там твои дружки! — Ночью — да, — кивнул Евгений. —Если… если ты пойдёшь быстро. — Я? Один?! — Сергей ткнул пальцем себе в грудь. — Тащи ты. Евгений слегка наклонил голову: — Там больше шансов встретить тех, кто… узнает меня. Сергей замер. Да. Осознал. Теперь понял, почему Евгений не выходил днём. — Значит, я, — прошептал он. — Охуенно. Он вытащил из кладовки чёрный мусорный пакет, сунул ведро внутрь, завязал узлом. Пакет потяжелел, как мешок с мокрым цементом. — Если меня поймают… — пробормотал Сергей. — Не поймают, — тихо сказал Евгений. — Я… буду слушать. Сергей нахмурился: — Слушать? Чего? Евгений показал на своё ухо — растянутое, странной формы. — Я слышу далеко. Очень. Я предупрежу, если кто-то идёт. Сергей хотел спросить "как", но уже не стал. Слишком много "как" накопилось за последние сутки. — Ладно, — сказал он, поднимая пакет. — Пойдём. Покажешь место. Евгений кивнул — и впервые посмотрел на Сергея не как чужой, не как существо иное, а как будто… союзник. Тихий. Страшный. Но всё же союзник. И они вышли из дома — каждый со своим грузом. Как только они выбрались за порог, хлопнувшая дверь прозвучала так громко, будто хотела сама закричать: «Я знаю, что вы тут натворили!» Сергей первым вдохнул ночной воздух — тяжёлый, влажный, с примесью прелой листвы и далёкого гниения от леса. Руки всё ещё тряслись после уборки, но он сделал вид, что просто зябнет. Евгений же вышел следом — тихо, почти бесшумно, словно тень от самого себя. На лице — мертвенная растерянность, но в глазах ещё теплился звериный отблеск, который никак не хотел исчезать. Он втянул голову в воротник пальто, будто пытался спрятать остатки эмоций. — Так, — пробормотал Сергей, оглядываясь. — Если нас увидят вместе, я скажу, что ты… э-э… электрик. Пришёл лампочку поменять. Ночью. В панике. Босиком. — Я… не босиком, — тихо заметил Евгений, глядя на свои ботинки. — Сейчас будешь, если будешь мне перечить! Я не в настроении! — огрызнулся Сергей, но глаза его метались в разные стороны, как у человека, который очень хочет казаться спокойным, но не получается. Они сделали пару шагов от дома. Под ногами хрустела гравийная дорожка, будто злорадно поддакивала всему, что только что произошло внутри. — Думаешь… — начал Евгений, осторожно, как будто каждое слово могло взорваться, — …её будут искать? — Нет, конечно, — фыркнул Сергей. — Тут же рай на земле! Каждый день кто-то не приходит на ужин — и что? Хм, наверное, просто в яму упал. Классика жанра! Евгений покосился на него, словно не понял, шутка это или нет. Впрочем, Сергей и сам не знал. — Ты бы… не улыбался так, — добавил мужчина, заметив странный уголок губ Евгения. — Я не улыбаюсь. — Да ты сейчас улыбаешься! — Это… нервный тик. — Ну охуенно, тик у тебя. В самый раз для компании убийцы, блять. Сергей провёл рукой по лицу, размазывая усталость по щекам. Тысяча мыслей, ни одна из которых не радовала. Тело. Точнее — то, что от него осталось. Они вытащили остатки Алёны через чёрный ход, завернув в старую плотную ткань от матраса. Захлопнули в погребе, под мешками картошки, которые давно уже не были картошкой, а неизвестно чем — но это было самое надёжное место. Пахло, конечно, там так, что даже местные монстры воротили бы нос, но зато не полезут люди. — Не переживай, — продолжил Сергей, нервно поправляя рубашку. — Завтра всем скажу, что она… ушла к кому-то другому. Она же такая — любвиобильная. Все поверят. Евгений кивнул, опустив глаза. — Ты… злишься? — Нет. Нет, блядь, что ты! Я спокоен, как удав на диете. — Это плохо? — Да, Юджин. Это очень плохо. Они остановились у старого фонаря, который мигал так, будто пытался подмигивать — но только нервно. Сергей выдохнул. — Слушай, главное — никому не говори, что ты у меня живёшь. Понял? — Я… не очень умею врать. — Тогда просто молчи! Это у тебя отлично выходит, кстати. Вот прям талант. Евгений слегка ссутулился, словно это была похвала. — И ещё, — добавил Сергей. — Если завтра снова кого-нибудь слопаешь — пожалуйста, делай это не у меня дома. — Я… не хотел. — Да я знаю, — махнул он рукой. — Просто… блин. Хоть раз, чтоб вечер прошёл без катастроф, можно? На мгновение оба замолчали. Лес за домом шумел чем-то недобрым, но привычным. Сергей вдохнул, хмыкнул и добавил: — Ладно. Пошли. Если нас сейчас увидят стоящими в темноте возле дома, скажут, что мы свидания устраиваем. — Это… плохо? — Очень, — ответил Сергей и двинулся дальше. Евгений тихо двинулся за ним, всё ещё непонимающе моргая — будто бы пытаясь научиться у людей, как ходить, говорить и не выглядеть при этом монстром. Но ночь их уже впитала, как будто знала — это только начало. Они углубились в лес — туда, где деревья стояли так тесно, будто сплетничали о каждом шорохе, о каждом шаге тех двоих, кто рискнул туда сунуться. Сергей шёл первым, хотя по лицу было видно: он предпочёл бы идти последним, или вообще не идти. Ветки цеплялись за его рубашку, хлестали по плечам, а где-то позади тихо, почти неслышно ступал Евгений, будто не касаясь земли. — Слушай… — Сергей оглянулся, шёпотом, но раздражённо. — Можешь идти… ну… громче? — Громче? — Да! А то ты как призрак ебаный. Я из-за тебя каждый раз думаю, что меня вот-вот схватят за жопу из темноты. Евгений задумался. — Я… постараюсь звучать… человечнее. — О! Отлично. Звучать человечнее. Это прям то, чего мне не хватало. Давай, начни кашлять или сопеть. Евгений робко фыркнул носом: — Пхх. — …Не делай так больше. Никогда. Это пугает хуже, чем когда ты молчишь. Они шагали дальше. Лес сгущался. Где-то в глубине раздавался тихий, влажный хруст — будто кто-то ломал пальцы у самой земли. Сергей остановился мгновенно. — Ты это слышал? — Да. — Что это? Евгений прислушался чуть внимательней. — Кто-то ест. — Спасибо, блять, доктор Уотсон. А я-то думал — может, картошку чистят! Из темноты донеслось тихое, низкое урчание. Нечеловеческое. И ещё — характерное шлепанье по влажной земле, словно кто-то передвигался на всех четырёх… и не спешил скрываться. Сергей ощутил, как холодный пот стекает между лопаток. — Так, если это один из ваших дружков… ты ж его узнаешь? — Не всех, — честно ответил Евгений. — Потрясающе, — прошептал Сергей. — Просто охуенно. Значит, если что, я первый на ужин, да? Звук усилился. Что-то приблизилось. Очень близко. Из-за дерева показалась тень — вытянутая, согнувшаяся, с длинными руками, которые волочились по земле. Лицо — или то, что им было — выглядывало боком, словно прислушиваясь к запаху. Сергей застыл. Тень повернула голову… и шагнула вперёд. Но Евгений в тот же миг встал прямо перед ним. Тихо, решительно. Его поза изменилась — спина выгнулась, плечи опустились, пальцы нервно сжались. В голосе появился низкий, звериный рокот: — Уходи. Тварь замерла. Потом издала странный, влажный звук — будто хихикнула. Но медленно, нехотя, попятилась обратно в темноту. С шумом, ломая кусты, но отступая. Сергей наконец выдохнул. — Чёрт… Мать честная… Ох… Спасибо… Он повернулся к Евгению — а тот ещё секунду стоял с распахнутыми глазами, чёрными до зрачков, дыхание — хриплое, звериное. Постепенно он пришёл в себя. — Это… был кто-то… плохой, — объяснил он тихо. — Да ну? А я думал — это грибник, заблудился после дождичка, — фыркнул Сергей. — Ты меня реально спас… Он постоял, почесал затылок. — Но, блин… в следующий раз предупреждай. А то я чуть не нассал в штаны, когда ты начал рычать. Евгений виновато потупил взгляд. — Я… не хотел… тебя пугать. — Ладно, ладно… Пусть уж лучше ты меня пугаешь, чем когтистая херота из-за дерева. Они двинулись дальше. Лес вокруг уже не казался совсем мёртвым — лишь напряжённо прислушивающимся. И Сергей, не выдержав, добавил: — Слушай… если что — не дай мне умереть. — Никогда, — ответил Евгений тихо, но твёрдо. — Ну вот, — криво усмехнулся Сергей. — А говорят, что от тебя один геморрой. Смотри-ка, а ты полезный. Где-то впереди промелькнул ещё один силуэт — то ли хищник, то ли галлюцинация. Но Евгений снова шагнул ближе к Сергею. Сергей вгрызался лопатой в плотную, влажную землю так яростно, будто она лично была виновата во всём, что произошло за последние сутки. Каждый удар лезвия сопровождался приглушённым чмоканьем грязи, будто почва стонала от недовольства — или жадно глотала всё, что ей собирались отдать. Воздух был густой, тягучий, пропитанный запахом сырости и чего-то сладковато-металлического — того самого, что Сергей предпочёл бы никогда больше не чувствовать. В стороне, на брезенте, лежали остатки Алёны, прикрытые так небрежно, что казалось: она вот-вот шевельнётся и начнёт предъявлять претензии за испорченную прическу. Евгений стоял неподалёку, сжав руки перед собой — жест покорный, нервный, почти детский. Он наблюдал за каждым движением Сергея так внимательно, словно боялся, что тот рухнет прямо в яму. — И как, — выдохнул Сергей, кидая очередную тяжёлую порцию земли, — я до этого докатился? Он замер, уставившись в темнеющую глубину ямы. — Как. Я. До. Этого. Докатился? Жил, блядь, спокойно! Работал, пил своё пиво, как нормальный человек. А теперь, пожалуйста — ночной лес, трупы, гости, хрен пойми что… Евгений осторожно подошёл ближе. — Это… не твоя вина. — О, спасибо, блять, доктор психологии. Прямо полегчало. Может ты мне ещё справочку напишешь, что я не ебанутый? Евгений искренне задумался: — Если… нужно… могу попробовать… — Да я шучу, чудик! — Сергей закатил глаза и снова ударил лопатой в землю. — Ты слишком буквальный. Это… даже мило. И опасно. И раздражает. Всё сразу. Тишина нависла, только лес потрескивал ветками где-то в глубине, будто наблюдал. — Но… — осторожно продолжил Евгений, — ты ведь… выжил. И спасаешь… меня. — Да потому что я, видимо, решил собрать полную коллекцию странностей этого города! — фыркнул Сергей. — Осталось только завести домашнего гостя-людоеда. Он снова копнул — земля хлюпнула под лопатой. Евгений тихо добавил: — Я… не ем людей. Теперь. — Ну блядь, утешил! — Сергей выпрямился, вытирая лоб. — У меня прям камень с души упал. Маленький такой… кровавый камешек. Евгений виновато опустил голову. — Я… правда стараюсь. — Вижу я, что стараешься. Даже слишком. — Сергей махнул лопатой куда-то в темноту. — Можешь хоть кому-то из них сказать “иди нахуй”, чтобы я себя… ну… чувствовал не единственным глупцом, который откровенно орёт на монстров? Евгений тихо подумал, потом серьёзно кивнул. — Я… могу. И скажу. — Отлично! — Сергей поднял палец. — Только не мне. Мне говорить не надо. Я и так нервный. Порыв ветра пронёсся сквозь деревья. Где-то слева хрустнула ветка — слишком тяжело и слишком уверенно, чтобы это был зверь. Сергей синхронно с Евгением повернулся на звук. — Это… не животное, — прошептал Евгений, глаза его чуть расширились. — Да? А я думал — белочка! С человеческими зубами, ага. Сергей встал вполоборота к лесу, крепче сжав лопату — оружие сомнительное, но хоть что-то. — Ну, — медленно проговорил он, — если это ещё один из ваших… можешь заняться дипломатией? Евгений тихо хмыкнул, звук получился неприятно хищным: — Если… придёт ближе — дипломатия будет… короткой. Сергей посмотрел на него, на яму, на тёмный лес — и нервно рассмеялся. — Господи… В какой же я фарс попал. Стою, копаю могилу любовнице-маньячке, рядом стоит хрен знает кто, защищает меня от других хрен знает кого… Он развёл руками. — Вооот оно, блядь. Новая жизнь. Евгений тихо добавил: — Ты… неплохо держишься. — Да? — Для человека. — Замечательно, — Сергей ткнул лопатой в землю. — А теперь помогай. Если нас сожрут, хочу хотя бы умереть не в одиночку. И они продолжили работу под внимательным взглядом леса — двух странных союзников, которых судьба швырнула в самую дрянь, но почему-то они всё ещё держались на плаву. Сергей пригладил землю ботинком, утрамбовывая её так, будто пытался стереть сам факт существования того, что лежало под ней. Земля пахла сыростью, железом и чем-то непрошено-липким — тем, что лучше не вспоминать. Он выдохнул, опершись о лопату, словно старик, который только что отбегал марафон. — Всё… — он оглядел результат своих мучений. — Такое ощущение, будто мы, блядь, любовники, которые решили спрятать тело неугодной женщины. Евгений поднял на него свои кошачьи чёрные глаза — тёмные, бездонные, в которых отражался тусклый блик луны. — Ты… предлагаешь мне отношения? Сергей едва не захлебнулся воздухом. — Ты что, совсем недогоняешь шуток? — Я… — Евгений на мгновение задумался, честно, слишком честно. — Я стараюсь. Но иногда… сложно. Сергей махнул рукой. — Всё с тобой сложно, Женя. Ты как ёбаный ребус в человеческой упаковке. Евгений кивнул с серьёзностью, будто принимал обвинение как официальное заявление. — Но… если бы это было предложением… — ТАК! — Сергей резко поднял ладонь. — Стоп. Стоп! Я шучу. Понимаешь? Шу-чу. Евгений пожал плечами: — Шутки… странные. — Ага, ну извини, я не учитель детского сада, чтобы всё объяснять. Хотя… — Сергей покрутил лопату. — Глядя на нашу ситуацию, может, пора. Хруст ветки. Оба одновременно повернули головы. Лес снова что-то шепнул, но уже тише. Сдержаннее. Как будто наблюдатель делал заметки. — Пойдём отсюда нахрен, пока нас не записали в следующую яму, — пробормотал Сергей и забросил лопату на плечо. Евгений двинулся рядом, тихий, тень среди теней, но каким-то образом успокаивающий. Вроде бы. Если не смотреть ему в глаза. Они шли по узкой тропе, и грязь чавкала под ногами — будто лес лениво облизывался. Сергей бурчал: — Вот скажи, честно, Женя… если нас сейчас кто-то встретит — что мы скажем? "Ой, а мы просто гуляем. По ночам. С лопатой. С пакетами. Мы так… расслабляемся." — Можем… сказать правду, — предложил Евгений. — Ага. "Алёна пыталась тебя трахнуть, и ты её сожрал." Прекрасно, просто охуенно. Евгений опустил плечи. — Я… не сожрал… полностью. — Спасибо, что уточнил, — Сергей закатил глаза. — Прямо легче стало жить. Ещё несколько шагов в тишине. Потом — тяжёлый, задумчивый вздох. — Женя… Если я сойду с ума… то хотя бы будет понятно почему. — Я… помогу, — серьёзно сказал Евгений. — Надеюсь, не так же, как Алёне? — Нет. Ты… другой. — Боже… — Сергей прикрыл лицо рукой. — Мне, походу, уже и правда пора к психиатру. Но у нас тут один врач — и тот печальный дед с самокруткой. Евгений тихо, почти неслышно хмыкнул. Это был первый звук, напоминающий смешок, но больше похожий на короткое рычание кота, который не понял, должен ли он смеяться или нападать. Сергей глянул на него краем глаза. — Это что, ты смеёшься? Или это твоя хищная хуйня пробуждается? — Я… пытался смеяться. — Вот так, да? Чуть не обоссался от страха. Спасибо. И они пошли дальше, двое странных, испачканных в грязи и крови мужиков, которые слишком спокойно разговаривали о трупах, опасности и отношениях, не замечая, как лес за их спинами тихо, едва слышно вздохнул. Как будто ему стало скучно. Или наоборот — ещё интереснее. Сергей шагал вперёд, лопата всё ещё лежала на плече, как напоминание о том, что сегодняшняя прогулка была далеко не романтической. Евгений двигался чуть позади — тихий, как тень, и от этого ещё более раздражающе-загадочный. — Может… — Сергей почесал затылок. — Может, если тебе случайно обнаружат, сказать, что ты пришёл… ну… утром? Или вчера? Или я тебя нашёл у дороги… блядь, не знаю. — Идея с отношениями звучит… разумнее, — спокойно сказал Евгений. Сергей чуть не споткнулся об собственную ногу. — Чё? Ты чё, рвёшься, что ли? Всё пытаешься развить нашу эту хрень? — Я просто ищу… вариант, который люди будут считать логичным, — Евгений равнодушно посмотрел на него. — А отношения… для них понятнее, чем то, что я живу у тебя просто так. — Женя, родненький, — Сергей развернулся к нему, показывая руками, как будто объяснял геометрию курице. — Я не из этих. Понимаешь? НЕ. ИЗ. ЭТИХ. — Я и не настаиваю, — Евгений моргнул. — Но ты сам сказал… про любовников… — Да это я… ну… — Сергей замахал рукой, как будто пытался разогнать надоедливую муху или собственный позор. — Это была шутка. Понимаешь? ШУТ-КА! — Ты очень… выразительно шутишь. — Да иди ты… Они прошли под низкими ветками, и одна царапнула Сергея по щеке. — Вот, видишь? Даже лес против меня, — буркнул он. — Скоро скажет: «Сергей, женись на Жене, иначе я тебя завалю ветками». — Лес… не разговаривает. — Ага. Конечно. У меня сосед — монстр, в городе живут ночные убийцы, туман шепчет, а вот лес, блядь, — нормальный. Евгений тихонько ответил: — Я не монстр. — Ага. А то, что мы только что закопали? Это так, перекус? — Это… ошибка. Я же говорил. Она… была слишком близко. — Ага, ага, виновата. Всю жизнь мечтал сказать женщине: «Ты слишком близко, поэтому тебя случайно сожрали». Евгений задумался. — Это… плохая фраза для общения? — НЕМНОГО, БЛЯДЬ! Лес снова треснул где-то сбоку, словно соглашающийся комментатор. Сергей, тяжело выдохнув, посмотрел на спутника: — Ладно. Если тебя заметят… скажем, что ты утром пришёл. Искал место, где переночевать. Попал под дождь. Потерял документы. Упал в яму. Да хоть блядь с неба свалился — никто уже ничему не удивляется. — Но не скажем про отношения? — НЕ СКАЖЕМ ПРО ОТНОШЕНИЯ! Евгений задумчиво кивнул. — Хорошо. Значит, если кто-то спросит… я скажу, что мы просто друзья. Сергей встал как вкопанный. — Блядь… ладно. Это терпимо. Только без дальнейших уточнений. Евгений впервые за всё время слегка улыбнулся своей странной, призрачной улыбкой, будто учился выражать эмоции по учебнику: — Хорошо, Сергей. Я скажу, что мы друзья. Без… романтики. — Ну хоть так… — пробормотал Сергей и снова пошёл вперёд. Ветер ворвался между ними, будто сдерживал смех. Или предупреждение. Но двое продолжали идти — один ругался, другой смотрел с непонятной смесью преданности и любопытства, а ночь вокруг будто наслаждалась этим самым странным «дружеским» дуэтом на территории безумия. Когда они дошли до дома, воздух будто стал чуть теплее — или это была просто иллюзия, вызванная видом стен, внутри которых хотя бы временно не нужно думать о ночи. Сергей первым толкнул дверь локтем и шагнул внутрь, словно боялся оставлять следы. Евгений, как тень, проскользнул следом. — Надо бы умыться, — пробормотал Сергей, устало выдыхая, будто смыл хотя бы часть тревоги. Он направился к ванной, размашисто, но неуверенно, как человек, который пытается вести себя «как обычно», хотя ничего обычного уже давно не осталось. Евгений мягко, почти бесшумно, двинулся за ним. Сергей остановился на пороге и обернулся: — А ты куда? — Сам же сказал, умыться надо, — невозмутимо ответил Евгений, как будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся, вроде смены батареек в пульте. — Сука. — Сергей прикрыл лицо ладонью. — По одному. — А я тебе буду мешать? — искренне поинтересовался Евгений, слегка наклонив голову, будто изучал странный человеческий ритуал. — Блять… — Сергей отступил назад на шаг, как будто пытался физически отогнать смущение. — Меня напрягает, что ты сначала загалдел, что идея с отношениями очень даже разумная, а сейчас лезешь со мной в ванную. Иди покайся! — Где? — серьёзно спросил Евгений. — Да хоть в прихожей! — всплеснул руками Сергей. — Просто… постой там. И подумай о своём поведении. Евгений кивнул — ровно, по-военному, — развернулся и послушно пошёл в прихожую, оставляя после себя странное ощущение, будто его послушание было чем-то гораздо тревожнее любого непослушания. Сергей посмотрел ему вслед, вздохнул и пробормотал: — Господи, за что мне это свидание с потусторонним чертом… Он закрыл за собой дверь ванной, но отчётливо слышал, как Евгений тихо стоит в прихожей. И от этого, почему-то, становилось только тревожнее. Сергей вытер лицо полотенцем так энергично, будто пытался стереть с себя не только грязь, но и весь предыдущий час своей жизни. Вздохнул, открыл дверь ванной — и едва не подпрыгнул. Евгений стоял прямо перед ним. Не просто рядом, не в коридоре — у самой двери, почти нос к носу. Будто статуя, которую забыли переставить. — ДА ТЫ… — выдох у Сергея сорвался на полукрик. — Ты всё это время стоял у двери?! — Да, — спокойно кивнул Евгений, даже не моргнув своими кромешными глазами. Сергей ткнул пальцем ему в грудь, будто проверял, живой ли. — Ой, долбаёб! — сказал он с такой искренней болью, что в воздухе чуть не повисло облачко отчаяния. Евгений на секунду задумался, словно анализировал слово в словаре. — Это… оценка? — осторожно уточнил он. — Это крик души! — Сергей бросил полотенце на плечо, разводя руками. — Ты понимаешь, как это выглядит? Ты понимаешь, ЧТО это из себя представляет? Стоять, блин, как маньяк у двери, зырить в щёлку своими… своими чертовыми глазами из преисподней! — В щёлку не зырил, — обиделся Евгений. — Я стоял честно. — ЧЕСТНО?! — Сергей чуть не расхохотался. — Ты понимаешь, насколько это пугает?! Это… это… ты как… ну… как кот, который ждёт, пока хозяин выйдет из толчка! Только кот милый, а ты — ты ж блять Евгений! Евгений медленно кивнул, будто принимая сравнение как факт природы. — Ты сказал: «Иди, покайся», — напомнил он. — Я не имел в виду дежурить под дверью, как тюремный надзиратель! — всплеснул руками Сергей. — Я думал, ты… не знаю… уйдёшь. Отвлечёшься. Подумаешь там… о смысле жизни. О своих преступлениях против социальной адекватности! Евгений чуть наклонил голову. — Мне казалось, если я уйду не туда, ты скажешь, что я снова всё сделал неправильно. Сергей завис на секунду. Потом вздохнул так тяжело, будто его только что придавили мешком с кирпичами. — Боже… ну ты… ты просто наказание моё небесное, — пробормотал он. — Ну ладно, всё… Иди… ну… дальше стой. Или… нет! Сядь, короче. На стул. Вот там. Далеко. Подальше от дверей и моих нервов. Евгений послушно прошёл к стулу и сел, положив руки на колени как примерный ученик. Сергей смотрел на него секунду, потом второй… и вдруг тихо рассмеялся. — Ну и жизнь у меня… — сказал он. — Даже Михалыч бы не поверил. Евгений поднял голову: — А кто такой Михалыч? — Мужик, которому я точно это рассказывать не буду, — отмахнулся Сергей. — Он подумает, что я ебанулся. Хотя… — он посмотрел на чёрноглазого гостя. — …возможно, он будет прав. Сергей вытянул руку в сторону стола, куда он, в спешке уборки и нервных истерик, закинул смятый лист бумаги. Бумага выглядела так, будто её жевал нервный бобр. Он развернул её, пригладил ладонью и с подозрением посмотрел на Евгения. — К слову. — Сергей ткнул пальцем в лист. — Ты мне обещал рассказать, что это за знак ебучий. И что ты нарисовал? — голос поднялся почти до фальцета. — Что за культисты? Кто они вообще? «Добрый день, мы ваши бессмертные соседи»? Евгений медленно наклонился вперёд и посмотрел на рисунок. Треугольник, перевёрнутый и перечёркнутый, словно кто-то попытался изобразить запрещённый дорожный знак для демонов. — Когда-то давно в этом городке появились культисты… — начал он тихо, глухо. — Когда-то давно — это когда? — перебил Сергей. — Сто лет назад? Двести? Или когда динозавры ещё курили трубку? Евгений чуть приподнял бровь — или то, что у него было вместо бровей. — В тысяча восемьсот двадцать восьмом году. Сергей моргнул. — …Серьёзно? — спросил он, будто ждал, что тот скажет «шучу». — Серьёзно. — То есть ты хочешь сказать… — Сергей помахал листом. — Что в нашем милом, поганом, богом заброшенном лесном захолустье бегали какие-то фанатики… пока Россия ещё под Николаем Первым ходила? — Да. — Потрясающе, — резюмировал Сергей. — Просто великолепно. У меня дом, монстр в доме, трупы в пакете, а тут ещё оказывается, что город на культистах построен. Полный комплект для «Очевидных приключений Серёжи Иди-Нахренова». Евгений продолжил, будто не замечая сарказма: — Они обещали людям бессмертие. Но, как обычно, это оказалось обманом. Хотя… — он чуть задумался. — В каком-то смысле они своё обещание всё же сдержали. Сергей напрягся. — Это как — «в каком-то»? Евгений медленно повернул голову, и его чёрные глаза блеснули так, что Сергею захотелось выскочить в окно. — Те, кто последовал за ними, живы до сих пор. Просто… уже не совсем люди. Сергей выругался так тихо и художественно, что любой актер бы позавидовал. — А они, — Сергей ткнул в рисунок, — они что делали? Маджонг играли? — Это был их знак. Отметка. Предупреждение. Или приглашение. Зависело от того, для кого. — Предупреждение… — Сергей повертел лист. — Вот это, значит, нарисовано у нас везде? Во дворе? На стенах? Даже на… — он выразительно кивнул в сторону ванной. — …короче, в самых неожиданных местах? — Они оставили его повсюду, — согласился Евгений. — Он остался частью города. Как рана, что не зажила. Сергей закатил глаза. — Великолепно. Живём мы, значит, на гигантской исторической ране. И ты мне сказал об этом… — он поднял взгляд. — Сейчас. После трупа. После уборки. После морального краха. Евгений чуть пожал плечами. — Ты не спрашивал раньше. — ДА КОГДА БЛЯТЬ? — воскликнул Сергей. — Между тем, как мы отскребали стены, или когда я орал, чтобы ты ушёл из ванной? Евгений задумчиво кивнул. — Да. Тогда бы подошло. Сергей прикрыл лицо руками. — Господи, — пробормотал он. — Верните меня к нормальным людям. Мне уже плевать. Я морально готов. Евгений тихо сказал: — Серёг… Если тебе правда тяжело, я могу уйти. Сергей снял руки с лица, посмотрел на него и махнул рукой. — Да куда ты уйдёшь, ёлки-палки. Оставайся. Хоть какая-то польза будет: расскажешь ещё что-нибудь из своей криповой энциклопедии. Евгений слегка улыбнулся уголком губ — едва заметно. — Хорошо. — Хорошо… — вздохнул Сергей. — Только умоляю. Если ты ещё раз встанешь у двери ванной — я нарисую тебе на лбу этот знак. Чтобы культисты знали, где живёт их самый большой фанат. Сергей, всё ещё держащий рисунок двумя пальцами, будто боялся подцепить бог знает какую заразу с культовой бумаги, вдруг замер. Он медленно поднял взгляд на Евгения, нахмурился, и на его лице появилась та самая смесь подозрения и паники, какая появляется у человека, который внезапно понял, что живёт не просто с монстром… а с монстром, который может оказаться древнее его собственного рода. — Погоди. — голос Сергея стал низким и очень осторожным. — А тебе… сколько лет? Евгений моргнул. Один раз. Медленно, как будто проверял, точно ли это движение ему нужно. — Не знаю. — Как это «не знаю»? — Сергей приподнял бровь. — Ты что, паспорт потерял? Свидетельство о смерти? Или там у вас, у гостей, такие длинные дни, что счёт сбился? Евгений пожал плечами: — Я не следил. Сначала — пустота. Потом — я. Потом — этот город. Время там странное. Сергей осмотрел его с головы до ног, будто пытаясь определить возраст по внешнему виду, как это делают с деревьями, считая кольца на стволе. — Стоп-стоп-стоп. — Сергей поднял ладонь. — Сейчас уточним. Ты… тоже с тех времён? С восемьсот каких-то там культистов? Ты с ними чаи гонял? С Николая Первого видели? Может, ещё Пушкину ручкой махал, пока он по Невскому шёл? Евгений покачал головой: — Нет. Я появился позже. Намного позже. Но не… совсем недавно. — «Не совсем недавно» — это сколько? — Сергей сузил глаза. — Год? Десять? Сто? Ты скажи, я пойму! Ну ладно, не пойму, но хотя бы попытаюсь не сдохнуть от инфаркта. Евгений насупился, будто пытаясь подобрать слова, при том что этот процесс выглядел болезненным. — Я помню лес. Темноту. Людей. Их страх. Потом — город. Потом — я среди них. И… — он на мгновение понизил голос, почти шепнул. — И я понял, что они меня боятся. Сергей сглотнул. — Ну да… удивительно просто. Бледный паренёк с глазами как у кота-демона. Кому понравится. Евгений не обратил внимания на сарказм. — Но точного возраста я не знаю. Сергей повёл рукой по воздуху, пытаясь собрать мысли. — То есть… получается… — он ткнул пальцем в Евгения. — Ты можешь быть старше меня в три раза. А может — моложе. Или, чёрт возьми, ровесник дома, который мы только что отмывали от мясных украшений. — Вполне возможно, — спокойно ответил Евгений. Сергей замер. Потом медленно присел на стул, обхватив голову руками. — Великолепно. Просто охуительно. Я не просто живу с монстром… я живу с монстром, который не знает, когда родился. Это… блядь… новые уровни сюрреализма. Может, я теперь обязан спрашивать твой знак зодиака? Дата появления, блин. Евгений тихо добавил: — Зато я знаю, когда впервые почувствовал, что хочу… быть с людьми. Быть рядом. Не как они… но всё же. Сергей поднял взгляд. — Это когда? Евгений задумался, словно перечитывая внутри себя старую страницу: — Когда увидел свет в окне. — Его голос стал почти нежным. — И услышал, как кто-то смеётся. Давно. Очень. Сергей выдохнул, устало и нервно. — И вот скажи мне, — пробормотал он. — Почему меня окружают только странные, переломанные, полудикие существа с драмой уровня «по мне скучает древний лес»? Евгений чуть склонил голову: — А ты хочешь нормальных? Сергей поднял руки: — Да я уже не знаю, чего я хочу! Может, мне уже тоже к культистам податься. У них хотя бы возрастной вопрос был решён! Сергей облокотился на стену, всё ещё переваривая услышанное, когда Евгений вдруг тихо, но чуть теплее обычного, произнёс: — Ты смешной. Сергей медленно повернул голову, как робот, у которого заклинило шестерёнку. — Чего? — прищурился он. — Это сейчас комплимент был или попытка меня задобрить, чтобы я тебя дальше не допрашивал, дедушка неопределённого возраста? Евгений пожал плечами, будто это был самый очевидный факт: — Просто смешной. Сергей хлопнул ладонью по столу. — Да что уж мелочиться? — сказал он, театрально поклонившись. — Клоун. Прямо с красным носом, париком и шутками, которыми забавляют неуравновешенных гостей! Евгений тихо хмыкнул. — Ты был бы странным клоуном. — О, спасибо, блядь, ещё одно достижение в копилку. — Сергей покрутил пальцем у виска. — А ты был бы моим зрителем. Знаешь, таким, что сидит в первом ряду, улыбается своей криповой улыбкой и жрёт зрителей по одному. — Я не ем людей, — заметил Евгений очень спокойным тоном. — Угу. — Сергей ткнул в него пальцем. — Тогда я сейчас закрою глаза, открою, и Алёна снова станет цельной, бодрой и жаждущей моих штанов, да? Евгений отвёл взгляд. — Она сама полезла. — Да не оправдывайся! — вздохнул Сергей. — Я же понимаю. Ты как кот. Кот, которому дали поцелуй, и он в панике сожрал хозяйку. Хреновый кот, конечно, но всё же. — У меня нет шерсти, — серьёзно ответил Евгений. — Спасибо, Женя. Я заметил, — Сергей потер лицо ладонями. — И слава богу. А то ещё аллергия бы началась, мне этого не хватало. Евгений смотрел на него внимательно, будто изучал новую форму жизни. — Ты говоришь странные вещи, — произнёс он наконец. — Спасибо. — Сергей развёл руками. — Я стараюсь. Невозможно не говорить странные вещи, когда твой сосед — полубессмертный херомант с глазами как у демона, который не знает, сколько ему лет. Евгений чуть наклонил голову в сторону: — Но ты мне всё равно нравишься. Сергей замер. — …Нравлюсь? — Как человек, — быстро добавил Евгений. — А я уж думал, ты снова про отношения, — пробормотал Сергей. — Я ещё морально к такому не готов. Мне бы сначала не свихнуться. Евгений поднял бровь — едва заметно. — У тебя получается. — Да-да, — Сергей махнул рукой. — Я в натуре клоун, как ты сказал. Клоун, который вместо шариков крутит пакеты с мясом и закпывает их в лесу под звёздами. Романтика, блин. Евгений смотрел серьёзно, почти задумчиво. — Но ты… живой. Сергей фыркнул: — Пока ты меня не целовал. Евгений моргнул. — Я не буду. — Вот и славно, — вздохнул Сергей. — Держим дистанцию. Ты — загадочный древний ебырь из леса, я — твой новый клоун. Прекрасный дуэт. Евгений тихо ответил: — Мне нравится. — Блядь… — Сергей закатил глаза. — Ладно. Хоть кому-то. Сергей прошёлся по комнате, словно ищет, кому пожаловаться на собственную судьбу. Пол скрипнул, Евгений качнулся, словно тень, готовая двигаться за ним следом. — Ну давай, — выдохнул Сергей, — раз уж ты называешь меня смешным, клоуном, живым и вообще хер пойми кем… говори. Чего ещё скажешь? Евгений тихо моргнул, будто прокручивая варианты. — Ты… странно тёплый. Сергей застыл. — Чего, блядь? — От тебя идёт тепло. Это… приятно. Сергей прикрыл глаза ладонью. — Пиздец. Сначала я нахожу полубессмертного мужика в пальто, потом он называет меня тёплым. Всё. Жизнь удалась. Дайте мне медаль. Евгений приблизился на шаг — едва заметный, но достаточно, чтобы Сергей почувствовал, что у него по спине побежали мурашки. — Я говорю… как есть, — сказал он мягче обычного. — Ты мне нравишься. — В каком смысле? — Сергей ткнул пальцем в него. — Только не романтическом! Или… блять… ну… ты это… аккуратнее формулируй, ладно? Евгений опустил голову, будто обдумывал слова с хирургической точностью: — Ты единственный человек, рядом с которым я… не боюсь себя. Сергей моргнул. Потом ещё раз. — Ну охуеть. Теперь я не просто клоун… я твой клоун-терапевт. Евгений улыбнулся уголком губ — впервые настолько искренне, что это даже не выглядело жутко. — Это звучит… хорошо. — Хорошо?! — Сергей чуть не застрял в собственном голосе. — Ты вообще слышишь, что говоришь? Ты меня так подставляешь, будто я специально тебя приручаю! — Ты меня не приручаешь, — тихо сказал Евгений. — Но рядом с тобой… легче. И… тепло. Сергей отвернулся, чувствуя, как что-то тёплое поднимается к ушей — и это ему совсем не нравилось. — Да твою ж мать… — пробормотал он. — Всё. Стоп. Не смотри так. Это взгляд котёнка, который умоляет взять его домой, только котёнок — ты — и ты в лесу жрёшь людей. Нормально вообще? Евгений, будто не слыша сарказма, подошёл ещё на полшага. — Но ты же уже взял меня домой. Сергей резко обернулся. — Это была ошибка! — Но ты не выгнал. — Да потому что у меня совесть есть! — Сергей всплеснул руками. — Нельзя же выгонять… э-э… ну… таких как ты в ночи! Евгений чуть наклонился ближе, его голос стал почти шепотом: — Значит… тебе не всё равно. Сергей замер, будто его током ударило. — Да чтоб тебя… Это подстава? Ты меня заманиваешь? Это ваши лесные ухищрения?! — Нет, — Евгений покачал головой. — Это… честно. Сергей тяжело выдохнул и, сам того не понимая, улыбнулся уголком рта. — Ладно… Но если ты начнёшь меня облизывать или типа того — я точно сбегу. — Я не буду, — уверил Евгений. — Ну и отлично, — пробормотал Сергей, глядя куда-то в пол. — А то… ну… знаешь… вдруг мне понравится, и тогда всё совсем пойдёт по пизде. Евгений моргнул. — Это был юмор? — Это был очень плохой юмор, — сказал Сергей. — Но, чёрт… почему-то ты его понимаешь. Евгений тихо, почти ласково произнёс: — Потому что я тебя слушаю. Сергей закрыл глаза руками. — Господи… я как будто реально попал в романтическую линию с монстром. Какой кошмар. Но улыбка у него всё равно проскользнула. Сергей уже собирался повернуться и уйти в свою комнату, но Евгений тихо, будто невзначай, заметил: — Заметь… ты сам сейчас про романтику заикнулся. Сергей застыл, как будто кто-то нажал паузу на его существовании. Потом медленно обернулся — медленно, очень медленно, словно шея у него внезапно превратилась в ржавый шарнир. — Что? — произнёс он с пафосом человека, которому сказали, что его картошка на тарелке живая. Евгений, с самым спокойным видом во всём грёбаном мире, смотрел на него своими кошачьими глазами — большими, тёмными, невинными. Уж слишком невинными. Сергей ткнул в него пальцем, почти шипя: — Я. Не. Заикался. Это! Было! ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! Не перепутай с ухаживанием, понял? — Но звучало похоже, — мягко сказал Евгений. — Ой, блять! — Сергей развернулся, хлопнув воображаемой дверью, которой не существовало. — Пошёл ты нахер. Всё. Я спать. Спать, понял?! Он уже направлялся в свою комнату, но всё же оглянулся, подозрительно прищурившись: — Надеюсь… хотя бы в этот раз… ты за мной не пойдёшь. Евгений чуть наклонил голову — и вот это было опасно. Так наклоняют голову только коты, которые собираются либо дать тебе лапой, либо лечь к тебе на грудь, пока ты спишь. — Я могу… если ты хочешь. Сергей чуть не взвыл. — НЕТ! — отрезал он. — НЕТ, БЛИН! Не хочу! Стой! Здесь! Ты! — он ткнул пальцем в пол, как дрессировщик. — Тут! Понял? — Хорошо, — покорно сказал Евгений. Но взгляд был такой… мягкий, обволакивающий, будто он только что сказал «спокойной ночи, дорогой». Сергей зажмурился, развернулся и чуть ли не пробежал к себе в комнату. — Всё, — пробормотал он себе под нос. — Всё. Я лягу. Я усну. Я забуду, что в моём доме живёт нахрен маньячный кот-человек, который, кажется, флиртует со мной. Потрясающе. Просто пиздец. Он хлопнул дверью, прислонился к ней спиной и тяжело выдохнул. И из-за двери — почти неслышно, но достаточно, чтобы кровь в жилах похолодела, — донёсся спокойный голос Евгения: — Спокойной ночи, Сергей. Сергей закрыл лицо руками. — Я в аду. Но… тёплом, блин. *** Настя спустилась по лестнице, сонная, с растрёпанными рыжими волнами по плечам, приглушённо зевая и по пути ногой отодвигая какой-то забытый возле ступеней ботинок. Дом скрипел так, как будто жаловался на ранний подъем. На кухне пахло вчерашним кофе, пылью и чем-то тревожно металлическим — то ли нож оставили не там, то ли утро само по себе угрожало неприятностями. Гадалка Лариса уже сидела за столом, укутанная в свой зелёный наряд, будто сова, которая всю ночь бодрствовала и следила, как звёзды шепчут ей гадости. Она медленно перемешивала чай в кружке — церемониально, словно от этого зависела судьба мира. — Ну что, — спросила она без всякого приветствия, — Алёна вернулась? Настя почесала затылок, мрачно пробормотав: — Не-а. Как ушла под вечер, так и не пришла. Это «не пришла» повисло в воздухе как паутина — липкое, неприятное, цепляющееся за мысли. Лариса нахмурилась так, что её узкие брови почти сошлись в одну линию. — Очень странно, — произнесла она медленно, будто каждое слово предсказывало новый шторм. В этот момент из коридора вышла Вдова — ссутулившаяся, растрёпанная, с глазами, красными от слёз или недосыпа… или и того и другого. Она держала кружку двумя руками, как будто боялась, что та выскользнет, если отпустит хоть на секунду. — А она сказала, куда шла? — спросила она тихо, как будто боялась потревожить дом, чтобы тот не рухнул. Настя фыркнула. — Э… кажется, она хотела к кому-то подкатить. Ну вы знаете её. Лариса скрестила руки, опустив подбородок. — Хм, — произнесла она так, что у Насти по спине пробежал холодок. Тишина будто дрогнула. Где-то в стене что-то щёлкнуло, и ветер за окном вздохнул, словно слышал разговор и решил поддакнуть. Утренняя тревога сгустилась, словно кто-то выключил половину солнечного света. Алёна ночью не вернулась. Для этого городка — это уже звучало как плохое предзнаменование. А если гадалка так хмурится… значит, ждут беды. — Может, у Сергея? — осторожно предположила Вдова, приглушив голос. — Он, вроде как, ей понравился… Лариса вскинула бровь так резко, что Насте даже стало чуть неловко — будто та нечаянно предложила вызвать демона на утренний чай. Но первой отреагировала сама Настя — коротким смешком, который больше походил на нервный выдох. — Ей и Дэниэль нравился, — сказала она, поднимая кружку, словно собиралась ею защищаться от собственной фразы. — Пока не узнала, что он не по красоткам, а по красавцам. На секунду кухня будто моргнула — воздух дрогнул от этого слова «красавцам». Кто-то бы и пошутил, но никто не рискнул. В этом доме даже простые фразы могли разрастись до предчувствий. Лариса медленно подняла взгляд, зябко передернула плечами и сказала: — Что ж… тогда у него. Её голос был сухим, как треснувшая земля перед бурей. Слова повисли тяжело, будто за ними стояло что-то большее, чем просто «может быть». У него. У Сергея. И все трое, не сговариваясь, представили одну и ту же картину: вечер, улица, туман, который любят монстры… и Алёна, которая редко когда возвращалась вовремя, но уж точно не исчезала без следа. Настя посмотрела на окно — стекло дрогнуло от ветра, будто что-то провело когтями по раме. — Чёрт… — шепнула она. — Надеюсь, она просто трахаться пошла. Но даже ей самой в это не верилось. Лариса, сидевшая у окна, вдруг наклонилась вперёд, прищурившись так, будто пыталась разглядеть будущее, а не фигуру на улице. — А вот он по улице идёт, — медленно произнесла она, и в её голосе проступила та самая тревожная нота, что звучит только перед бедой. Настя мгновенно поставила кружку на стол — слишком громко, дребезжащим ударом. — Отлично. Спрошу у него, — бросила она и, даже не взяв куртку, направилась к выходу. Дверь хлопнула, и морозное утро сразу впилось в кожу, как маленькие зубы. Сергей шёл по дороге ухабистой, засыпанной хвоей, слегка прихрамывая — усталость выдавала каждый шаг. Лицо хмурое, будто ночь не принесла сна, а только новые проблемы. Настя быстрым шагом подошла, пересекая улицу. От её тени Сергей вздрогнул раньше, чем услышал шаги — уж слишком остро он реагировал на любое движение после ночи в лесу. — Серёга! — окликнула она. Он остановился, медленно повернув голову. Взгляд усталый, мутный, но цепкий. — Чё? — коротко спросил он. Настя остановилась в двух шагах, руки в карманах, голос твёрдый: — Алёна к тебе вчера приходила? Сергей моргнул, будто это слово ударило по вискам. Слегка сжал губы, скрывая что-то промеж тревоги и раздражения. — А? Алёна? — переспросил он слишком быстро, как человек, который услышал там, где хотел не слышать. Настя сузила глаза. — Да, Алёна. Рыжая, в майке, всё время улыбается так, что страшно. Она вчера ушла и не вернулась. Ты её видел или нет? Сергей поднял руку, почесал затылок — жест как прикрытие, чтобы выиграть секунду. Нервное движение. — Эээ… ну… она заходила, да. — Он будто выдавил из себя слова. — Поболтали малость. Ненадолго. Настя сделала шаг ближе — слишком близко, чтобы ему было комфортно. — И? Сергей глянул в сторону — куда-то влево, на лес, на дома, на что угодно, лишь бы не на неё. — И ушла. — Плечи дёрнулись. — Сама. Свои ноги. В том же виде, что пришла. Настя наклонила голову, голос стал ниже, осторожнее: — Ты уверен? Сергей резко выдохнул — словно сжимал в груди что-то тяжёлое, слишком тяжёлое для правды. — Слушай, девчонка, — сказал он, и взгляд стал колючим. — Если бы с ней что-то случилось, я бы первым сказал. Я, сука, не из тех, кто скрывает. Ушла — значит ушла. Я откуда знаю, куда она понеслась? Она долго смотрела на него, пытаясь поймать хоть намёк на ложь. Но он держался — так, как держится человек, который уже всю ночь держал себя и страх свой за горло. — Ладно, — наконец сказала Настя тихо. — Но если вспомнишь хоть что-то… хоть мелочь… ты скажи. Это важно. Сергей едва заметно кивнул. — Скажу. Если будет че вспоминать. Настя развернулась, но прежде чем уйти, бросила через плечо: — И у тебя на морде что-то написано. Будто ночь тебя покусала. — Ага, — пробурчал он. — Жизнь покусала. И когда она ушла, он медленно выдохнул, будто всё это время держал воздух в груди — опасаясь, что с первым же дыханием может вывалиться правда. Подросток вернулась домой. Она закрыла дверь размеренно, но по тому, как она задержала руку на ручке, было ясно: разговор с Сергеем оставил у неё нехороший осадок. В кухне всё ещё стоял запах травяного чая — тяжёлый, приторный, как воздух перед грозой. Лариса и Вдова одновременно подняли головы, будто ждали её возвращения с приговором. Настя подошла ближе, стянула резинку с запястья, щёлкнула ей по пальцам — нервный жест, говорящий больше, чем слова. — Она была у него, — сказала она, бросив это как камень. — Но потом ушла. Наступила густая тишина. Гадалка медленно приподняла брови, тонкие, как нарисованные углём линии. — Ночью? — протянула Лариса, и в её голосе было что-то холодное, скользящее, будто под кожей шелестнуло предчувствие. — Ну… — Настя почесала бровь, взгляд бегал. — Он сказал, что ушла сама. Вечером. Но… — она замолчала, щурясь, словно пыталась заново увидеть Сергея на улице. — Тоже не верится. Вдова опустила взгляд в кружку, пальцы у неё дрожали так, что чай колыхнулся, оставив круги, будто чьи-то шаги. — Ты уверена, что он не соврал? — тихо, почти шёпотом спросила она. — С виду… — Настя пожала плечами, но движение вышло резким, рваным. — Он был странный. Уставший, какой-то зажатый. И говорил так… будто ему каждое слово поперёк горла. Лариса нахмурилась, пальцы её сами собой начали перебирать невидимые бусы — так она делала, когда чувствовала, что невидимая нить событий уже натягивается. — Она не из тех, кто просто исчезает, — произнесла гадалка медленно, словно рассуждала вслух. — Даже если бы решила ночевать где-то… она бы нашла, кому это рассказать. — Да, — кивнула Настя, упираясь ладонями в стол. — Алёна слишком шумная, чтобы исчезнуть тихо. Если бы ушла к кому-то — половина улицы бы уже знала. — И всё же мы ничего не знаем, — Татьяна прикусила губу, глядя в стену, будто там мог появиться ответ. — Ничего… кроме того, что она не пришла домой. Настя глубоко вдохнула, в груди у неё колотилось, будто сердце пыталось вырваться наружу. — Мне не нравится всё это, — сказала она резко, будто рубанула воздух. — И Серёга… он выглядит так, будто скрывает что-то. Не прямо врёт, но… не договаривает. Лариса медленно кивнула, глаза её потемнели, как глубокий омут. — Значит, надо искать. Пока ещё не поздно. И тишина упала снова — тяжёлая, вязкая, натянутая до звона. В этой тишине было слишком много вопросов. И ни одного ответа. Лариса чуть отодвинула кружку, словно освобождая пространство для чего-то более важного, чем чай. На её лице проступило то странное, сосредоточенное выражение, которое появлялось только в моменты, когда она обращалась к своим «знамениям». Настя и Татьяна переглянулись: первая — с тревогой, вторая — с глубоким скепсисом, который будто был встроен в неё с рождения. — Пожалуй, я тогда погадаю на картах, — сказала Лариса, уже поднимаясь. — Узнаем, где она. — Опять ты за это, — фыркнула Татьяна, поднимая глаза к потолку, словно прося кого-то сверху дать ей терпения. — Может, просто спросим людей? Выйдем на улицу как нормальные? — Нормальных здесь давно нет, — спокойно ответила Лариса. — И улицы нормальными не бывают. Она прошла в соседнюю комнату, и обе последовали за ней — хоть и с разными чувствами. Комната гадалки всегда выглядела не так, как остальные дома городка. Воздух был густым от ароматов сухих трав и чего-то резковато-горького, похожего на дым. На столе лежали свечи, а в центре — старый бархатный мешочек. Лариса села, медленно открыла мешочек и достала колоду. Карты были потёртыми, углы слегка обтрепались — как будто ими не просто гадали, а держали память о чём-то слишком давнем. — Итак… — она разложила три карты веером, потом аккуратно провела пальцами над ними, не прикасаясь. — Спросим у пути, где сейчас находится заблудшая душа. — Сердце моё, — проворчала Настя, — ты нас не пугай. Мы пришли узнать, где она, а не устроить хоррор-сеанс. — Тсс, — Лариса не улыбнулась, но в голосе мелькнула тень удовольствия. — Карты не любят, когда их перебивают. Татьяна закатила глаза, но замолчала. Гадалка достала первую карту и положила её на стол. На ней была изображена женщина, уходящая в туман — «Луна». — Хм… как и ожидалось, — задумчиво произнесла Лариса. — Она в заблуждении или… скрыта. Что-то окутывает её. Не обязательно зло — но точно неизвестность. — Ты можешь нормальным языком говорить? — Настя нахмурилась. — Спряталась где-то? Потерялась? Или что? — Она либо вне чьего-то взгляда… либо вне мира, — ответила гадалка, переворачивая следующую карту. На стол легла «Башня» — молния, бьющая в высокое здание, люди падают вниз. Настя побледнела. — Охренеть. Ты, может, другую вытащишь? Вдруг бракованная. — Это не ломается, — тихо сказала Татьяна, глядя на карту с мрачным вниманием, словно на старое воспоминание. — Башня — это беда. Лариса перевела взгляд на третью карту, приподнимая её так осторожно, будто она могла укусить. Перевернула. На ней был расплывчатый силуэт фигуры с перевёрнутым, перечёркнутым треугольником на груди — «Тень». У Насти по спине пробежали мурашки. — И что это значит? — спросила она почти шёпотом. Гадалка сидела неподвижно, будто и сама не сразу решалась ответить. Наконец она сказала: — Она столкнулась с тем, что не должно ходить среди людей. Или… уже не может нам ответить. Татьяна выдохнула медленно, с печальным пониманием, будто эти слова только оформили то, что она уже давно чувствовала где-то под сердцем. — Чудесно, — напряжённо пробормотала Настя. — То есть, по твоему мнению, она мертва? — Карты не говорят «мертва», — мягко произнесла Лариса. — Они говорят: «дорога оборвалась». Но иногда… — она задержала взгляд на «Тени», — дорога может вести дальше. Просто не туда, где ходим мы. — От слов твоих мороз по коже, — выдохнула Татьяна, — но… звучит правдиво. Лариса собрала карты обратно, сложила в мешочек, перевязала шнурком. — Нам нужно выяснить у того, кто видел её последним. Настя медленно, очень медленно подняла взгляд. И обе женщины поняли: она уже знала, чьё имя придётся произнести. *** Сергей сидел в закусочной, сгорбившись над чашкой дешёвого кофе, который уже давно остыл и стал горьким, как сама его совесть. Он крутил пальцами край пластиковой крышки, будто пытался стереть с неё невидимую грязь — или свои мысли. Но мысли не стирались. Они давили на него тяжёлой бетонной плитой. Каково это — знать правду, и при этом врать всем в глаза? Ни человек, ни воздух в помещении, ни даже его собственные пальцы не давали ответа. — Бля… — выдохнул он, тихо, почти беззвучно, но в этот момент слово прозвучало как признание, как укол, как трещина. Голова заныла снова — глубоко, будто что-то изнутри стучало кулаками по черепу, требуя внимания. Боль приходила волнами, как будто наказывала за каждую мысль об Алёне и о том, что они сделали ночью. За то, что он дал этой боли повод. Может, правда, пойти к Валентину? Попросить таблетку. Или… чего покрепче. Он отхлебнул кофе, скривился. Тошно. Омерзительно. Вкус был такой же, как ощущение этих суток — горький, вязкий, чужой. Он не сразу заметил, как дверь закусочной открылась, и по полу прошелестели тихие, осторожные шаги. Татьяна — Вдова — вошла внутрь. Она выглядела ещё более блеклой, чем обычно, словно ночь выжала из неё остатки тепла. Тёмно-коричневый свитер висел мешком, волосы падали на лицо спутанными, влажными прядями. Под глазами — тяжелые тени, такие же глубокие, как её утраты. Она увидела Сергея сразу. И остановилась. На секунду. Достаточно, чтобы он понял: она пришла не случайно. Сергей зло выдохнул сквозь зубы. Ну конечно… Он поднял глаза, пытаясь изобразить нечто среднее между спокойствием и скукой, но вышло что-то другое — нервное, дрожащее. Татьяна подошла ближе, опустила дрожащие пальцы на спинку стула напротив. — Можно?.. — спросила она тихо, будто боялась, что громкий голос разрушит хрупкий порядок вещей. Сергей кивнул, хотя внутри всё сжалось. Она села. Несколько секунд просто молчала, глядя на него своими уставшими глазами, в которых читались тревога, настороженность… и что-то ещё. Недоверие? Страх? Предчувствие? — Сергей… — начала она мягко, но голос подвёл, дрогнул. Она быстро отвела взгляд, сглатывая существо внутри горла. — Я… хотела спросить… Сергей почувствовал, как кровь застучала в висках. Слова Валентина, слова Евгения, ночной лес, пакет в руках, земля под ногами — всё всплыло сразу, как рвота. Только не сейчас. Только не это. — Про Алёну, да? — выдохнул он хрипло, и сам удивился, насколько измученным прозвучал его голос. Татьяна медленно кивнула. — Она вчера… ушла вечером. И… не вернулась. Ты… случайно… не видел её?.. Или… Она не договорила. В этом «или» висело всё: подозрение, тревога, просьба о надежде. Сергей сжал пальцами чашку так сильно, что пластик жалобно хрустнул. Голова заболела ещё сильнее. Казалось, она расколется. Он улыбнулся — нервно, ложью, как умеют только люди, которые знали слишком много и не имели права сказать ни слова. — Да… был разговор, — медленно сказал он, чувствуя, как дрожит горло. — Она… заходила. Но потом ушла. Сказала, что… э… есть дела. Татьяна смотрела на него, не моргая. Слишком пристально. Слишком честно. И в этот момент Сергей понял: она чувствует ложь. Может и не знает правду, но чувствует. Как чувствуют люди, которые уже потеряли слишком много — и потому стали внимательнее к тому, как звучат голоса и как дрожат руки. — Понятно… — сказала она наконец, тихо, пусто, будто внутри неё что-то обвалилось. — Спасибо. Но от её «спасибо» Сергею стало только хуже. Потому что оно звучало так, будто она прощается. Или прощает. Или, что хуже, — не верит ни одному его слову. «Что б тебя, Евгений…» — подумал Сергей, и эта мысль пронзила его так резко, словно кто-то швырнул внутрь черепа горсть раскалённых иголок. Он сидел, опустив голову, и смотрел в мутное отражение в крышке стакана — и видел там не себя, а дрожащий силуэт собственного бессилия. Голова пульсировала глухо и вязко, будто сердце переселилось в виски. Щёки горели, ладони потели. И всё это — из-за одного бледного, тихого, странного парня, который даже не человек. Да что я вообще творю? Как я в это вляпался? Почему это теперь моя проблема? Он поднял взгляд — Татьяна уже отошла, медленно, неуверенно, будто шаг за шагом уходила в тот свой бесконечный внутренний траур, и каждая её крупица сомнения липла к Сергею, будто грязь к обуви. И в этот момент злость, страх и усталость смешались так плотно, что он едва не выругался вслух. «Что б тебя, Евгений… — повторил он мысленно, — вот же ж… нахер ты вообще появился?» Перед глазами всплыло то ночное лицо — бледное, растерянное, будто выманенное на свет там, где ему быть запрещено. И его слова: «Она поцеловала меня… и я…» Сергей зажмурился. Холодок пробежал по позвоночнику. Да, объяснение звучало как у собаки, которую спровоцировали. Но объяснение — это всё равно объяснение тела, а не сознания. А тело у Евгения было не таким, как у людей. Сергей шумно выдохнул, уткнувшись ладонями в лицо. Ему хотелось взять голову Евгения, встряхнуть как грушу, и заорать: «Ты хоть понимаешь, во что меня втягиваешь?!» Но потом — на секунду — он увидел перед собой другое. Ночь. Лес. Евгений рядом, чуткий, будто слышит шаги тех, кто хочет убить. И то, как парень заслонил его в том самом тёмном коридоре, когда за дверью стояла женщина с фальшивой улыбкой. Не впускай. Сергей вздрогнул. Повернулся к окну. Небо снова серело, тяжело, как свинцовая крышка. Он тихо, почти шёпотом пробормотал: — Запутал ты меня, Женя… чёрт тебя дери… И впервые за эти сутки он понял, что больше не может разобраться — сердится он на Евгения или боится за него. *** Евгений сидел в той самой комнате, которую выбрал почти инстинктивно — как раненое животное ищет нору, чтобы спрятать дрожь. Шторы он натянул так плотно, словно за окном стоял не день, а ослепляющий прожектор, готовый прожечь его до костей. Свет от настольной лампы был тусклым, желтоватым, как от старой свечи — едва-едва выделял контуры его худого лица. Он сидел, сгорбившись, вытянув колени под себя, держа карандаш так, будто тот был опаснее ножа. Каждое движение — медленное, точное, будто он вычерчивал не линии, а тайные маршруты собственной души. На столе лежали листы — десятки. Каждый был покрыт закорючками, знаками, которые напоминали древние руны и одновременно следы когтей на сыром камне. Фигуры людей в ритуальных одеждах, масках, с вытянутыми силуэтами. Символ перевёрнутого перечёркнутого треугольника повторялся снова и снова, как навязчивый шёпот. Евгений рисовал так, будто пытается удержать память, чтобы она не расползлась. Или наоборот — чтобы она не прорвалась наружу целиком. Он наклонился над очередным листом, кончиком карандаша легонько выводя округлость подбородка, линию губ, рыжие волны волос — как мог их вспомнить. Но рука дрогнула. И вместо улыбки там появилось пятно, грубый штрих, словно порез. Алёна. Её лицо он рисовал не как люди рисуют портреты. Он рисовал её так, как видит память монстра: в движении, в тени, в запахе. И всё же — на этот раз — в каждом штрихе была вина. Такая тихая, глухая, будто он стеснялся её даже внутри себя. Евгений прижал лист к столу ладонью, но пальцы задрожали. Он зажмурился, и перед глазами вспыхнуло: её губы, жадные, напористые; его собственное дыхание, сорвавшееся на рычание; металлический привкус, который всегда был предвестником плохого. — Я не хотел… — прошептал он в темноту комнаты, и слова прозвучали почти детским признанием. Он поднял взгляд на шторы — тяжёлые, темные. Свет за ними уже слабел: вечер подкрадывался. Ему стало хуже. Он чувствовал это приближение — как зверь чувствует смену суток в костях. Затем он опустил глаза на рисунок. Пальцы коснулись силуэта Алёны — неровного, рваного. В его глазах, больших, чёрных, как омут, отразилась дрожь. В отличие от своих сородичей, он чувствовал. И не понимал — делает ли это его слабым… или проклятым сильнее остальных. Снова взял карандаш, занёс его над листом — и не смог прикоснуться. Карандаш упал, тихо перекатился к краю стола. Евгений сжал ладони, прижав их к лицу. Тень от лампы исказила его черты, подчёркивая болезненную худобу и то непонятное, почти нечеловеческое вытяжение кожи на скулах. Он прошептал, но не в оправдание — скорее в попытке убедить сам себя: — Я... стараюсь… быть лучше. Однако тьма, что жила в нём, казалось, слушала с насмешкой. Евгений сидел неподвижно, будто сросся с собственным стулом. Комнату давило полумраком — тяжёлые шторы почти полностью съели дневной свет, оставив жалкое пожёлтое пятно от настольной лампы. Лист перед ним дрожал, хотя руки вроде бы лежали спокойно: длинные, худые, болезненно тонкие пальцы замерли над нарисованным лицом Алёны. Он долго смотрел в её глаза — слишком живые для карандашных линий — и чувствовал, как внутри скребётся что-то старое, чёрное, то самое, от чего он всю жизнь пытается бежать. И тут — шорох, будто по полу прошлись ногтями. Потом — голос. Не один. Шипящий, ломанный, сдавленный, будто бы слова с трудом пролезали сквозь чужие горла, давно забывшие, как звучит человеческая речь. «Ты решил продать нас, Евгений?» Он вздрогнул. Непроизнесённый комок страха ударил в позвоночник. Он не поднял головы — бесполезно, голоса никогда не приходили извне. Они всегда были внутри, рядом с мозгом, словно кто-то тонкими иглами шептал прямо под череп. — Я… я не… — прошептал он, но голос сорвался. «Ты променял нас на этих крыс?» Тон стал презрительным, растянутым так, что слова ползли по коже, как насекомые. Он усилием воли сжал зубы, уткнувшись лбом в ладони. Сердце стучало быстро, неровно, будто пыталось выбраться. — Уходите… — хрипло выдавил он. — Уходите! Я больше не чудовище! Лампа над столом моргнула, будто тоже услышала, и свет стал на секунду мерзко-зеленоватым, отбрасывая по стенам длинные тени. Эти тени неровно дрогнули, хотя в комнате не было сквозняка. «Больше?» — протянул один из голосов, вязко, почти ласково. «Ты всегда остаёшься тем, чем был.» Он сжал голову сильнее, ногти впились в кожу. За веками холодной тишины внутри вдруг наступил хоровой шёпот — многоголосый, перекрученный, как сто ртов, пытающихся говорить одновременно. «Рано или поздно ты убьёшь его.» Эта фраза прозвучала особенно ясно, без эх, без лишних слоёв. Почти человечески. От этого стало только хуже. Евгений поднял глаза. Страшно медленно. Нарисованная Алёна улыбалась легкой карандашной улыбкой. Под её лицом, незаметно для себя, он вывел длинный кривой символ — тот самый, древний, который нигде не должен появляться. Он не помнил, как нарисовал его. — Нет… нет… — прошептал он, отодвигая лист, будто он был ядовитым. Но тени на стенах продолжали дрожать, как будто смеялись. А голоса не уходили — только затаились, выжидая, довольные своей работой. Евгений съехал со стула почти незаметно, словно его тело медленно переливалось вниз, как растаявший снег. Он сжался в тугой комок — колени под грудью, локти острыми углами прижаты к вискам, пальцы цепко, до боли, впившиеся в кожу головы. Казалось, если он отпустит хоть на секунду, череп раскроется, и все те голоса, холодные, враждебные, голодные, вырвутся наружу. Его дыхание сбилось. Оно стало рваным, коротким, будто он хватал воздух не ртом, а какими-то внутренними рвущимися нитями. Каждый вдох давался с усилием, каждый выдох — с тихим, почти детским всхлипом. Грудная клетка судорожно поднималась, неровно, как будто её кто-то держал снаружи ледяными пальцами и не давал расправиться. Тело его дрожало. Не так, как дрожат от холода — неравномерно, крупно, порывисто. То руки заходились мелкой дрожью, то ноги судорожно дёргались, будто готовые рвануть бежать, но он сам удерживал их, прижимал к себе, не позволяя двигаться. Плечи напряжённо выгнулись вперёд, спина болезненно согнулась — будто он пытался сделать себя меньше, спрятать то, что внутри, утрамбовать его обратно в глубины, где оно спало долгие годы. Глаза — блестящие, тёмные до непрозрачности — скользили из стороны в сторону, хотя он ни на что не смотрел. Иногда зрачки расширялись так резко, что казалось, он видит что-то прямо перед собой, что-то такое, что обычный человек не заметил бы даже в кошмаре. Его губы дрожали, едва заметно, но постоянно — как трепещет тонкая ткань под порывом ветра. Он тихо повторял что-то, не слова — обрывки дыхания, сдавленные хрипы, глухие, почти беззвучные протесты. От этого создавалось ощущение, будто он пытается разговаривать с теми, кто слушает его изнутри, как человек умоляет болезнь уйти. Под ним скрипнул пол. Евгений вздрогнул всем телом — от макушки до пяток — так резко, будто его ударило током. Его пальцы сжались ещё сильнее, кожа на висках побелела под давлением. В комнате стало тесно, душно. Воздух — тяжёлым, как будто пропитанным железом. Евгений чувствовал это каждой клеткой: как будто мир вокруг сжимается вместе с ним. И в этот момент он был похож не на человека, а на маленькое, загнанное существо, которое пытается спрятаться от невидимого хищника — того, что знает его имя и дышит прямо изнутри. Сергей вошёл в дом почти рывком, будто его кто-то гнал по пятам. На самом деле гнали взгляды — цепкие, прищуренные, недоверчивые. Каждый встречный будто знал, будто видел всё, что он прятал под кожей, и это давило сильнее ночного леса. Он захлопнул дверь за собой и выдохнул — коротко, тяжело. Но передышки не случилось. Где-то в глубине дома раздалось слабое, едва слышное кряхтение. Сергей замер. Внутри всё холодно сжалось. — …Женя? — позвал он негромко, стараясь придать голосу обычный оттенок, но вышло хрипло. Тишина. Только продолжавшийся, кривой и натужный звук — будто кто-то пытался дышать через сломанную грудную клетку. Сергей медленно пошёл по коридору. Каждый шаг будто проваливался в вязкую тревогу, пол под ногами поскрипывал так, словно предупреждал. Он подошёл к двери комнаты Евгения и толкнул её. Дверь подалась. И мир сразу сузился. На полу, прямо под тусклым пятном света от настольной лампы, сидел Евгений. Точнее — сжался, сложился, будто пытался стать точкой, исчезнуть, утопиться в собственной тени. Его длинные, худые руки крепко сжимали голову, колени прижаты к груди, тело трясло мелкой, болезненной дрожью. Дышал он так, будто воздух был стеклянный и резал лёгкие. Сергей моргнул, не сразу понимая, что видит. — Еб… — он оборвал ругательство, шагнул вперёд. — Женя! Слышь? Эй, ты чего? Евгений не шевельнулся. Только судорога прошла по спине. Сергей присел рядом, но осторожно, будто боялся спугнуть или, наоборот, задеть что-то ломкое. — Женя, блин, ты меня слышишь?.. — голос стал мягче, почти тихим шёпотом. — Дыши. Слышишь? Просто дыши. Евгений только тихо выдохнул, будто у него сил не было даже на звук. — Так, так… — Сергей протянул руку, но замялся в сантиметре от плеча. — Можно… я трону? Чтобы… ну, привести тебя… — он выдохнул устало. — Чёрт, как будто я тебя щас колдой лечить собираюсь. Он всё-таки коснулся плеча. Евгений вздрогнул — слишком резко, будто его ударили током. Пальцы на висках ещё сильнее впились в кожу. — Эй, эй, спокойно! Это я, понял? Я! — Сергей подался ближе. — Ты чё творишь… тебя будто кто душит. Наконец Евгений чуть повернул голову. Совсем чуть. Его тёмные глаза — непрозрачные, блестящие — глянули на Сергея, но будто сквозь него. — У-уходите… — выдохнул он еле слышно. — Они… говорят… — Кто «они»? Опять твои… эти? — Сергей вздохнул. — Блин, Женя… Чего ты слушаешь каких-то голодных фантазий, а? Они ж тебе не друзья. Евгений тихо дернулся, будто внутри что-то гаркнуло. Сергей решился и медленно обнял его за плечи, потянув чуть-чуть, выводя из согнутой позы. — Слышишь? — сказал он ровно, не давая голосу дрогнуть. — Ты здесь. В комнате. Со мной. Никого нет. — Они… шепчут… — прошептал Евгений, будто дыхание у него крали прямо на лету. — Про… кровь. Про… смерть. Про тебя… Сергея будто ударило. Но он не отдёрнулся. — Ну конечно, — проворчал он криво. — Им что ещё шептать? Рецепт салата? Слушай, давай-ка… давай-ка ты смотри на меня. На меня, понял? Он аккуратно взял Евгения за запястья и чуть опустил его руки от лица. Тот не сопротивлялся — был слабым, как мокрая бумага. — Вот так. Дыши. Спокойно. Раз… два… — Сергей сам глубоко вдохнул, показывая. — Давай, повторяй, ну. Евгений дрогнул, но попытался вдохнуть ровнее. Воздух всё ещё шёл с треском, но уже не таким разорванным. — Вот. Хорошо. Молодец, блин. — Сергей вытер рукавом влажную от напряжения челку Евгения. — Ну что ты, а? Ты ж вроде не самый плохой из… ну… тебя. Наконец дрожь в теле Евгения стала меньше. Он прикрыл глаза, опуская голову вперёд, почти уткнувшись лбом в Сергеево плечо. Сергей замер, слегка выдохнул. — Ну и денёк у нас… — пробормотал он, но уже мягко. — А ещё утро только. Ты меня, конечно, извини, но если ты ещё раз так валишься на пол, мог бы заранее предупреждать. Я же инфаркт заработаю. Евгений тихо, почти неразличимо, выдохнул что-то похожее на смешок — слабый, но живой. И только тогда Сергей позволил себе расслабить плечи. Хотя внутри всё ещё стыло — от тревоги, от загадки, от того, что он увидел. Но он держал Евгения крепко. И не отпускал. Сергей, всё ещё чуть взъерошенный после сцены на полу, прошёлся по комнате туда-сюда — как загнанный зверь, который делает вид, что просто «разминается». Евгений сидел на кровати, аккуратно подобрав ноги и наблюдая за ним своими тёмными глазами, которые сейчас выглядели спокойнее, но не менее настороженно. Он наклонил голову, будто изучая Сергея под другим углом. — Ты выглядишь… мрачно, — произнёс он тихо, но с той самой фирменной, почти детской прямотой, которая могла бесить и умилять одновременно. Сергей остановился, повернулся резко. — А КАК я, по-твоему, должен выглядеть?! — возмутился он, разводя руками. — Весело? Радостно? С песнями?! Меня, блядь, подозревают! П-о-д-о-з-р-е-в-а-ю-т, слышишь? Думают, что я сделал что-то с Алёной! Евгений моргнул, наклонился чуть вперёд. — Но ты же сделал, — заметил он невинно. Сергей замер… Потом прикрыл лицо ладонью. — Женя… — протянул он с мучением. — Не вслух. Пожалуйста. Вот просто… не. вслух. — Почему? — спросил Евгений искренне. — Это ведь правда. — Да тут СТЕНЫ, блять, слышат! — прошипел Сергей. — Ты понимаешь, что если кто-то сейчас под окном стоит, я труп?! Точнее, мы труп. Ты в комплекте. Евгений задумчиво перевёл взгляд на окно. — Если они захотят, чтобы ты стал трупом, я смогу… помочь, — сказал он мягко, как будто предлагал вынести мусор. — Господи, — выдохнул Сергей. — Спасибо, конечно, за заботу, но не такую заботу. Мне не надо, чтобы ты кого-то… помог. Мне надо, чтобы меня перестали считать психом-убийцей! Евгений снова моргнул. — Но… ты же не псих, — сказал он. — И убийца не ты. — Да, спасибо, капитан очевидность, — проворчал Сергей. — ТОЛЬКО вот объяснить это людям — ну, такое себе. Как думаешь, как отреагируют, если я скажу: «Ага, она у меня была, но умерла, потому что поцеловала моего нежного гостя»? М-м? Вот как, Женя? Давай, блесни мудростью. Евгений серьёзно задумался. Настолько серьёзно, что даже губу прикусил. — Можно сказать, что она… передумала, — предложил он. — Передумала жить? — возмутился Сергей. — Передумала быть у тебя, — уточнил Евгений. — И ушла. Это же не ложь… в каком-то смысле. Сергей упёр руки в бока. — Женя… а давай мы не будем философствовать в стиле мёртвых бардов, ладно? Мне нужно реалистичное оправдание, чёрт возьми! Евгений поднял на него тихий взгляд. — Я могу… быть рядом, если кто-то придёт. Чтобы… если станет опасно. — Да, конечно, — фыркнул Сергей. — Чтобы ты на нервах опять кого-то… того… Он сделал жест рукой, изображая взрыв. — Нам и одного раза хватило! — Я постараюсь не взрываться, — сказал Евгений очень серьёзно. Сергей прошёлся рукой по лицу. — Вот почему у меня голова болит… почему… — пробормотал он. Потом махнул рукой. — Ладно, всё. Главное — держи язык за зубами. И… не пугай меня снова, ладно? Евгений наклонил голову. — Постараюсь. Пауза. — Но ты всё равно выглядишь мрачно. — Да иди ты, — вздохнул Сергей и опустился на стул. Но уголок его губ всё же дрогнул. Сергей сидел на краю стула, наклонившись вперёд, будто хотел прогнуть пространство между собой и Евгением одним только напряжением своей спины. Пальцы его постукивали по колену в бешеном ритме, напоминающем счётчик времени перед взрывом. Евгений же, наоборот, сидел тихо — слишком тихо. Руки аккуратно сложены, взгляд направлен куда-то мимо Сергея, будто он видел то, что простому человеку видеть не положено. Наконец Сергей выдохнул, поднял руку и ткнул пальцем в грудь Евгения, не дотрагиваясь, но показывая, что хотел бы. — Лучше ответь мне на вопрос, — сказал он хриплым голосом. — Есть шанс отсюда выбраться? Евгений медленно повёл взглядом на него. Очень медленно. Так медленно, что Сергей почувствовал, как у него в душе просыпается то тонкое, мерзкое ощущение, когда понимаешь: твоё терпение не просто иссякло — оно ушло, бросив записку «сам разбирайся». — Шанс? — переспросил Евгений мягко, будто это слово было ему чуждо. — Да, шанс, блядь. Возможность. Лазейка. Туннель. Ракета. Телепорт. ЛЮБОЕ дерьмо, что уводит отсюда подальше от этих монстров и от этого города! — Сергей взмахнул руками, чуть не сбив лампу. Евгений задумчиво кивнул. Сделал паузу. Потом ещё одну. Потом третью, которая настолько затянулась, что Сергей стал опасаться, что тот просто завис. — Ну? — раздражённо спросил Сергей. — Есть? Или нет? Или ты сейчас скажешь что-то в духе «всё сложно» и я съем свои шлёпанцы? Евгений наконец отвернулся к окну и тихо произнёс: — Теоретически… шанс существует. Сергей выпрямился так резко, что аж спиной хрустнуло. — О! Ну наконец-то хоть что-то нормальное! — обрадовался он. — Теоретически — это уже хорошо. Это лучше, чем «мы все умрём», лучше, чем «тебя сожрут», и точно лучше, чем твои обычные загадочные пиздострадания. Ну?! Какой шанс? Евгений медленно повернулся обратно. — Очень маленький. — Насколько маленький? — Меньше, чем шанс, что ты начнёшь слушать, прежде чем кричать. — Ах ты мелкий пиз… — начал Сергей, но вовремя остановился. — Ладно. Продолжай. — Чтоб выбраться отсюда… — сказал Евгений тихо, подбирая слова, — нужно сделать кое-что сложное. — Убить пару монстров? Накричать на деревья? Построить мост из трупов? — Сергей уже начинал скатываться в привычный сарказм. — Нет, — покачал головой Евгений. — Нужно понять, что держит тебя здесь. Сергей нахмурился. — Держит… меня? — В городе остаются только те, кого город хочет оставить, — тихо ответил Евгений. — Или те, кто сами не отпускают себя. Сергей замер. Потом выдохнул. Потом снова втянул воздух. Потом снова выдохнул — уже громче, с матом. — Замечательно, — хмыкнул он. — То есть я не только в ловушке, но ещё и сам себе ловушка. Замечательно, Женя! Прямо порадовал. Сказка! Чё дальше — скажешь, что я должен полюбить себя? — Если это поможет, — серьёзно кивнул Евгений. Сергей схватился за голову. — Нет, ну прекрасно! Отлично! Я застрял в аду, с монстром-философом, который предлагает мне заниматься самооценкой! Чудесно! Евгений слегка улыбнулся — едва заметно, но всё же. — Ты хотел честный ответ. — Хотел, — буркнул Сергей. — А получил психологическую консультацию от существа, которое даже зеркала, наверное, боится. Евгений пожал плечами. — В любом случае… шанс есть, — повторил он тихо. — Маленький. Но есть. Сергей провёл ладонью по лицу, а потом ткнул пальцем в Евгения: — Всё. Отлично. Если ты врёшь — я тебя первым закапывать пойду. — Ты уже умеешь, — напомнил Евгений спокойным тоном. Сергей шумно втянул воздух. — ...Я тебя умоляю, не шути со мной на эту тему. — Но это был факт, — мягко сказал Евгений. — Вот поэтому я и седеть начну раньше времени, — заявил Сергей, вставая. — Всё, короче. Идём жрать. От нервов хочется либо что-то сломать, либо заварить лапшу. — Лапша звучит безопаснее, — согласился Евгений. — С тобой — ничего не безопасно, — фыркнул Сергей. — Но ладно, пошли. Сергей шёл на кухню, но по пути всё-таки оглянулся на Евгения и, будто вспомнив что-то крайне важное в последний момент, остановился. Облокотился о дверной косяк, скрестил руки на груди и спросил тоном человека, который заранее боится ответа: — А вообще… помимо несчастных людей… что вы едите? Евгений поднял голову так медленно, будто ему приходилось преодолевать сопротивление воздуха. Его чёрные кошачьи глаза блеснули тусклым холодным светом. — Почему ты задаёшь такие вопросы перед едой? — спросил он устало. — Потому что, блять, я хочу знать, не схрумкаешь ли ты у меня ночью тапок. Или… ну… меня. А раз уж мы всё равно разговариваем — хочу, так сказать, расширить свой кулинарный кругозор. Евгений на секунду задумался. Настолько глубоко, что Сергей даже нахмурился. — Охренеть, — сказал Сергей. — Ты сейчас планируешь, или вспоминаешь? — Вспоминаю, — спокойно ответил Евгений. — Мы едим много чего. — Например? — Сергей поднял бровь. — Если сейчас услыш­у что-то вроде «мы питаемся страхом и вашими душами», я просто выйду из комнаты и уйду в запой. Евгений медленно моргнул. — Мы едим ягоды. Сергей заморгал. — …Чего? — Ягоды, — повторил Евгений. — В лесу они растут. Мы их едим ночью. Сергей покачал головой, будто пытаясь стряхнуть глюк. — Так. Погоди. Вы — ночные хищники, рвущие людей на куски… и вы едите… ягоды? Евгений пожал плечами. — Они кислые, но подходят. — Замечательно. Просто блядь чудесно, — хмыкнул Сергей. — Следующее скажешь — сырники любите. — Я люблю сырники, — честно сказал Евгений. Сергей выронил ложку, которая звякнула о плитку пола. — ...Ты. Сырники. Любишь. — Да. — Господи. Мало того что ты монстр, так ты ещё и странный. Евгений слегка наклонил голову, будто раздумывал, обидеться или согласиться. — Мы едим то, что можем достать, — объяснил он спокойно. — Фрукты. Иногда птиц. Иногда… — он замялся. — Вот! — Сергей ткнул пальцем в него. — Вот это иногда мне и не нравится! Что там дальше? Пожалуйста, скажи, что дальше снова ягоды. Евгений тихо вздохнул: — Иногда — кости. — Кости?! — Сергей чуть не задохнулся. — Блядь, да вы же как собаки, только хуже! — Не все, — спокойно возразил Евгений. — Я… не очень люблю кости. — Хвала небесам, — сказал Сергей. — Хоть тут не совпадаем. — Но если очень голодно… — Всё, заткнись! Заткнись! — замахал руками Сергей. — Я понял! Я всё понял, блядь! Сейчас блюну на ковёр, вот честно. Евгений поджал губы, пытаясь выглядель сочувственным, но получилось у него, как обычно, жутковато. — Ты спросил сам, — напомнил он. — Да знаю, знаю! Но я хотел ответ вроде: «мы едим туман и лунный свет», а не «кости, ягоды и всё, что плохо лежит»! — Лунный свет невкусный, — серьёзно отметил Евгений. — Женя, прошу, больше не говори таких фраз, — Сергей медленно провёл рукой по лицу. — Я не хочу от страха ржать. Это ужасно. Я ужасный человек. Евгений чуть улыбнулся: — Ты привыкнешь. — Надеюсь — быстрее, чем я привыкну, что ты сырники жрёшь, — буркнул Сергей, направляясь на кухню. — Всё, пошли. Только, ради всего святого, если будешь есть — не жри косточки из курицы. Я тебя умоляю. — Но там кальций. — ЖЕНЯ!… Сергей стоял у плиты, с виду сосредоточенный на омлете, но на самом деле его плечи были напряжены так, будто он жарил не яйца, а пытался удержать крышку адского котла, чтобы оттуда никто не вылез. Масло шипело, сковорода потрескивала, а воздух был наполнен запахом подгоревшего терпения. Евгений сидел за столом, обхватив кружку чаем длинными пальцами, и наблюдал за ним своими чёрными глазами — так внимательно, будто изучал не человека, а редкий вид зверя. Он чуть кивнул: — Хорошо… молчу. Сказал он это таким тоном, будто ему физически больно молчать. Как коту, которого попросили не мяукать возле холодильника. Сергей дернул плечом, но ничего не ответил. Он достал лопатку и попытался перевернуть омлет. Омлет, как назло, сложился пополам и пытался бежать. — Ты молчишь как-то… громко, — буркнул Сергей, не поворачиваясь. — Я просто дышу, — обиделся Евгений. — Вот именно, — Сергей ткнул омлет обратно на сковородку. — У тебя дыхание, как у совести моей: появится в самый неподходящий момент. Евгений тихо хмыкнул, смутился, поёрзал, будто его смех мог кого-то обидеть. — Я не хочу тебя смущать, — пробормотал он. — Просто… ты так сердито двигаешься… будто собираешься убить этот омлет. — Если он сейчас опять попытается убежать — убью, — отрезал Сергей. Пауза. Только шипение масла и какое-то неловкое посапывание Евгения. Потом Евгений осторожно спросил: — А… можно я хотя бы посмотрю, как ты готовишь? Это… успокаивает. — Меня или тебя? — огрызнулся Сергей. — Ну… нас обоих, надеюсь. Сергей фыркнул, но в голосе его впервые за весь день появилось что-то похожее на усталую ухмылку. Он наконец перевернул омлет так, как задумано, и победно поднял бровь, словно выиграл дуэль. — Видал? — сказал он. — А ты переживал. — Я думал, он тебя победит, — совершенно серьёзно сказал Евгений. — У него были все шансы. — Так, — Сергей указал лопаткой, — молчи дальше. Ты мне готовку сбиваешь. — Но я же молчу! — Вот и продолжай. У тебя это лучше всего выходит. Евгений смиренно сложил руки на столе, но уголки его губ чуть дрогнули — будто он научился улыбаться на полмиллиметра. Сергей же вернулся к омлету, ворча себе под нос, но на этот раз его движения стали мягче, спокойнее, почти домашними — будто присутствие странного гостя, несмотря ни на что, всё-таки разряжало воздух, а не сгущало его. Пусть и очень, очень своеобразным способом. Сергей стоял у плиты, с виду сосредоточенный на омлете, но на самом деле его плечи были напряжены так, будто он жарил не яйца, а пытался удержать крышку адского котла, чтобы оттуда никто не вылез. Масло шипело, сковорода потрескивала, а воздух был наполнен запахом подгоревшего терпения. Евгений сидел за столом, обхватив кружку чаем длинными пальцами, и наблюдал за ним своими чёрными глазами — так внимательно, будто изучал не человека, а редкий вид зверя. Он чуть кивнул: — Хорошо… молчу. Сказал он это таким тоном, будто ему физически больно молчать. Как коту, которого попросили не мяукать возле холодильника. Сергей дернул плечом, но ничего не ответил. Он достал лопатку и попытался перевернуть омлет. Омлет, как назло, сложился пополам и пытался бежать. — Ты молчишь как-то… громко, — буркнул Сергей, не поворачиваясь. — Я просто дышу, — обиделся Евгений. — Вот именно, — Сергей ткнул омлет обратно на сковородку. — У тебя дыхание, как у совести моей: появится в самый неподходящий момент. Евгений тихо хмыкнул, смутился, поёрзал, будто его смех мог кого-то обидеть. — Я не хочу тебя смущать, — пробормотал он. — Просто… ты так сердито двигаешься… будто собираешься убить этот омлет. — Если он сейчас опять попытается убежать — убью, — отрезал Сергей. Пауза. Только шипение масла и какое-то неловкое посапывание Евгения. Потом Евгений осторожно спросил: — А… можно я хотя бы посмотрю, как ты готовишь? Это… успокаивает. — Меня или тебя? — огрызнулся Сергей. — Ну… нас обоих, надеюсь. Сергей фыркнул, но в голосе его впервые за весь день появилось что-то похожее на усталую ухмылку. Он наконец перевернул омлет так, как задумано, и победно поднял бровь, словно выиграл дуэль. — Видал? — сказал он. — А ты переживал. — Я думал, он тебя победит, — совершенно серьёзно сказал Евгений. — У него были все шансы. — Так, — Сергей указал лопаткой, — молчи дальше. Ты мне готовку сбиваешь. — Но я же молчу! — Вот и продолжай. У тебя это лучше всего выходит. Евгений смиренно сложил руки на столе, но уголки его губ чуть дрогнули — будто он научился улыбаться на полмиллиметра. Сергей же вернулся к омлету, ворча себе под нос, но на этот раз его движения стали мягче, спокойнее, почти домашними — будто присутствие странного гостя, несмотря ни на что, всё-таки разряжало воздух, а не сгущало его. Пусть и очень, очень своеобразным способом. Сергей доедал свой омлет, задумчиво ковыряя вилкой по тарелке, а Евгений, сидя напротив, наблюдал за ним так пристально, будто всматривался в сложную магическую схему, а не в мужчину, который хрустит жареным луком. В комнате стоял лёгкий запах яиц, поджаренного хлеба и… какого-то смущения, которое витало где-то между ними, зависло и никак не решало, чьей голове следует упасть первой. Евгений наконец подал голос: — Знаешь… — осторожно начал он, — иногда ты говоришь такие вещи… что мне кажется, будто ты… — он замолчал, подбирая слово с хирургической аккуратностью, — специально хочешь меня удивить. Сергей фыркнул. — Не льсти себе. Я вообще стараюсь тебя только не раздражать. А удивлять — это случайно получается. Как твои родственнички, когда человека отпускают живым. Редко, но бывает. — Но ты… — Евгений чуть наклонился вперёд, подбирая взглядом мягкий угол. — Это забавно. Сергей кашлянул, как будто омлет решил в самый неподходящий момент воспользоваться шансом его задушить. — Спасибо… наверное? — пробормотал он, глядя в тарелку, будто там было безопаснее. — Ты тоже… ну… иногда нормальный. Для монстра. — Это комплимент? — Евгений моргнул широко, как если бы услышал признание в любви и попытался проверить, не ослышался ли. — Почти, — сказал Сергей, не глядя. — Не обольщайся. На секунду повисла тишина. Где-то в ней пробежала тень лёгкой, ни на что не претендующей теплотки. Евгений, будто уловив это движение воздуха, медленно улыбнулся — не своей жуткой хищной, а какой-то… странно кривой, человеческой. — Ты знаешь… — сказал он тонко, почти шепотом, — когда ты не орёшь и не ругаешься, ты даже… приятный. Сергей фыркнул так громко, что стул под ним возмутился и хрустнул. — Ой, всё. Не начинай. Ещё скажи, что симпатичный. Евгений наклонил голову так, что его чёрные глаза блеснули под лампой. — Я бы сказал… выразительный. — Так, всё, — Сергей резко поднялся. — Прекрати. Я только недавно проснулся, у меня мозг ещё мягкий. Такие слова в него глубоко проваливаются! Евгений тихо хмыкнул. — Но тебе… нравится, когда я говорю что-то хорошее, да? Сергей медленно повернулся, глядя исподлобья. На лице то ли раздражение, то ли неловкая улыбка, спрятанная в уголок губ. — Я просто… не привык, чтобы меня хвалили, понимаешь? Обычно мне либо говорят «иди нахер», либо — «вы нам должны миллион». — А я могу говорить… другое, — мягко сказал Евгений. Сергей смотрел на него секунду. Потом другую. Потом шумно откашлялся, словно выгонял из себя что-то лишнее. — Ладно, — пробормотал он. — Потом… как-нибудь… без свидетелей. Евгений тихо рассмеялся — почти неслышно, но тепло. — Договорились. Сергей повернулся обратно к плите, поднял сковородку — лишь для того, чтобы сделать вид, что что-то готовит. Хотя омлет давно был готов. И, странным образом, казалось, что в комнате стало чуть светлее. У дома Сергея стояла тягучая утренняя тишина — та самая, в которой каждый шорох кажется громким, каждая тень будто живёт своей жизнью. Сквозь деревья пробивался тусклый свет, влажная трава тянулась к сапогам, а воздух был плотным, как перед грозой. Настя, Татьяна и Лариса поднялись на крыльцо. Троица выглядела так, будто их привела сюда не просто тревога, а что-то более тяжёлое, почти физическое — предчувствие. Настя прижала ладонь ко лбу, вслушиваясь. — Вы слышите? — прошептала она, сощурившись, будто пыталась прорезать взглядом стену. — Что? — Татьяна нахмурилась. Её голос дрожал — не от страха, а от того, что ночь, похожая на прежние кошмары, ещё не отпустила. Настя жестом велела молчать, наклоняясь ближе к двери. — Он как будто с кем-то говорит, — прошептала, едва раздвигая губы. Лариса вскинула брови. Её глаза заискрились странным интересом, словно она слышала отголосок судьбы в каждом слове. — Ага… — протянула она театрально. — Значит, не один. Татьяна облегчённо вздохнула, но в этом вздохе была тревога. — Наверняка с Алёной, — сказала она, будто убеждая саму себя. — Фух… значит с ней всё хорошо. Просто… просто ушла к нему. Но слова, вместо того чтобы успокоить, расползлись тревогой. Настя почесала переносицу. — Если она всю ночь была тут… это ещё хуже. — Или лучше, — вмешалась Лариса. — Может, у них что-то… судьбоносное… — Лариса, умоляю, — Настя выставила ладонь. — Без своих сказочек. Молчание накрыло их на секунду. Настя наконец выдохнула: — В любом случае постучимся. Надо убедиться. В конце концов. — Хорошо, — кивнула Вдова, пытаясь держать голос ровно. Лариса, решительная как всегда, шагнула вперёд и постучала — три уверенных, почти властных удара. Внутри дома тихо звякнула вилка. Сергей, ещё жующий недопитый воздух тревоги, замер на месте с омлетом в руке. Евгений застыл напротив, как статуя, только глаза его блеснули — пугающе, почти нечеловечески. Сергей медленно повернулся к нему. Его лицо исказилось так, будто ему одновременно хотелось закричать, ругнуться и провалиться под пол. — Твою мать… — прошептал он, почти беззвучно, но так, что воздух дрогнул. Лариса снова постучала. — Сергей? — донёсся её голос через дверь. — Мы знаем, что ты дома! Сергей резко, панически прошипел: — Беги и прячься. Евгений не двинулся. — Скорее, мать твою! — Сергей уже почти не шептал. — Беги, блять! Евгений, наконец, дёрнулся — будто по команде. Тень от его куртки вздрогнула. Он бросился к двери своей комнаты, как будто в последний момент понял, что мир сейчас рухнет, если он покажется хотя бы на секунду. Сергей выругался так, что даже стены вздрогнули, и бросился приводить себя в порядок — но шаги за дверью уже звучали слишком близко. А стук повторился. Громче. Настаивее. Опаснее. Сергей выдохнул — так, будто этим выдохом рассчитывал выпустить весь пиздец, который застрял в груди. Не помогло. Он провёл ладонью по лицу, встряхнул плечами, прокашлялся, словно изображал бодрость, которой у него не было уже сутки. — Иду, иду, дамы, — пробурчал он так громко, чтобы перекрыть собственную панику. Ещё секунду постоял, выстраивая на лице выражение человека, которому явно нечего скрывать. Получилось плохо. Он вздёрнул брови — слишком. Расслабил — теперь выглядел как виноватый школьник. Попытался улыбнуться — и тут же понял, что улыбается как психопат на фото для криминальной хроники. — Блядь… — прошептал он себе под нос. — Ладно, хрен с ним. Он распахнул дверь. Перед ним стояли три женщины, похожие на три разных стадии подозрений: Лариса — глаза блестят, как будто она сейчас увидит пророчество; Настя — руки в боки, взгляд прищуренный и очень недоверчивый; Татьяна — усталая, бледная, будто ей и смотреть страшно, и не смотреть нельзя. Сергей широко развёл руками, как театральный актёр, которого застукали за кулисами. — Дамы! — приветливо сказал он с нервным смешком. — Какая честь видеть такую… эм… комиссию у моих дверей с утра пораньше. Настя, не поддавшись на его шарм, шагнула ближе. — Ага. Комиссию. Скажи лучше: где Алёна? Сергей ощутил, как по лопаткам пробежал холодный пот. — Э-э… кто? — попытался он взять на дурака. Настя закатила глаза. — Ну да. Ещё скажи, что ты не слышишь, как мы тебя из-за двери слышали. Лариса мечтательно кивнула. — У тебя голос такой… насыщенный. Прямо… вибрирует. — Не сейчас, Лариса, — рявкнула Настя. Татьяна тихо, почти виновато спросила: — Она правда была у тебя вчера? Сергей почувствовал, как внутри него что-то болезненно хрустнуло — совесть, нерв или надежда на нормальный день. Он вздохнул, потер шею и ответил: — Была… — сказал он осторожно, растягивая слова, будто надеясь, что за это время придумает чудо. — Но недолго. Минут пять. Поговорили… ну… как всегда… И ушла. Лариса прищурилась. — Ночью? — Ну… да… — он нервно хмыкнул. — Она девушка взрослая, ей можно ночью ходить. Это не… комендантский час. Настя вскинула бровь: — Она ушла ночью в лес. Ты сам понимаешь, как это звучит? Сергей пожал плечами. — Ну, звучит хуёво, не спорю. Но я её назад не тащил же. Женщины переглянулись. Подозрение витало вокруг него, как дым. Татьяна тихим, тревожным голосом спросила: — Ты уверен… что она ушла одна? Сергей, сохраняя остатки самообладания, развёл руками: — Девушки, ну серьёзно… Если бы она была здесь… вы бы её уже услышали. У меня дом, а не бункер. Настя шагнула ближе, почти нос к носу: — А мы можем проверить? Кровь у Сергея похолодела так резко, что он чуть не всхлипнул. Но он лишь натянул улыбку — тонкую, искусственную, как морщинистая нитка. — Можете… конечно… — сказал он. — Но предупреждаю: бардак у меня такой, что вы меня за это потом не простите. Настя сузила глаза: — Хм. Сейчас посмотрим. И шагнула внутрь. Сергей проглотил ругательство, повернувшись к дому так, будто смотрел на собственную гибель. — Женя… — прошептал он одними губами. — Если ты сейчас вылезешь, я тебя сам закопаю. В ту же яму. Без шансов. Сергей стоял посреди коридора, как человек, которому под ноги только что кинули включённую гранату без чеки, — и сказали: «Лови». Женщины рассредоточились по дому, заглядывая в комнаты, как три охотничьи собаки, только без нюха, но с выражением абсолютной уверенности, что добыча где-то тут. Настя первой решила добавить драматизма: — Алёна! Наша ты сексуально зависимая, ты где?! Сергей едва не поперхнулся воздухом. — Блядь… — выдохнул он тихо, но достаточно громко, чтобы Евгений, если он там, понял масштаб катастрофы. Женщины почти синхронно повернули головы к последней закрытой двери — двери, за которой прятался Евгений. Сергей почувствовал, как внутри у него всё заворачивается в узел — тонкий, липкий, нервный. — Алёна? — позвала Татьяна, осторожнее всех. Сергей мысленно молился всем богам, в которых никогда не верил: Только бы тишина. Только бы Женька не… И тут из-за двери раздалось: — Ой, девочки, вы не вовремя. Сергей замер. Нет, он не замер — он умер секунд на пять. Просто стоял, уставившись на дверь, как на портал в ад, и думал: НЕТ. НЕТ, БЛЯТЬ. НЕТ, ЭТО НЕ МОЖЕТ… Лариса, наоборот, аж засияла. — Алёнушка, милая, с тобой всё хорошо? Мы переживаем! — Если не считать того, что я лежу голая и у меня был охренительный секс, то всё очень плохо, — хихикнула дверь. Настя и Лариса переглянулись. Татьяна закрыла лицо руками. Сергей мысленно выбросился из окна. — А… — промямлил он. — А… Слова исчезли, как зарплата в день получения. Настя закатила глаза, сложила руки на груди и, с абсолютно обвиняющим тоном заявила: — Ну ясно всё с ней. Сергей, ты тоже мог бы не врать. У тебя, так у тебя. Он резко поднял руки, словно его поймали на месте преступления. — ЧТО? Погодите! Я… Я НИ ПРИ ЧЁМ! Это не то, что вы думаете! Внутри — паника. Снаружи — паника, но с кривой улыбкой. Настя, не слушая, уже обернулась к дверям: — Ладно, раз ты занят, мы пойдём. Но пусть она завтра покажется людям — иначе уже смутно выглядит. — Ой, завтра покажусь… если смогу ходить, — раздалось из-за двери. Татьяна зарделась. Лариса одобрительно кивнула. Настя фыркнула. А Сергей… Сергей мысленно прибил Евгения подушкой, табуреткой, словом «нахуй» и собственными руками. Он проводил женщин до выхода, улыбаясь как заложник, которого освободил террорист, но попросил подписать открытку. Когда дверь за ними закрылась, тишина рухнула в коридор тяжёлой плитой. Сергей развернулся к комнате. Глаза сузились. — Ты, блядь, существо потустороннее… — прошептал он. — Или гений, или долбоёб. Скорее второе. А ну открывай. Он шагнул к двери, чтобы разобрать, каким образом мёртвая баба внезапно начала выдавать реплики в стиле дешёвого порно, и что, собственно, придумал там Евгений — ведь это был точно не голос Алёны… или?.. Сергей, распахнув дверь так, будто собирался сейчас влететь внутрь с проверкой санитарной службы, едва успел отшутиться: — Так, блять. Он шагнул в комнату — и тут же замер, будто врезался взглядом в стену. На кровати, пристроившись краешком, сидел Евгений. Тот поднял глаза медленно, как человек, который всё ещё сомневается, что он вообще имеет право здесь находиться. — Привет… — сказал юноша бледной тенью, чуть вздрогнув. Сергей нахмурился, откинул плечи и прищурился, словно пытаясь вычислить подвох: — Как ты это сделал? — голос его был одновременно недоумевающим и подозрительно восхищённым. — Как изобразил её голос? Евгений пожал плечами так мягко, что движение почти потерялось в воздухе. Он тихо хмыкнул, кончиками пальцев дёрнул край шарфа. — Ну… мы это умеем, — проговорил он, как будто оправдывался за врождённую способность ходить по потолку. Сергей поставил руки в боки, наклонился ближе, словно давал распоряжение артисту кабаре: — Ну-ка покажи. Евгений чуть потупился, сипло закашлялся, как будто собирался сейчас спеть арию, а потом… голос его изменился. Словно кто-то повернул ручку настройки на радиоприёмнике, и вместо стеснительного, полузастывшего холода вдруг раздалось тёплое, сладкое, откровенно маслянистое тембром мурлыканье: — Се-ерёж… — протянул он голосом Алёны, настолько узнаваемым, что у Сергея по спине побежали мурашки раздражения и смутного удовольствия. — Ты опять вошёл так грубо… ну нельзя же так с девушками, милый… Сергей вздрогнул так, будто его пощекотали под рёбрами. — Тихо! — зашипел он, но смех прорвался сквозь зубы. — Хватит, бля, я сейчас сам себя ревновать начну. Евгений всё ещё говорил её манерой — чуть растягивая слова, добавляя намёчище в каждую фразу, будто бросал под ноги розовые лепестки: — А что? — мурлыкал он. — Может, тебе нравится, когда с тобой так разговаривают? Сладенько? Он даже попытался копировать Алёнину манеру наклонять голову, только получилась у него скорее трогательная неуклюжесть, от которой Сергей фыркнул. — Всё, прекращай, — Сергей хлопнул ладонью в воздухе, как будто пытался шлёпнуть невидимого комара. — Ещё минуту так — и я начну нервничать. И, может, даже комплимент тебе сделаю. Нам этого не надо. Евгений вернулся к своему обычному голосу, снова стал самим собой: тихим, сбитым, чуть застенчивым. — Извини… — сказал он, но в уголке его губ мелькнула крошечная, робкая, почти по-человечески довольная улыбка. — Ты попросил. — Попросил, — Сергей провёл рукой по лицу. — И, признаюсь, пожалел. Но… — он кивнул оценивающе. — Делишься навыками в нужный момент — уже плюс в твою копилку. Хотя, блин, лучше бы ты умел делать кофе. Евгений моргнул: — Могу попробовать… если хочешь. Сергей ухмыльнулся уголком губ: — Не-не, хватит с меня твоих сюрпризов на сегодня. Один Алёнин голос из твоего рта — это уже травма, лечится алкоголем. Он шагнул ближе, ткнул Евгения в плечо пальцем — вроде бы шутливо, но мягче, чем обычно. — Ладно, артист. Пойдем. А то ещё подумаю, что ты пытаешься меня соблазнить. Евгений опустил взгляд, но по тому, как дрогнули уголки его губ, было ясно: он пытается не рассмеяться. Или… не сказать что-нибудь ещё более двусмысленное. И, что удивительно, Сергею это даже понравилось.