«Вдова и её тишина»

Дорога перед ними тянулась мягкой лентой, расплавленной в лучах вечернего солнца. Колёса машины негромко шуршали по гравию, будто нашёптывали спокойную песенку, и свет от заката ложился на лобовое стекло тёплыми бликами — словно благословлял их маленькое путешествие. Татьяна только-только привыкшая к тонкому золотому кольцу на пальце, сидела, поджав ноги, и смотрела вперёд, будто всматриваясь не в дорогу, а в свою новую жизнь. Муж держал руль двумя руками, чуть наклонившись вперёд — не от напряжения, а от привычки быть внимательным. Он всегда был таким: тихий, заботливый, немного неловкий, но невероятно надёжный. В салоне пахло пылью дороги, легкой сладостью из пакета с пирожными и его одеколоном — тем самым, который она когда-то выбрала ему сама. — Может, купим вина? — лениво произнёс он, не отрывая взгляда от дороги, но в голосе слышался лёгкий заговорщический оттенок. Он будто предлагал не напиток, а маленькое приключение. Татьяна усмехнулась, повернулась к нему и уткнулась щекой в прохладное стекло. — Белого? — спросила она, хотя уже знала ответ. Оно всегда было белым. Он кивнул, уголок его губ дрогнул от улыбки. — Как ты любишь. Слова прозвучали просто, без пафоса, но так нежно, что Татьяна почувствовала, как сердце внутри будто укутали тёплым шарфом. Она протянула руку и положила ладонь ему на плечо — легко, почти невесомо. — Тогда купим. Чтобы вечер был правильным, — сказала она. — Нашим. Он чуть повернул голову, поймал её взгляд кратким боковым касанием. — Он и так будет нашим, — тихо ответил он. — Но вино точно не помешает. За окном медленно проплывали поля, невысокие сосны, редкие домики. Мир вокруг был спокойным, почти застенчивым, будто специально подбирался под характеры двоих интровертов, решивших, что свадьба — повод уехать далеко не в шумные страны, а туда, где тихо. Татьяна прикрыла глаза и представила их домик: деревянный, с маленькой верандой, где можно сидеть босиком; с мягким жёлтым светом из окон; с кружками чая и ночным воздухом, пахнущим рекой. — Знаешь… — она улыбнулась, не открывая глаз. — Я всё равно не верю, что это правда. Что мы вот так просто… муж и жена. Он рассмеялся тихо, по-домашнему. — А что тут сложного? — спросил он. — Я тебя люблю, ты меня терпишь — значит, всё честно. Она хмыкнула, ткнула его пальцем в плечо. — Терплю? Я тебя люблю, между прочим. — Я знаю, — сказал он так, будто слышал это не от неё, а от мира. Машина мягко повернула вправо, солнце село чуть ниже, а внутри, среди лёгкой дрожи дороги и их негромких фраз, рождалось то спокойное, тёплое счастье, которое помнит человек, даже когда всё остальное исчезает. И Татьяна позже будет вспоминать именно эту сцену — их смех, белое вино, дорогу, которая казалась ведущей в вечность. И то чувство: что рядом тот, с кем можно ехать хоть в бесконечность, хоть просто в маленький домик на краю леса. Дорога перед ними тянулась всё той же лентообразной прямой — ровной, как стрела. Но чем дольше они ехали, тем сильнее ощущение чего-то неправильного пробиралось под кожу, как небольшой холодок, который сначала кажется сквозняком, а потом понимаешь — это не сквозняк. Это предчувствие. Супруг нахмурился, слегка подавшись вперёд, будто пытался разглядеть вдалеке что-то, что должно было объяснить странное чувство. Тяжесть лёгла на его плечи — почти незаметная, но нарастающая. — Странно… будто кругами едем, — пробормотал он, взгляд его бегал по сторонам, отмечая знакомые кусты, знакомый поворот, знакомые ограждения, хотя всё это, по идее, не должно было быть знакомым. Татьяна слегка приподняла голову от стекла, напряжённо щурясь. Солнце, казалось, застыло в одном и том же месте, словно не желало двигаться дальше. — Может, ты заблудился? — спросила она, стараясь звучать легко, но в голосе всё же проскользнула тревога. Он коротко фыркнул, будто отгонял от себя нелепые предположения. — Да как так? Дорога прямая, — ответил он, но в словах появилось упрямое сомнение. Не злое — защитное. Татьяна заметила, как его рука на руле слегка дрогнула, едва-едва. Он сам, возможно, это не почувствовал, но она — да, потому что знала каждую мелочь в его поведении. — Хм… — она медленно опустила взгляд на приборную панель, потом снова на дорогу. — Не паникуй. — Пф, я похож на паникёра? — Он улыбнулся, но улыбка вышла напряжённой: тонкие мышцы на скулах дёрнулись, а глаза остались насторожёнными. Машина ехала дальше, ровно и спокойно, но вокруг будто стало… тише. Слишком тише. Даже двигатель звучал приглушённо, как будто их вели не по обычной дороге, а по чем-то глухому, вязкому, где звук не любит распространяться. Татьяна ощутила, как внутри поднимается холодное предчувствие — не отчётливый страх, а то странное чувство, когда мысли начинают повторять одну и ту же фразу: что-то не так… что-то, чёрт побери, не так. Она посмотрела на мужа. Он всё ещё улыбался — так, будто пытался одновременно выглядеть спокойным и не признаться, что его начинает пробирать дрожью неизвестности. И дорога впереди тянулась безупречно прямой, как и раньше… Но теперь казалось, что эта прямая ведёт их не вперёд, а всё дальше в тишину, из которой нет выхода. Дорога вывела их к городку неожиданно — словно из-за поворота неожиданно выглянула тень. За окнами поселилась какая-то неправильная тишина, вязкая, будто её можно было потрогать пальцами. Ни людей, ни собак, ни звуков — лишь неподвижные дома, чьи окна казались чернеющими пустыми глазницами. Татьяна сглотнула, оглядываясь. — Надеюсь, арендовал домик ты не тут, — тихо сказала она, стараясь, чтобы голос звучал шутливо. Но шутка прозвучала неловко, почти искусственно. Муж усмехнулся, но как-то поверхностно: видно было, что ему самому не по себе. — Вовсе нет. Не в таком жутком месте, боже… — пробормотал он, будто и самому нужно было эту фразу услышать, чтобы поверить. Машина ползла медленно — они оба непроизвольно сбавили скорость, словно боялись потревожить тишину. Дома, облупившиеся заборы, сухие деревья — всё выглядело так, словно здесь давно никто не жил. И тут — будто ниоткуда — прямо на дорогу шагнул старик. Появился внезапно, как если бы вынырнул из воздуха. Высокий, сутулый, в белом халате, испачканном старыми пятнами. Старик просто стоял, не двигаясь, словно оценивая их. — Эй, старик, мы едем! Не видно, разве?! — выкрикнул муж, нажимая на тормоз и возмущённо махая рукой через стекло. Но старик даже не вздрогнул. Он медленно подошёл ближе, так близко, что стало видно тёмные тени под глазами, и жестом — спокойным, но настойчивым — показал: опустите стекло. Татьяна почувствовала, как внутри поднимается неприятная дрожь — та, что приходит, когда тело уже понимает, что что-то не так, а сознание ещё пытается отрицать. — Может… лучше не нужно? — тихо сказала она, держась за край сиденья чуть сильнее, чем требовалось. Муж, скрипнув зубами, всё же нажал кнопку. Стекло поползло вниз со странно громким звуком — в этой глухой тиши любой звук казался слишком резким. Старик наклонился. Его лицо оказалось пугающе близко, и в глазах застыл страх — не безумный, а настоящий, человеческий страх. Глухим, хрипловатым голосом он выговорил: — Нет времени объяснять. Вы в опасности. Слова повисли в воздухе, как удар молнии — короткие, обжигающие, абсолютно точные. Муж резко выпрямился, а Татьяна почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодный ток. В городе по-прежнему было тихо. Слишком тихо. *** Татьяна стояла, упершись руками в края маленькой облупившейся раковины. Вода текла тонкой, неровной струйкой, словно сама дрожала от того, что творилось в этом проклятом месте. Холодные капли скатывались по её пальцам, стекали на запястья, но не приносили облегчения — только усиливали тяжесть, осевшую в груди. Зеркало перед ней было старым, матовым, с паутиной тонких трещинок по углам. В отражении она видела себя — бледную, с красными от недосыпа глазами, волосы прилипли к вискам. Видела… и будто не видела. Как будто перед ней стояла не она, а человек, который остался жить после кого-то другого. Она зачерпнула ладонями ледяную воду и плеснула на лицо. Мелкие капли побежали по щекам, капнули на свитер. Татьяна закрыла глаза, сделала медленный, слишком тяжёлый вдох. Горло сжало, дыхание стало прерывистым. Тихо, почти шёпотом, так, словно боялась, что стены услышат, она сказала: — Почему ты оставил меня здесь… Голос сорвался, стал хриплым. В этой фразе не было упрёка — только боль, растянувшаяся временем. Она опёрлась лбом о прохладное зеркало. От стекла пахло сыростью и старыми домами. — Ты же обещал… — выдохнула она, будто разговаривала с тенью, что стояла за её плечом. — Обещал, что мы всё пройдём вместе… Зеркало дрожало в отражении — или дрожала она сама. Вода продолжала капать, неумолимая, холодная, как реальность, в которую она возвращалась каждое утро. Снаружи, за тонкой стеной дома, слышались удалённые голоса — Насти, Ларисы… обычная жизнь в не-совсем-живом городе. Но здесь, в крошечной ванной, время будто остановилось. Остался только её шёпот, холодная вода и пустое место возле неё — то самое, что когда-то занимал её муж. Она прижала пальцы к губам, пытаясь сдержать плач, но голос всё равно сорвался — тихо, почти неслышно: — Я всё ещё жду тебя… хотя знаю, что это глупо. Вода текла, как будто отвечала вместо него. Вытянувшись из тесной ванной, где воздух казался густым, словно смесь из воспоминаний и сырости, Татьяна медленно прошла по коридору. Каждое её движение было будто через вязкую воду — тяжёлое, осторожное, словно она боялась спугнуть собственное равновесие. Доски пола тихо поскрипывали под шагами, отзываясь на её присутствие сухими, усталыми звуками. На кухне тускло горела лампа. Лариса сидела за столом, обложенная картами, будто они сами пришли к ней, рассыпались и просились в руки. Она водила пальцем по одному из арканов, словно ощущала пульс самой судьбы. Услышав шаги, подняла голову. — Ты как? — спросила она мягко, но в голосе был тот самый оттенок тревоги, который Лариса никогда не озвучивала прямо — только намёками, взглядами, недосказанностью. Татьяна остановилась на пороге, будто не решаясь войти полностью. Глаза её были красными, но сухими — слёзы давно закончились, оставив после себя только тяжесть. — Нормально, — ответила она, но голос прозвучал слишком тихо. Слишком хрупко. Словно слово могло рассыпаться ещё до того, как долетит до Ларисы. Та мягко прищурилась, склонив голову чуть вбок — её фирменный жест, когда она не верила ни единому звуку. — Татьяна… — протянула она, — не надо говорить мне то, чего нет. Вдова прошла к столу, села напротив, положила руки на поверхность стола — пальцы дрожали. Она попыталась спрятать это, сцепив руки в замок, но это только усилило дрожь. — Просто… утро тяжёлое, — сказала она, словно надеялась, что объяснение прозвучит убедительнее внутри, чем снаружи. Лариса кивнула, не сводя с неё взгляда. В её глазах было что-то странное: не жалость, нет — понимание. Настолько глубокое, что становилось почти пугающим. — Ты говорила с ним опять? — тихо спросила она. Татьяна резко втянула воздух, будто от холодного ветра. Плечи её чуть дёрнулись. — Нет, — ответила она слишком быстро. — Я просто… вспоминала. Лариса перевернула одну карту. На чёрном фоне — фигура, уходящая в туман. Она склонила голову. — В этом доме слишком много тех, кто ушёл, но не совсем, — сказала она негромко. — Иногда мы сами открываем им дверь. Татьяна отвела взгляд, будто эти слова коснулись чего-то обнажённого и болезненного внутри. — Я просто хочу понять, почему… — начала она, но не договорила. — Не всё можно понять, — мягко ответила Лариса. — Но всё можно пережить. С этим я могу помочь. Татьяна тяжело выдохнула, будто из неё выпустили воздух. — Спасибо… но я не уверена, что кто-то вообще может мне помочь. Лариса слегка усмехнулась — но не насмешливо, а грустно, по-человечески. — Попробуй меня недооценить ещё раз — увидишь, что я и не такое умею, — сказала она, и в эту фразу будто спрятала часть правды, которую предпочитала держать при себе. Татьяна посмотрела на неё, и впервые за утро мышцы её лица чуть-чуть расслабились. Но в воздухе всё равно повисло что-то тревожное — словно в углу кухни остывала чья-то тень. Лариса сидела неподвижно, как статуя, только тонкие пальцы шевелились над картами, будто чувствовали прохладный ток, которого никто больше не ощущал. Татьяна напротив неё всё ещё держалась за край стола, как утопающий за обломок дерева. Голос её дрожал так, будто сама фраза, которую она услышала, стала сквозняком в груди. — Можно будет попытаться призвать его дух, — тихо произнесла Лариса, не отрывая взгляда от тёмной карты между ними. Слова прозвучали почти не как предложение, а как констатация — будто решение уже принято где-то вне человеческой логики. У Татьяны сорвался глухой смешок — короткий, отчаянный. — Сама знаешь… — она выдохнула, закрыв глаза. — Не верю я в это. Слова вышли хрипло, как после долгого плача. Она отвернулась, будто стыдилась собственной слабости или боялась, что Лариса увидит, как глубоко болит её сердце. Но Лариса подняла взгляд, медленный, внимательный, как у человека, который слишком часто видел чужое горе, чтобы отвести глаза. — Не веришь? — повторила она спокойно, но в голосе проступила тихая обида. — Даже после того, как я создала талисманы, которые защищают нас от этих тварей? Вдова дернулась, будто от укола. Губы её слегка поджались. — Это… другое, — прошептала она. — Талисманы — это… ну… может, просто удача. Или самовнушение. Лариса покачала головой. Свет лампы отразился в её глазах, и на мгновение в них мелькнуло что-то очень старое, будто больше не совсем человеческое. — Удача не держит монстра у порога, если он уже принюхался к крови, — сказала она мягко, но с той твёрдостью, что не просит верить, а напоминает. — Удача не шепчет тебе, что стоит отодвинуть кресло от окна, если ночью там будет стоять кто-то чужой. Татьяна вздрогнула. Её пальцы сильнее вцепились в стол. — Я просто… — голос сорвался. — Я не знаю, выдержу ли я снова услышать его. Даже если это… не он по-настоящему. Её дыхание стало неровным, как треснувшая нить. Лариса тихо потянулась и положила свою ладонь поверх её руки. Теплая, живая, уверенная. — Ты не обязана верить, — сказала она. — Но ты хочешь ответа. А иногда единственный способ получить его — спросить у тех, кто ушёл. Татьянины глаза медленно наполнились влагой, но слёзы всё равно не падали — будто она удерживала их так же упрямо, как удерживала каждого своего мёртвого дня в сердце. — Я просто хочу понять… — прошептала она едва слышно. — Почему он оставил меня здесь. Почему я осталась одна. Лариса сжала её руку чуть крепче. — Тогда дай мне попробовать, — сказала она. — Я не обещаю чудес. Но я обещаю, что мы будем спрашивать вместе. И в комнате стало тихо — слишком тихо. Как будто кто-то ещё уже слушал. Лариса готовилась к ритуалу так, будто входила в иной слой мира — тот, где воздух густеет, а время тянется, как тугая нить. Татьяна лишь наблюдала, сидя на табурете, сжав колени ладонями; её дыхание перехватывало с каждым шорохом, будто она боялась вдохнуть лишний звук. На столе уже лежали свечи — тёмно-бордовые, длинные, с неровными боками, будто их выливали вручную. Лариса зажигала их одну за другой старой зажигалкой, каждый раз шепча что-то под нос. При каждом шёпоте фитиль вспыхивал чуть ярче, чем должен был, словно радовался зову. Татьяна сглотнула. — Это обязательно… так серьёзно? — её голос дрогнул. — С духами нельзя… поверхностно, — ответила Лариса, не поднимая глаз. — Они должны видеть, что их зовут не из любопытства. Она достала маленькую чашу из кованого металла, тусклую, с выгравированным перевёрнутым перечёркнутым треугольником. Этого символа в городе становилось слишком много, чтобы это было случайностью. Татьяна непроизвольно поёрзала. — Ты уверена, что это безопасно? — прошептала она. Лариса взяла щепотку трав, сухих и ломких, как старые кости. — Нет, — сказала она честно. — Но ты хочешь его услышать, а безопасных способов здесь… давно не бывает. Она бросила травы в чашу — те вспыхнули слабо-фиолетовым огнем. В комнате запахло чем-то горьким, смолистым и туманным, словно лес ночью дышал прямо из этой маленькой чаши. — Сядь ближе, — велела Лариса. Татьяна подчинилась, хоть её взгляд метался, как у зверя, загнанного в угол. Лариса поставила чашу между ними, свечи — вокруг, создавая замкнутый огненный круг. Затем закрыла глаза, выпрямила спину и заговорила низким, спокойным голосом: — Что бы ни случилось, — сказала она, — не перебивай. Не трогай меня. И если услышишь что-то… неприятное, дыши. Поняла? Татьяна кивнула слишком резко. — Поняла. Лариса положила ладони над чашей и начала тихо шептать слова, звучавшие так, будто их произносили не в первый раз — будто они давно жили внутри неё. Шёпот был старым, сухим, как треснувшие страницы. Воздух в комнате едва заметно дрогнул. Свечи затрепетали, будто кто-то прошёл мимо них. Татьяна разом побледнела. — Он… уже тут? — выдохнула она. — Тихо, — сказала Лариса. — Он слушает. Она глубоко вдохнула, затем резко выдохнула, будто сбрасывала собственный страх, и произнесла громче, отчётливо, с вибрацией в голосе: — Итак… дух Михаила… явись к нам! Мы зовём тебя. Мы ждём тебя. Услышь её. Явись. Мгновение повисло пустое и гулкое. Потом огонь в чаше вздрогнул. Свечи вытянулись языками вверх. По полу пробежала едва различимая дрожь. Татьяна вскрикнула, ладонь сама собой прикрыла рот. — Лариса… — Не бойся, — прошептала та, но сама тоже напряглась. И где-то в воздухе, будто между стенами, будто внутри самих свечей, раздался тихий звук. Не слово. А вздох. Слишком знакомый, чтобы отвернуться. Слишком мёртвый, чтобы принадлежать живому. Тишина после ритуала легла на кухню тяжёлой, вязкой пеленой — будто воздух сам не решался шевельнуться лишний раз. Лариса медленно выдохнула, опуская руки, всё ещё сжимавшие пучок трав и подвеску-пентаграмму, которую она держала над столом. Пламя свечей дрогнуло, словно устало. Татьяна протёрла глаза — то ли от слёз, то ли от дыма — и глухо сказала, стараясь звучать спокойно: — Видимо… не получилось. — Она отвела взгляд, будто боялась, что слово надежда всё ещё упрямо торчит где-то в глубине её зрачков. — Но спасибо за попытку. Лариса хотела что-то сказать — утешить, оправдаться, поспорить — но не успела. Потому что в этот момент в воздухе, будто внутри самой стены, раздалось едва слышное, но совершенно отчётливое: "Танюшка?" Голос был мягким. Тёплым. Тот самый — глубоко знакомый и давно утраченный. Мужской, немного хриплый на конце фразы. Такой, каким он звал её по утрам, когда ещё был жив. Татьяна замерла так резко, будто сердце в груди ударилось о ребра и остановилось. Руки её дрогнули. На секунду она забыла дышать. Лёгкое дрожание пробежало по вискам, по плечам, по пальцам, будто мороз прошёл сквозь неё. — М… Миша?.. — прошептала она одними губами, не отрываясь от тёмного угла комнаты, куда почему-то обращался её взгляд. Там не было ничего — ни света, ни тени, ни даже движения. Просто пустота. Но пустота вдруг стала смыслом. Лариса резко распрямилась, её глаза расширились так, что казалось — ещё чуть-чуть, и в них вспыхнет электричество. — Ты тоже это слышала? — прошептала она, словно боялась вспугнуть что-то хрупкое. Но Татьяна её уже не слышала. Она шагнула вперёд — к тому самому углу, шагнула так, будто ноги двигались без её разрешения. Её губы дрожали. — Миша?.. Милый?.. Это… это ты? — Голос её был слабым, близким к слому. Пламя свечей рванулось вверх, будто вдохнуло. По столу прошёл лёгкий толчок — едва заметный, но совершенно не случайный. Лариса шёпотом, не отводя взгляда от пустоты: — Это… не может быть… Хотя… хотя кто я такая, чтобы спорить с тем, что вижу? Татьяна сделала ещё шаг. На глазах у неё стояли слёзы — не горячие, а холодные, такие, которые приходят не от боли, а от невозможности поверить. — Скажи ещё раз… — прошептала она. — Пожалуйста… Повисла тишина. Долгая. Слишком долгая. Настолько долгая, что она уже начала опускать голову, медленно, как человек, которого снова, в который раз, предали собственные надежды. И вдруг — еле слышно, будто с глубины воды: "Танюшка…" Татьяна закрыла глаза. И выдохнула — выдохнула так, будто впервые за много месяцев смогла дышать. Комната была наполнена влажной тишиной — той, что прокрадывается по углам, пряча в себе дыхание другого мира. Свечи едва теплились, бросая на стены вытянутые тени, похожие на чьи-то согнутые спины. Татьяна стояла неподвижно, словно вкопанная, глядя в тот самый угол, где голос её мужа только что прорезал реальность. Она наконец выдохнула — дрожащим, болезненным дыханием, которое с трудом нашло путь наружу. — Дорогой… — голос её сорвался, хриплыми нотами царапая воздух. — Что с тобой тогда произошло? Почему ты… почему ты… ушёл? Ответ пришёл не сразу. Сначала — лишь слабое потрескивание свечей. Затем, будто кто-то провёл по пустым стенам длинными пальцами: "Прости меня… Я тогда думал, что делаю правильно. Я хотел…" Фраза упала в комнату, как камень в глубокий колодец, и не успела отзвучать, как пол под ногами дрогнул. Дрожь прошла по стенам волной, тактильно, как будто деревянный каркас дома попытался втянуть воздух — или попытался вздохнуть. — Что за…? — Лариса резко обернулась, тон её стал острым, отточенным. Пальцы сжали амулет так, будто она собиралась использовать его как нож. Со стороны коридора раздалось топанье. В кухню влетела Настя, взъерошенная, с тяжёлым дыханием. — Эй, вы чего так делаете?! — выкрикнула она, но голос её прозвучал не задиристо, как обычно, а по-детски испуганно — будто она чувствовала, что в комнате есть ещё кто-то. Татьяна сделала шаг к углу — она вслушивалась, пыталась ухватить хоть остаток голоса. — Миша… — тихо, почти беззвучно. — Что ты хотел сказать? Пожалуйста… Но тишина ударила обратно глухим вакуумом. Потом — первый хлопок. Лампочка над кухонным столом взорвалась, осыпав пространство дождём стекла. Ещё одна — в коридоре. Затем в гостиной. Хлопок за хлопком, будто невидимые пальцы по очереди душили каждую из них. — Осторожно!!! — Лариса закричала, пытаясь заслонить вдову телом. Настя уже инстинктивно пригнулась, закрывая голову руками и шипя сквозь зубы от паники: — Чёрт, чёрт, чёрт! Дом словно сошёл с ума. Воздух завертелся в вихрях, поднимая пыль, заставляя занавески биться о стены, как крылья пойманных птиц. Удар сзади — ещё одна лампочка лопнула, и осколки хлынули на пол сверкающим дождём. Не все они упали мимо. Тонкий стеклянный клинок полоснул Татьяну по щеке. Она даже не закричала — только дернулась, как от внезапного обжигающего холода. По коже тут же стекла тонкая капля крови, сливаясь с блеском осколков на полу. Лариса рывком притянула вдову к себе, прижимая её голову к плечу. — Не смотри туда! — прошипела она. Но Татьяна смотрела. Она не могла иначе. Потому что ей казалось — или нет? — что в углу на мгновение мелькнула тень, похожая на человеческий силуэт. И что оттуда всё ещё тянулось что-то… похожее на дыхание. Свечи продолжали догорать, их огонёк дрожал, будто боялся оставаться здесь ещё хоть на секунду. Воздух в комнате был тяжёлым, вязким, словно пропитанным чем-то, что не принадлежит живым. Лариса, всё ещё держась за плечи Татьяны, тяжело дышала, будто сама только что вырвалась из чьих-то рук. — Прости… — выдохнула она, голос сорвался на нервный смешок, который не имел ничего общего с юмором. — Прости, Таня. Не надо было… не надо было мне вообще предлагать этот чёртов ритуал! Только разозлили твоего Мишу, вот и всё! Разозлили, чёрт побери… Она потерла виски дрожащими пальцами, будто пыталась стереть из головы последний час. Татьяна сидела на краю стула, растерянно, почти машинально вытирая кровь с щеки тыльной стороной ладони. Палец дрожал, а мазок получился только хуже — кровь размазывалась тонкой дугой, как красная тень от старых слёз. — Он… — она сглотнула, словно в горле стоял песок. — Он не мог бы так сделать. Миша… он бы никогда… Она не договорила — дыхания не хватило. Настя, всё ещё стоявшая у стены, молча наблюдала за ними, как сторожевой пёс. Ногти её постукивали по дверному косяку — нервный ритм, дрожь, которую она не могла скрыть даже под своей уличной наглостью. — Да ты видела, что тут творилось? — Лариса вскинулась. — Что — не мог бы? Таня, лампочки сами по себе не взрываются, стены сами не дрожат, и уж точно никто не кидается стеклом просто так! Татьяна подняла голову, её глаза — покрасневшие, блестящие — были наполнены чем-то одновременно упрямым и отчаянным. — Это… не он, — тихо сказала она. — Я знаю. Я чувствую. Миша никогда бы не стал меня ранить. Даже… даже если он уже не совсем он. В комнате снова воцарилась тяжёлая тишина. Только где-то в углу продолжал потрескивать остывающий осколок стекла, словно кто-то очень маленький шагал по полу туда-сюда. Лариса посмотрела на Татьяну долгим, мучительным взглядом, в котором смешались вина, страх и что-то вроде уважения к её упрямству. — Если это был не он… — прошептала она. — Тогда кто? Но ответ не пришёл. Не из комнаты. Зато по коже у всех троих пробежал холод — такой, как будто кто-то только что прошёл рядом… совсем рядом… но остался невидимым. Холод в комнате всё ещё стоял густой, как туман после ливня, и будто в нём что-то продолжало медленно двигаться. Оттого Лариса не могла сидеть — её буквально подбрасывало. Она сорвалась с места, подбежала к Татьяне и, заметив, что кровь снова выступает каплей из тонкого пореза на щеке, резко втянула воздух. — Тебе к Валентину надо, — выдохнула она, хватая вдову за локоть. — Давай, пойдём, скорее! Пока ещё рана свежая, пока это… что-то не решило вернуться. Татьяна мягко выдернула руку, будто прикосновение обожгло. — Я в порядке, — прошептала она, но голос дрогнул. Настя фыркнула, закатив глаза так сильно, что едва не увидела собственный мозг. — Ага, конечно, — сказала она громко, в своей обычной колкой манере. — С разбитой рожей, после мини-апокалипсиса в гостиной. Полностью в порядке. Как огурчик просто. — Настя… — устало одёрнула Лариса, но и сама не смогла удержаться от нервного подрагивания губ. Татьяна подняла руку, снова приложив её к щеке. Кровь уже подсыхала, но порез пульсировал — и вместе с ним будто что-то внутри неё отдавалось тянущей, чужой вибрацией. — Я… правда, — она вздохнула, но шагнула назад — к стене, к зеркалу, к теням, — так, будто искала опору. — Мне просто нужно немного посидеть. Немного… прийти в себя. — Прийти в себя? — Настя щёлкнула пальцами возле её лица. — Ты только что разговаривала с призраком мужа, который уронил на нас дом, как истеричный полтергейст! Прийти в себя… блин, Таня, да твоё «в себя» сейчас где-то на соседней улице бегает! — Он не хотел меня ранить, — тихо, почти глухо произнесла Татьяна, глядя куда-то поверх их голов. — Я уверена. Это было… не так. Не так, как вы думаете. Лариса стиснула зубы, но взяла себя в руки: — Хорошо. Ладно. Верить — верь. Но Валентина мы всё равно вызовем. Или мы тебя силком тащить будем — выбирай сама. Настя кивнула, сложив руки на груди: — Могу и силком. Я маленькая, но злая. Татьяна посмотрела на них — на двух женщин, которые, каждая по-своему, сейчас были готовы свернуть мир ради того, чтобы она стояла на ногах. В её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность… и страх — не перед ними, не перед раной, а перед тем, кого она только что слышала. Она медленно выдохнула. — Ладно… хорошо… идём. Только… давайте чуть медленнее. У меня сердце… ещё не совсем на месте. — Милая, — буркнула Настя, идя первой к двери, — после такого у нас у всех сердца где-то под диваном валяются. И они вышли — оглядываясь на шторы, которые почему-то продолжали слегка, почти незаметно, дрожать… словно кто-то только что стоял за ними. *** Валентин наклонился ближе, морщась от напряжения, когда увидел, как под тусклым светом лампы кровь на щеке Татьяны снова выступает тонкой тёмной жилкой. Его пальцы привычно ловко раздвинули края пореза, и вдова поморщилась — не столько от боли, сколько от того, что снова проживала момент, который пыталась вытеснить. Маленький медкабинет Валентина пах спиртом, старыми бинтами и чем-то тёплым, домашним, что исходило от самого старика. Он по-прежнему работал сосредоточенно, как хирург в операционной, хотя вместо инструментов у него был лишь старый чемоданчик с раритетным набором аптечного добра. — Так, — пробормотал он, рассматривая порез ближе. — Царапина не смертельная, но глубокая. Тут пару швов бы… но, к сожалению, — он вздохнул, — пришивать в этом городке мне нечем. Кроме как обычной ниткой. Он посмотрел поверх очков, сначала на Татьяну, потом на Ларису и Настю, стоящих позади. У обеих вид был такой, будто они пришли сдавать экзамен, который точно провалят. — Что стряслось? — спросил Валентин и уже заранее приготовился к какому-нибудь сумбурному рассказу. Но то, что он услышал, всё равно поразило. Настя фыркнула первой, скрестив руки: — Да так, устроили маленький домашний апокалипсис. Свет полетел к чёрту, дом трясся, как будто гигант кота чесал. А потом — бац! — стекло в лицо. — Настя! — одёрнула её Лариса. — Это был… контакт. Мы пытались… ну… вызвать дух Михаила. — Призвать, — уточнила Татьяна тихо, будто слово само вылетело. Она сидела на стуле ровно, но пальцы её дрожали. Валентин застыл, держа в руке ватку со спиртом. — Дух… Михаила? — переспросил он тоном человека, который не уверен, шутят перед ним или уже пора бежать. — Да, — кивнула Лариса. — Она хотела… поговорить с ним. Я помогла провести ритуал. — И всё полетело к чёртовой матери, — добавила Настя. — Прям классно полетело, если честно. Татьяна резко закрыла глаза, будто слова Насти были ударом. — Он не хотел причинить вред, — прошептала она. — Я знаю… знаю, что не хотел. Валентин молча промыл рану, но взгляд, направленный на неё, стал мягче. Он приложил салфетку, придержал её кончиками пальцев. — Татьяна… — сказал он тихо, — бывает так, что мёртвые… не такие, какими были живыми. Что-то цепляет их, что-то искажает. Иногда они не могут говорить, что хотят. Иногда… даже не понимают, что делают. Вдова сжалась, как будто эти слова были осколками, врезавшимися глубже, чем стекло. — Но это не он… — прошептала она, — не может быть… Настя фыркнула, но уже тише, почти сочувственно: — Хотел бы я, чтобы мой бывший хотя бы после смерти умел не быть мудаком… но… — она замолчала, увидев, как Татьяна опустила голову. Лариса положила руку вдове на плечо. — Мы не знаем, что это было. Возможно, прошло мало времени, или место помешало связи. Но то, что что-то откликнулось… значит, он рядом. Валентин выгнулся, ставя баночку с мазью на стол. — Рядом или нет, — сказал он строго, — но вы трое больше никаких ритуалов без моей головы не проводите. Поняли? Следующий раз не стекло полетит. Настя подняла руки, будто сдаётся: — Да мы вообще не хотели проводить! Это она! — указала она на Ларису. — Я помогала! — возмутилась та. — Ты предложила, — отрезала Настя. Пока они спорили, Валентин аккуратно наклеил повязку на щёку Татьяны. Его руки были нежными, как у человека, который слишком много видел боли и уважает каждую чужую рану. — Всё, — сказал он тихо. — Готово. Но, Татьяна… тебе нужно быть осторожнее. Душевная боль часто тянет за собой худшее, чем физическая. Она подняла взгляд. В её глазах стояли слёзы, но ни одна не стекала. — Спасибо, — ответила она, едва слышно. Валентин кивнул. Но внутри у него заползала тревога — липкая, глухая. Потому что то, что они описали… это был не обычный «контакт». Это было вмешательство чего-то сильного. Слишком сильного для призрака простого человека. Татьяна сидела, слегка сгорбившись, пальцы вцепились в край стола так сильно, что побелели костяшки. Но взгляд её был не пустым — наоборот, чересчур наполненным. Там кипели годы боли, вина, которую не выветрить никакими ветрами в этом проклятом городке. Валентин осторожно опёрся на стол ладонями, наклонившись ближе, как будто хотел заглянуть ей прямо в душу. — Татьяна… — произнёс он тихо, но твёрдо. — Я прекрасно понимаю твоё состояние. И я понимаю, что ты пытаешься найти хоть какой-то смысл… хоть какую-то ниточку, которая выведет тебя к ответам. Но то, что с ним произошло, — не твоя вина. Она вздрогнула. Легко, почти незаметно, но Валентин уловил это движение. Он продолжил мягче: — Поверь, я видел, как люди ломаются из-за потерь. И каждый винит себя — за то, что не сказал, не догадался, не удержал. Но настоящая вина… очень редко там, где мы её ищем. Татьяна подняла глаза. Зрачки дрожали. — А что произошло? — вмешалась Настя, хмурясь. — Вот что? А мне даже не рассказали причину. Ходим тут кругами, как идиоты, а вы всё шёпотом, да шёпотом… — Потому что это больная для неё тема, — сказала Лариса. Голос у неё был ровным, но в нём звучала осторожность — словно она боялась лишним словом задеть едва затянувшийся шрам. Настя фыркнула, собираясь было вставить что-то ещё язвительное, но остановилась, когда увидела, каким взглядом Татьяна смотрит на пол. Тишина стала вязкой. — Повесился, что ль? — бросила Настя, но уже без дерзости — скорее от бессилия понять. Татьяна медленно вдохнула. Её плечи едва заметно дрогнули, будто под тяжестью невидимого груза. Она подняла голову. И сказала ровно, без дрожи, но так тихо, что от этих слов стало в разы страшнее: — Хуже. Настя широко раскрыла глаза. Лариса сделала шаг ближе, будто хотела подставить плечо. Валентин же не шелохнулся — только приоткрыл рот, как человек, который заранее знает, что не хочет услышать продолжения. Татьяна смотрела прямо перед собой, будто видела не кабинет Валентина, а другое место, другую ночь. — Я его убила. — произнесла она. И в комнате стало так тихо, что казалось, даже стены отступили, дав этой правде место. *** День тогда стоял странный — слишком тихий, слишком ровный, как бывает перед бурей, когда воздух ещё не трещит, но уже режет кожу. Татьяна мыла посуду, когда услышала первый хлопок. Он был похож на сорвавшуюся с ветки петарду… но слишком тяжёлый, слишком хищный. Она замерла. Второй хлопок сорвал её с места — сердце сразу ухнуло куда-то вниз. Она выбежала на улицу, даже не успев надеть обувь. Горячий деревянный порог резанул стопы, но она не почувствовала боли — всё внимание уже было впереди. А впереди… мир рушился. Михаил стоял посреди улицы, держа в руках пистолет так, будто рука была не его — словно кто-то другой двигал ею, используя его тело как марионетку. Его глаза… они были пустыми. Не злость, не страх — просто бездонная внутренняя трещина, из которой на свет выходило что-то чужое. — Миша!.. — голос Татьяны сорвался, стал слишком высоким. — Миша!!! Что ты творишь?! Он даже не посмотрел на неё. Выстрелил в мужчину, который пытался подползти за дом — сухой хруст костей и тела, падающего в пыль, был страшнее самого звука выстрела. И только потом Михаил повернул голову. Улыбнулся. Но улыбка была какой-то… не той. Как будто губы улыбались, а всё остальное тело оставалось неподвижным, холодным. — Я освобождаю нас! — произнёс он так, словно объяснял очевидное. Словно рассказывал, как чинить велосипед. Татьяна сделала шаг вперёд, протянула руку, будто могла дотронуться до него и вернуть в тело жизнь. — Что?.. Что ты несёшь?.. — голос сорвался на хрип. Михаил поднял пистолет, не на неё — в сторону ещё одного несчастного, пытавшегося бежать через двор. — Это всё просто сон, Танюшка! — сказал он с радостным упоением безумца. — Просто сон! И после этого мы проснёмся! Наконец-то проснёмся! — Миша… — она покачала головой, слёзы уже жгли глаза. — Миша, остановись. Пожалуйста, остановись… — Псих! — выкрикнул один из людей с края улицы, и его голос прозвучал как треснувший стеклянный шар. Михаил мгновенно обернулся. Выстрел. Резкий, короткий, будто резанул воздух. Человек упал лицом в гравий, дернувшись так, словно кто-то резко дёрнул за невидимую нитку. Татьяна вскрикнула, но её голос утонул в грохоте ещё одного выстрела. А вокруг… весь городок вдруг стал чужим, мёртвым. Дома, которые она видела каждый день, вдруг возвышались как огромные глухие коробки, наблюдающие за происходящим. Воздух был горяч, как раскалённое железо, и каждый звук отдавался в голове болезненным эхом. Михаил стоял посреди улицы, как живой разлом, как трещина в реальности. И Татьяна в тот момент впервые почувствовала: её муж уже не здесь. И то, что держит в руках пистолет, — это не он. Михаил, шатаясь, как пьяный, хотя в его глазах не было ни капли опьянения — только бессмысленная, тяжёлая пустота. На лице — улыбка, болезненная, страшная, почти детская. Как будто он видел что-то, недоступное остальным; что-то прекрасное или ужасное — Татьяна так и не смогла понять. — Умоляю, Миша, прекрати! — её голос сорвался, захлебнулся воздухом и отчаянием. Она уже была вся в слезах, но они настолько ослепляли, что казались дымкой, через которую мир расплывался и покачивался. Горло сжимало, словно чья-то рука, сердце билось так сильно, что отдавалось в пальцах, висках, даже в ногах. Она едва стояла. В этот момент из дома, от двери, ведущей к импровизированному медпункту, вышел Валентин. Он шёл медленно, чтобы не спровоцировать Михаила, но глаза его были широко открыты — он видел перед собой человека, который утратил связь с реальностью. — Михаил, послушай… — голос его был печален, удивительно мягок, как будто перед ним не безумец с оружием, а мальчишка, заблудившийся ночью в лесу. — Ты потерян. Тебе нужна помощь. Мы можем… Михаил повернулся резким, почти машинным движением. Его рука поднялась. Ствол пистолета — прямо в грудь Валентину. И здесь время словно остановилось. Татьяна почувствовала, как что-то внутри неё оборвалось. Будто сердце сорвалось с места и упало куда-то ниже рёбер. — Миша, нет! — её крик был не просто громким — он был рваным, как рана. Она почти не помнила, как рука сама сорвала пистолет с пояса. Пальцы дрожали так, что она едва удержала оружие. Всё вокруг исчезло — остался только он. Мужчина, которого она когда-то любила так безмерно, что казалось — сама жизнь связала их навсегда. Она выстрелила. Один раз. Второй. Михаил дернулся, словно танцовщик, которому меж рёбер воткнули кинжал. Его лицо расплылось в удивлении, в боли, в чем-то непонимающем… и стало пустым. Он медленно осел на землю — как падает тяжёлый мешок муки, беззвучно и окончательно. Татьяна стояла неподвижно, как статуя, крепко сжимая пистолет руками, которые больше не чувствовала. На пальцах была кровь — его? её? она не понимала. Дыхание рвалось, как у человека, который тонет. Перед глазами плясали чёрные пятна. Мир стал слишком тихим. Слишком маленьким. — Миша… — выдохнула она. Это было последнее, на что у неё хватило сил — тихий шёпот тому, кто уже не мог услышать. Внутри неё всё оборвалось, раскрошилось, опало. Казалось, что грудная клетка превратилась в пустой, холодный чердак, на котором больше нет ни голоса, ни тепла. Только ветер и пыль. Татьяна упала на колени рядом с телом. Ничего больше не существовало — ни люди вокруг, ни улица, ни небо. Только он. И её руки, которые его убили. И это знание, которое прожгло её сознание, как каленое железо, — навсегда. Татьяна не помнила, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Всё смешалось в один непрерывный гул боли, как будто её голова была наполнена тяжёлой мутной водой, через которую не пробивался ни свет, ни звук. Она сидела на холодной земле, обнимая безжизненное тело мужа, уткнувшись лбом в его грудь, уже остывающую, уже не принадлежащую миру живых. Слёзы иссякли давно, но она продолжала плакать — сухо, беззвучно, с отчаянными рывками дыхания, будто у неё вырвали часть души и оставили в окровавленной пыли возле дома. Её губы дрожали, пальцы цеплялись за ткань его рубашки, словно пытаясь удержать то, что уже утекало сквозь пальцы, как вода. Иногда ей казалось, что Михаил сейчас откроет глаза. Что скажет: «Ну что ты, Танюшка… это же сон…» — и она даже поднимала голову. Но видела только то же самое неподвижное лицо, с болезненным удивлением застывшим в чертах. И каждый раз сердце разрывалось снова — свежим, ярким, рвущим внутренности ударом. Она не замечала людей вокруг. Кто-то подходил, говорил, оттаскивал кого-то другого, накрывал других убитых. Кто-то дотронулся до её плеча и тихо сказал: — Татьяна… нам надо… Она не услышала. Она не слышала вообще ничего. Мир стал немой пленкой, перемотанной слишком далеко. Только когда чьи-то сильные, уверенные руки обхватили её за локти, подняли, почти вынесли — она дернулась, как загнанное животное. — Нет… — выдохнула она, и голос сломался. — Нет, не надо… Я должна… Миша… Она тянула руки к телу мужа, но её удержали. — Татьяна… — сказал кто-то мягко, с болью, — пойдём. Пойдём, милая… Она не понимала, кто это был. Всё было размыто, словно её вели сквозь туман. Лица сливались, шаги отдавались в теле глухой вибрацией. Она не сопротивлялась — не потому, что согласна, а потому что сил больше не было. Не осталось ничего. Её привели в больницу Валентина. Она слышала — будто из-под воды — как дверь хлопнула за спиной, как кто-то что-то говорил, передавал указания, как Валентин вздохнул с тем особым, тяжелым человеческим усталением, которое бывает только у тех, кто слишком много видел смерти. Татьяна сидела на койке, сутулившись, прижимая руки к груди, словно пыталась удержать себя от распада. Ноги дрожали, пальцы были белыми от напряжения. Глаза смотрели куда-то в пол — пусто, бессмысленно. Она была не в себе. Ни на секунду. Ни в словах, ни в тишине. Её мысли путались, как оборванные нити. Она не замечала, что Валентин что-то говорит, что кто-то осторожно ставит рядом стакан воды. Она просто сидела, словно сломленная кукла, и едва дышала. И каждый вдох приносил лишь одно слово, одно имя, одно страшное осознание, которое раз за разом вспыхивало в сознании, как раскалённый шип: "Я убила его." *** Настя стояла, упершись ладонью в косяк двери, словно боялась переступить невидимую черту, за которой начиналось слишком многое — чужая боль, чужие тайны, чужие демоны. Её глаза, обычно наглые и колкие, сейчас расширились, блеснули смесью шока и злости, какого-то рваного, неуклюжего сострадания, которое она сама же старательно прятала под маской раздражения. — Охренеть просто, — протянула она, и голос прозвучал гораздо тише, чем обычно. Не вульгарно — нервно. Как будто сама не ожидала, что скажет именно это. Татьяна вздрогнула, подняла взгляд. В нём всё ещё стоял внутренний туман — тот самый, который никогда до конца не рассеивается после утраты. Она смотрела на девочку, но будто сквозь неё, как будто Настя была лишь вспышкой света в темном коридоре. — Настенька… не надо… — тихо произнесла она. Слова ломались на выдохе. Но Настя лишь фыркнула, подошла ближе, двигаясь слишком резко, будто торопясь скрыть собственную неуверенность. — Как это «не надо»? — она запустила пальцы в свои яркие рыжие волосы, нервно дернула. — Ты… ты вообще понимаешь, что это… что ты… Она вдруг осеклась. Слова застряли где-то в горле, как острая косточка. Настя сглотнула и резко отвернулась, будто боялась увидеть на лице Татьяны что-то такое, чего ей не хотелось бы понимать. Татьяна медленно выдохнула. Губы дрожали. — Я понимаю, — сказала она, хотя в голосе слышалось: я живу с этим каждый день… каждую секунду. — И я не прошу жалости. — Да я тебе её и не даю, — огрызнулась Настя, но огрызание получилось вялым, почти заботливым. — Просто… блин… — Она махнула рукой, будто отгоняя собственные мысли. — Это же твой муж. И ты… ну… ради всех… Ну… Она опять сбилась. Суровая, резкая Настя — и вдруг растерянная, беспомощная. Сцена почти сюрреалистическая. Лариса стояла рядом, молча, с тем тревожным выражением лица, которое всегда появляется у человека, понимающего, что слишком поздно что-то сгладить. Она тихо сказала: — Настя хочет сказать, что ты сделала невозможное. Не каждый смог бы… — Да она не хочет такого говорить! — резко перебила Настя, но без ярости. Скорее — с отчаянной попыткой спрятать своё смягчение. — Она… она… — Девочка выдохнула, вжимая руки в боки. — Я просто… я в шоке, окей? Татьяна тихо кивнула. В её глазах мелькнула тень благодарности, тихой, почти невидимой. — Понимаю. Между ними повисла тишина — тяжёлая, живая, как будто сама комната слушала, как у троих людей по-разному, но одинаково бешено стучат сердца. И впервые за долгое время Настя не нашла, что ответить. Только отвернулась, чтобы скрыть, как сильно дрожит её подбородок. Она перешагнула с ноги на ногу, будто ей не хватало воздуха, будто слова, которые сейчас сорвутся с её языка, были слишком тяжёлыми, слишком острыми. Она покосилась на Татьяну, потом на пол, вздохнула — коротко, нервно, как человек, которому хочется стукнуть себя по лбу за то, что лезет в чужую душу. — Наверное, будет… ну… неуместно говорить такое, — выдавила она наконец, с той своей фирменной дерзкой неуклюжестью, — но… я уверена… что он на тебя зла не держал бы… за то, что ты его пристрелила. Последнее слово прозвучало глухо, почти виновато. Будто ударилось о стены и упало к ногам Татьяны. Та едва заметно вздрогнула. Над образом уверенной, сухой вдовы вдруг что-то надломилось — тонкая, почти незаметная трещина, как на стекле: не разрушает, но делает хрупким всё внутри. Она опустила взгляд в ладони — те дрожали, будто в них ещё был пистолет. Будто память сделала его тяжелее, чем он был в тот день. — Настя… — прошептала она, не поднимая глаз. — Ты не знаешь, что говоришь. — Может, и не знаю, — Настя пожала плечами, но голос её стал странно мягким, не свойственным ей. — Но… он ведь пытался вас спасти. По-своему. Дурацки, жутко… но он думал, что делает правильно. Он… ну… любил тебя. Это видно. Даже мне. Она попыталась усмехнуться, как всегда — дерзко, слегка издевательски. Но усмешка вышла кривой, сломанной. — И если бы он тогда увидел, что ты… что ты так раскаиваешься… — девочка шумно вдохнула, — да он бы тебя и обнять хотел, а не осуждать. Татьяна прикрыла глаза. Несколько секунд казалось, что она вообще перестала дышать. Потом губы её дрогнули. — Ты слишком молода, чтобы понимать такие вещи, — тихо сказала она, и в голосе прозвучал не упрёк, а какая-то бесконечная печаль. — Но спасибо. Всё равно… спасибо. Настя отмахнулась, будто хотела сказать: «Да ладно тебе», но рука её застыла в воздухе, и она просто тихо опустила её обратно. И в тишине, что повисла между ними, впервые не было колкости, раздражения или страха. — Можешь… можешь пойти проведать его могилу, — наконец сказала Лариса мягко, почти не глядя на Татьяну, словно боялась, что прямой взгляд разобьёт её на осколки. Слова эти прозвучали осторожно — как будто были тонкими нитями, протянутыми между ними, и одно неверное движение могло их оборвать. Татьяна сидела неподвижно. Только пальцы её чуть подрагивали, словно на них всё ещё лежал холод от того далёкого дня. В глазах отражался тусклый свет лампы — как будто где-то внутри неё давно погасло солнце, оставив только слабый отблеск. Она подняла взгляд. Улыбнулась — углом губ, еле заметно, будто эта улыбка давно заросла ржавчиной. — Я… — она вдохнула, и воздух этот был тяжёлым, густым, как туман. — Я и так это делаю почти каждый день. В голосе её не было ни горечи, ни жалобы. Только факт. Будничный, как дыхание. Но от этого — ещё более разрывающий. Настя перестала что-то ковырять в ногтях и посмотрела на неё почти по-взрослому, впервые по-настоящему понимая глубину утраты — такую, что не излечивается временем. Лариса тихонько выдохнула. Не из удивления — из того тихого, тянущего сочувствия, которое она редко позволяла себе показывать. — Прости, — сказала она мягко. — Я… не знала. — Никто не знает, — едва слышно ответила Татьяна. — Я туда хожу не ради того, чтобы помнить. Я и так помню. — Она опустила глаза. — Я хожу… чтобы хоть немного отпускать. Но в том, как она произнесла последние слова, было ясно: отпустить она всё ещё не может. И возможно, никогда не сможет. *** Сергей ходил по комнате, как будто пытался протоптать в полу секретный эвакуационный выход. Руки его метались в воздухе, будто он отбивался от роя невидимых ос. На лице — смесь нервного срыва, усталости и того самого выражения, которое появляется у людей, когда они понимают: сегодня они точно не заслужили такого дня. Евгений сидел на кровати, обняв колени, слегка покачиваясь вперёд-назад — как школьник, на которого только что несправедливо наорали на уроке труда. Его чёрные кошачьи глаза тихо следили за Сергеем, и время от времени он моргал так медленно, что казалось, будто он перезагружается. — Блять, надо думать, чё делать! — Сергей снова взмахнул руками. — Вечно врать, что Алёна днями в комнате торчит, не вариант. Они ж придут, дверь выломают и устроят рейд по поиску трусов под кроватью! Евгений тихонько наклонил голову, будто не понимал редакции слова «рейд», но подозревал что-то плохое. Сергей продолжил, уже хватаясь за голову: — Может… может ты и превращаться в кого-то умеешь? Ну типа, бах — и стал Алёной? Это было бы, сука, ОЧЕНЬ уместно, я бы даже сказал жизненно необходимо! Евгений медленно моргнул. Потом наклонил голову в другую сторону, словно попугай, который пытается понять, сходит ли человек перед ним с ума или это просто манера общения. — Ну… — протянул он, — теоретически я могу кое-что менять… Сергей мгновенно замер. — Так! — он ткнул пальцем в него, будто нажимал на кнопку «активировать». — Так-так-так, вот это уже звучит как спасение нашей жопы! Евгений поморгал. — Но… — осторожно добавил он, — превращаться прям в людей… ну… это сложно. — Насколько сложно? — Сергей присел рядом, почти подполз, глядя в лицо Евгению так внимательно, что тот неловко отодвинулся. — Сложно как… тройное интегральное уравнение или сложно как — “блять, подвинься, я не пролезаю в подвал”? Евгений задумался. — Сложно… как яйцо жарить, если ты — туман. Сергей мигнул. — Потрясающая метафора. Просто великолепная. Очень помогла. Евгений виновато пожал плечами. — Я могу голос сделать. И… чуть-чуть лицо. Но не всё. Не получается удерживать форму. Начинаю выглядеть… странно. — Страннее, чем Алёна, когда она пыталась казаться целомудренной? — уточнил Сергей. Евгений хмыкнул. — Там, думаю, сложно быть страннее. — Так! — Сергей хлопнул в ладоши. — Значит, шанс есть! Малюсенький, кривенький, как ноготь курагиного демона, но ЕСТЬ! Евгений осторожно поднял глаза. — А если… у меня не выйдет? Сергей наклонился вперёд, положил руку ему на плечо — больше для собственного успокоения, но получилось даже внезапно трогательно. — Тогда… — сказал он, — мы будем выкручиваться как обычно. Хуёво, но с гордостью. Евгений будто чуть-чуть расслабился. На мгновение. А затем: — Но… если я вдруг превращусь… и буду выглядеть как… очень плохая версия Алёны… Сергей покачал головой. — Ничего. Главное, чтобы не была слишком хорошей. Иначе Лариса увидит — и хана нам обоим. — Почему? — искренне спросил Евгений. Сергей мрачно фыркнул: — Потому что она подумает, что это опять какой-то ритуал, решит “подзарядить энергией духа страсти”, и всё… нас закопают под ближайший талисман. Евгений тихо кивнул. — Тогда… — он вздохнул, — я постараюсь. — Вот это я понимаю! — Сергей встал, опёр руки в бока, как генерал перед атакой. — План "Алёна-2.0" запускаем! И только через секунду добавил: — Но, пожалуйста… без слишком правдоподобных подробностей её поведения. Не хочу травму получить. Сергей отошёл на шаг назад, будто давал Евгению разгонную полосу. На лице — смесь настороженного оптимизма и готовности в любой момент вызывать экзорциста. — Понял, — тихо сказал он, будто соглашался на смертельный номер. Сергей вскинул руки, словно дирижёр перед симфонией, написанной специально для психбольницы. — А теперь… поехали. Давай. Пытайся. Евгений глубоко вдохнул. На секунду глаза его зажмурились — и в ту же секунду воздух вокруг словно дрогнул. Тихо, почти неслышно, будто комнату потянули в сторону и тут же вернули назад. Сергей инстинктивно шагнул ещё дальше. — Так… это уже не смешно, — пробормотал он, пытаясь скрыть, как по коже побежали мурашки. Кости Евгения будто чуть растянулись под кожей — едва заметно, тонкой судорогой. Лицо начало менять контуры: скулы стали уже, нос — острее, губы — мягче. А волосы… волосы будто постарели на пару секунд, а потом вдруг стали чуть светлее. — О-о-хуеть… — выдохнул Сергей, со смесью восторга и желания убежать. Евгений открыл глаза. Они были по-прежнему полностью чёрные — и смотрелись на фоне слегка изменившегося лица… ну… неприятно знакомыми. Он попытался улыбнуться тем самым вызывающе-соблазнительным движением губ, которым Алёна покоряла мужчин. Получилось… скажем так — как будто Алёну скрестили с оборотнем, пережившим тяжёлый рабочий день. — Привет, сладкий, — произнёс он её голосом. Точно. Чёртовым, мерзко-правдоподобным, похотливым голосом Алёны. Сергей закашлялся так, будто вдохнул борщ. — Ты… ты чё делаешь?! — прохрипел он. — ТЫ ЗАЧЕМ ТАК ТОЧНО?! Евгений тут же перестал улыбаться, а лицо слегка дёрнулось, возвращаясь ближе к исходному. — Я… пытался, — смущённо сказал он уже своим голосом, но в конце фраза предательски перескочила обратно на хрипловато-вкрадчивую интонацию Алёны. — Хи-хи… — О-о-о нет, НЕТ, вырубай это! — Сергей обеими руками замахал, будто отгонял навязчивую рекламщицу. — Это вообще не то, что мне нужно сейчас! Ты чё, решил, чтобы меня съели ОНИ или инсульт хватил?! Евгений виновато потупился. — Я просто хотел… хорошо. — Это слишком хорошо! — заорал Сергей. — Я хотел “спасти положение”, а не получить “ночной кошмар недели”! Он постоял секунду, отдышавшись. Потом медленно подошёл к Евгению, осторожно, как к галлюцинации. — Слушай… — сказал он уже спокойнее. — Ты молодец. Реально. Просто… голос давай без хи-хи, ладно? Евгений тихо кивнул. И форму лица немного ослабил — оно снова стало чуть-чуть не его, но уже не настолько вызывающим. — Давай ещё раз? — спросил он, неуверенно. — Давай… — Сергей прикрыл лицо рукой. — Но если ты ещё раз хихикнешь этим её… сексуально голодным эхо… я вызову Ларису. Она тебя окурит. Сразу предупреждаю. Евгений стоял, скрестив руки на груди, будто собирался замёрзнуть прямо здесь и сейчас, хотя в комнате было тепло. Его чёрные, как вымазанные углём, глаза блестели настороженно — как у кота, которого попросили изобразить собаку. — Но предупреждаю сразу, — протянул он, чуть заикаясь, будто слово само сопротивлялось, — я не могу ходить в образе слишком долго. Энергозатратно. Голос у него был тихий, но каждая фраза звучала так, будто он читает приговор самому себе. Он даже плечи поднял — не угрожающe, скорее виновато, как будто заранее извинялся за то, что собирается подвести. Сергей же, наоборот, расхаживал перед ним с таким видом, будто уже выиграл спор, о котором Евгений ещё не успел узнать. Его шлёпанцы хлопали по полу, рубашка подозрительно перекосилась на одном плече, а взгляд сиял самоуверенно — на уровне, опасном для общества. — Ну конечно, кто бы сомневался, — сбивчиво и с ленивой ухмылкой бросил он. — Но, думаю, достаточно будет минут пять так походить. Чтобы убедить всех, что с Алёной всё в порядке — и свалить в закат. Он драматично махнул рукой, будто уже держал в руке поводья коня. — Якобы со мной живёт! Очаровалась моей дивной красотой и решила остаться со мной! Он даже грудь выставил вперёд, пародируя позу героя дешёвого романа. Мгновение — и почти поверил бы сам, если бы не хриплый смешок из угла. Евгений моргнул медленно и очень выразительно. — Получается… в любом случае придётся притворяться, что у нас отношения? — осторожно уточнил он, будто проверял мину палкой. — Ты же не хотел. Сергей резко остановился, развернулся на пятке и ткнул пальцем в воздух. — Да не у нас, — отрезал он. — А у меня и у Алёны. Ну ёпт. Он говорил так, будто каждое слово стоит ему нервной клетки. Или двух. Евгений тонко улыбнулся — редкая, едва заметная вещь, как солнечный луч в погребе. — Я пошутил, — тихо сказал он. Сергей приподнял брови, будто услышал от каменной стены просьбу об объятиях. — Да ну, — медленно протянул он, щурясь. — Научился шутить? Он склонил голову, внимательно разглядывая Евгения, словно пытался определить: это настоящая шутка или предвестие конца света. Евгений слегка понизил подбородок — что у него заменяло ухмылку, растирая ладонями свои вечные замёрзшие пальцы, и глядел куда-то в сторону леса через окно так, будто тот шептал ему что-то очень личное. Его голос прозвучал тихо, как будто он предлагает не прогулку, а вступление в тайный культ: — Кстати… раз уж хочешь узнать тайны этого городка и понять, как отсюда выбраться… — он сделал паузу настолько долгую, что Сергей успел представить пять разных вариантов смерти. — …могу тебе показать кое-какое место. В лесу. Фраза повисла в воздухе с подозрительным мистическим привкусом. Сергей медленно обернулся, прищурился и сказал максимально будничным тоном: — Звучит пугающе. Евгений пожал плечами, будто говорил о походе за хлебом: — А чего бояться? Городок, как и лес, до ночи безопасен. Сергей фыркнул. — С детства не люблю лес и всё, что с ним связано. — Он ткнул пальцем куда-то в сторону деревьев. — Там точно не будут твои дружки? Евгений задумался. Настолько серьёзно, что стало понятно: если бы у него была борода, он бы её сейчас погладил. — Днём мы обычно спим. — заявил он с неожиданной гордостью. — Или просто сидим. Сергей моргнул. — Где? Евгений рухнул обратно в своё привычное состояние таинственного призрака-с-плотью и тихо ответил: — Не думаю, что тебе стоит знать. Да и… это тайна. Сергей на секунду впал в ступор, будто получил ответ из какой-то плохой эзотерической передачи. — Ах ты… — протянул он, прикрыв лицо ладонью. — Я уж подумал, что ты за нас. Евгений неловко передвинулся, будто его кто-то шпилькой кольнул. — Да, но… не стоит. Эта фраза прозвучала так, будто он признаётся в том, что однажды подглядывал за соседями, но предпочёл бы, чтобы об этом никто не знал. Сергей только выдохнул и покачал головой. Лес выглядел всё так же мрачно, но при разговоре с Евгением становилось непонятно, от чего страшнее: от самих монстров или от их честных, но крайне странных объяснений. Где-то вдалеке поскрипывали ветки, будто лес подслушивал и был слегка озадачен: что эти двое опять затеяли… — Тогда пойдем сейчас. Тянуть время не будем. — сказал Сергей и хлопнул себя по бедру ладонью, будто собирался не в лес, а на шашлык. Евгений вздрогнул — то ли от решительности Сергея, то ли просто потому, что он вздрагивал почти всегда. Несколько секунд они стояли у двери как две совершенно разные стихии: один — живой, раздражённый, тёплый; второй — бледный, тихий, будто дуновение мороза. Потом Сергей решительно дёрнул ручку и вышел на улицу. День был серым, неуютным, будто солнце тоже сомневалось, стоит ли светить этому городку. Воздух пах чем-то сухим, выжженным и тревожным — как будто лес уже заранее предупреждал: «А ну-ка, подумайте ещё раз». Евгений вышел следом, кутаясь в своё пальто, хотя было далеко не холодно. Просто он всегда кутается. — Если нас кто-то увидит, скажем, что идём грибы искать? — пробормотал Сергей, шагая вперёд. — Грибы? В нашем положении? — Евгений поднял бровь так высоко, что она почти скрылась под волосами. — Если кто-то и поверит, то только потому, что ты выглядишь как человек, который способен доверять лесным грибам. — Пошёл ты. — буркнул Сергей, но уголки его губ дрогнули. Они прошли мимо пары перекособоченных домов, чьи окна выглядели так, будто их хозяева давно смирились со всем, что происходит вокруг, включая странные дуэты вроде их. С каждым шагом к лесу воздух становился глуше. Звуки города — разговоры, лязганье металлических крышек, собачий лай — постепенно оставались позади, словно их отрезали невидимой стеной. Деревья росли плотнее, выше, с каждым метром вытягиваясь в мрачные шпили, будто пытались уткнуться в небо и спросить: «Ну что там, скоро ночь?» Когда они подошли к границе леса, Сергей остановился. Сделал глубокий вдох. Потом второй. Потом третий, на всякий случай. — Ну что, гений тайн и полусонных дневных монстров… веди. Евгений покосился на него, чуть смущённо, чуть виновато. — Если что — я предупредил. — Если что — бежать будем. Ты впереди, чтобы мы за тобой не споткнулись. — Очень гуманно. — Я стараюсь. Они шагнули под первые тени деревьев — и лес закрылся над ними мягко, но ощутимо, будто огромная рука сомкнулась сверху, приглушая свет и вытирая последние остатки городской цивилизации. Напряжение повисло вокруг них, густое, вязкое. И только Сергей, по привычке пытаясь разрядить атмосферу, буркнул себе под нос: — Ну и зачем я вообще встал сегодня с кровати… Они шли уже так долго, что даже тени вокруг начали казаться уставшими. Лес постепенно густел, превращаясь в сплетение кривых стволов и веток, словно кто-то нарисовал его в плохом настроении. Под ногами хрустели сухие ветки — иногда слишком громко, иногда слишком подозрительно, как будто они наступали не на ветку, а на чью-то тонкую кость. Сергей то и дело размахивал руками, отгоняя невидимых комаров, которых, по мнению Евгения, вообще не существовало. Спустя ещё пару минут молчания Сергей резко остановился. — А долго ещё идти? — спросил он таким тоном, будто лес обязан ему расписание. — Я уже начинаю думать, что мы можем не успеть вернуться обратно. Евгений, шедший впереди, чуть повернул голову. В полумраке его чёрные глаза блеснули, как две капли чернил. — В данном случае у меня тоже есть план. — сказал он спокойно, слишком спокойно. Сергей нахмурился, сомневаясь, радует его это или пугает. — Какой план? — Скажу, если действительно понадобится. — Ага. — протянул Сергей с кривой усмешкой. — Ух какие мы загадочные. Прямо весь такой таинственный снежный барс. — Я не очень на барса похож. — задумчиво ответил Евгений, глядя вниз на свои худые пальцы. — Разве что у барса тоже вечная анемия и проблемы с социализацией. — Ну… — Сергей почесал затылок. — Если барс — интроверт, то нормально. Евгений только фыркнул, но шаг его стал чуть быстрее — будто смущение придало ему ускорение. Лес вокруг будто слушал их разговор — и молчал, напряжённо, настороженно. Ветка треснула где-то сбоку, и Сергей рванулся плечом. — Ненавижу лес. — пробормотал он. — Ненавижу. И всё, что его составляет. И всё, что в нём живёт. И всё, что в нём… не живёт. — Справедливо. — тихо сказал Евгений. — Но всё равно идём. — Потому что меня ведёт таинственный барс. — Хватит уже. — Неа. Теперь так и буду тебя звать. Барсёнок. Евгений остановился и обернулся с видом человека, который впервые в жизни всерьёз рассматривает вариант задушить кого-то тонкими руками. — Не смей так… — Ладно-ладно. — Сергей поднял руки. — Пошли, барсёнок. — Сергей! Но они всё равно пошли дальше — через ветви, корни, запах сырой земли — пока лес не стал казаться живым. И где-то глубоко внутри будто уже ждал момент, когда Евгений скажет: "Теперь понадобится." Едва заметная тропинка вывела их к чему-то, что трудно было назвать домом. Это был скорее жалкий остаток человеческого жилья: обвалившаяся крыша, сгнившие доски, покосившийся каркас, который держался, кажется, исключительно на старой обиде и ржавых гвоздях. Евгений остановился, ткнул пальцем вперёд и сказал с каким-то странным спокойствием: — Вот. Пришли. Сергей уставился на развалины и медленно выдохнул: — Ну ахуеть. — Тон у него был такой, будто он рассчитывал увидеть что-то вроде секретной базы или хотя бы приличный сарай, а нашёл непонятно что. — Зайдём? — спросил Евгений, чуть наклоняя голову. — Или я просто так сюда тебя вёл? Сергей закатил глаза так высоко, что, казалось, мог увидеть собственные мозги. — Да иду я, иду! — буркнул он и шагнул внутрь. И замер. Воздух внутри был густой, пыльный и странно холодный, словно дом не просто заброшен — словно он помнил. На стенах были рисунки. Неровные, выцарапанные чем-то острым, будто ногтями или куском стекла. Всякие, но все — жуткие: Дети с безглазых лицами. Фигуры, вытянутые, ломанные. Бесконечно повторяющийся перевёрнутый перечёркнутый треугольник. И надписи, будто написанные руками, которые дрожали. На секунду показалось, что стены дышат. Сергей резко выдохнул, приглушённым голосом произнеся: — Чё за пиздец… Евгений тихо вошёл следом, склонив голову набок, как кот, изучающий странный объект. — Ну, это одно из мест, где… э-э… иногда остаются следы. — Он говорил буднично, будто объяснял цену картошки на рынке. Сергей обернулся к нему с выражением «ты серьёзно?». — Следы? Это, блять, не следы. Это… — он провёл рукой по воздуху, но слов так и не нашёл. — Ты меня сюда зачем привёл? Чтобы я умер от инфаркта? — Нет. — спокойно сказал Евгений. — Если бы хотел убить, я бы выбрал что-то меньшее по площади. — Ага. Очень успокоил, барсёнок. Очень. Евгений фыркнул, но уголок его рта дрогнул — едва заметно, будто он сам был не рад тому, что вот-вот улыбнётся. — Смотри дальше. Там… кое-что важное. Сергей сглотнул, чувствуя, как холодок бежит по позвоночнику, и медленно повернулся к стенам, которые, казалось, ждали этого момента. Медленно прошёл вдоль стены, стараясь не наступать на сгнившие доски — каждый его шаг звучал так, будто дом протестовал. Евгений шел позади с видом человека, который привёл приятеля «посмотреть прикольное», но абсолютно забыл уточнить, что прикольное — это психологическая травма в художественной форме. — Ну… — протянул Сергей, откашлявшись. — Где твоя важная хрень? Надеюсь, это не очередная картина в стиле «девочка без лица», потому что, честно говоря, я уже наелся. — Там, — спокойно ответил Евгений и указал на дальний угол. Сергей приблизился, прищурился. На стене был рисунок, выделяющийся среди остальных: более чёткий, более… осознанный. На нём — круг из людей, держащихся за руки. Внутри — тот самый перевёрнутый перечёркнутый треугольник. А над кругом — каракулями: «Дом — клетка. Клетка — дом. Выход — там, где ломается круг». Сергей наклонился, моргнул, снова прочёл. — Что за эзотерический рэп? — пробормотал он. — Ты меня сюда привёл, чтобы я посмотрел на… на… ребус от наркомана? — Это не ребус, — сказал Евгений, подходя ближе. И уже совсем тихо добавил: — Это предупреждение. И… подсказка. Сергей повернулся к нему: — Окей. Давай по порядку. Объясняй, барсёнок. Я сейчас интеллектуальную жопу сломаю, пытаясь понять. Евгений вздохнул, провёл пальцами по рисунку — аккуратно, будто боялся повредить то, что и так висело на волоске. — Это место… старое. Очень старое. Люди, которые здесь жили до нас, пытались выбраться. Пытались понять, как работает город. Что его удерживает. — И? — подтолкнул Сергей. — И, похоже, они нашли что-то. Или… почти нашли. — Глаза Евгения чуть сверкнули, как у кота, заметившего движение в темноте. — «Круг» — это жители. Их связи. Их страхи. Их… привязанности. Город питается ими. — Он сделал небольшую паузу. — Если этот круг нарушить… возможно, что-то изменится. Сергей уставился на него. Пять секунд. Десять. — Ты… — он указал пальцем на рисунок, потом на Евгения, потом снова на рисунок. — Хочешь сказать… что выход из города — это… разрушить связи между людьми?! — Ну… — неуверенно произнёс Евгений, — возможно. Или… наоборот. Укрепить. Там не очень понятно написано. — Охренеть просто. Гениально, Женя. — Сергей фыркнул. — То есть твоя суперважная тайна — это: делайте что-нибудь, но никто не знает что, и, возможно, умрёте. Великолепно. Просто премия за лучший план года. Евгений пожал плечами: — Я же говорил: важно. Не говорил, что понятно. Сергей потер лицо руками и пробормотал: — Господи… Я в аду, натурально в аду… Потом глубоко выдохнул и посмотрел на Евгения: — Ладно. Допустим, это действительно подсказка. Вопрос: какого хрена она здесь? И кто это рисовал? Евгений медленно повернул голову к одной тёмной, провалившейся дверной раме в углу дома. — Тот, кто жил тут… — прошептал он. — Он был как мы. Но… другой. Неправильный. Сломанный. — Пауза. — Очень давно. Сергей невольно шагнул ближе к Евгению, как будто тот был единственным живым в этом сгнившем склепе. — Женя… — сказал он тихо. — Если ты сейчас скажешь, что этот художник… всё ещё тут, я, клянусь, начну орать. Евгений повернул к нему глаза — чёрные, зеркальные, в которых на мгновение промелькнуло что-то слишком знакомое. — А я и не говорил, что он ушёл. Сергей втянул воздух сквозь зубы: — Охуенно. Просто охуенно… Сергей застыл, словно кто-то только что объявил, что дом не только проклят, но и сдаётся посуточно по спеццене для идиотов. Он медленно повернул голову к Евгению. — Что значит «не ушёл»? — спросил он, уже заранее готовясь услышать что-то, что заставит его пожалеть о каждом сделанном шаге. Евгений пожал плечами так спокойно, будто речь шла о том, что где-то в доме завёлся таракан, а не о потенциальной встрече с монструозным родственником. — Ну… он тут обитает. Иногда. — «Иногда» он произнёс с таким спокойствием, будто это было расписание трамвая. — Обитает?! — прошептал Сергей. — Прекрасно! Просто супер! Ты привёл меня в загородный домик вашего семейного маньяка! На экскурсию! Где кофе-точка? Где сувенирная лавка?! Бля… Евгений тихо фыркнул, но взгляд оставался напряжённым: — Если серьёзно… он был опасен. Даже для нас. Он потерял… ну… остатки человеческого. Ещё раньше, чем остальные. — Ааа, ну супер! Значит, он был настолько «потерянным», что даже вы, милашки-хищники, считали его психом? — Сергей поднял брови. — Офигеть. Это как если маньяки такие: «Этот парень слишком странный». Евгений отвёл взгляд, будто вспоминая что-то неприятное: — Он не был странным. Он был… голодным. Всегда. И если верить тому, что рассказывали… — он замолчал. Сергей сглотнул: — Давай, Женя. Дожми, а то я расслабился. Чё там? — Он не ел людей. — … — Он ел страх. Прямо из людей. Сергей медленно повернулся к нему: — Прямо из людей, Женя? То есть что, ходил с ложкой и сковородкой, типа «подставьтесь, ребятки»? — Нет, — Евгений нахмурился, — он… забирал разум. Точно не знаю. Я родился намного позже, но старшие рассказывали, что его изгнали. Сломали. Заперли здесь. Сергей отошёл на шаг от стены, словно та могла ожить и начать жрать. — Подожди. Т-то есть этот дом — тюрьма? И ты меня сюда привёл… в гости к тому, кого даже ваши любители ночных расправ не выдержали?! — Я привёл тебя к подсказке, — спокойно ответил Евгений. — А не к нему. — Знаешь… вот это «не к нему» сейчас звучит неубедительно. Вдруг он за нами подглядывает?! — Он не любит дневной свет. И не любит, когда тут шумят. Краем глаза Сергей уловил, как Евгений быстро оглядел стены — так, как смотрят те, кто хочет убедиться, что за ними не наблюдают. Напряжение повисло в воздухе. Сергей шепнул: — Женя… — Что? — А если он проснулся? Евгений медленно моргнул: — Тогда не двигайся. — Ага. Отлично. — Сергей закатил глаза. — Как будто стоять неподвижно посреди домика «съёмщика разума» — это то, о чём я мечтал, когда утром просыпался. В этот момент где-то в глубине дома раздался короткий, хрустящий скрип. Старые доски? Ветер? Что-то ещё?.. Евгений вздрогнул. Сергей перестал дышать. — Что это было? — прошептал он губами. — Мне… Евгений медленно повернулся к тёмному дверному проёму. — …не нравится. — Бля, да кому бы понравилось?! — хрипло ответил Сергей. — Женя, если мы сейчас встретим твоего дедушку-пожирателя страхов, я официально увольняюсь из этой реальности. Ещё один звук. Словно что-то медленно скользнуло по полу. Украдкой. Выжидая. Сергей прошептал: — Женя… — Да? — Я предлагаю сваливать нахер. — Поддерживаю. Но медленно. Очень медленно. — Ну заебись. Сука, ну почему у нас никогда не бывает нормальных приключений?! Они оба синхронно, почти кошачьим шагом, начали пятиться к выходу… А из тёмного прохода что-то тихо, хрипло выдохнуло. Будто тень наконец вспомнила, как дышать. Сергей рванул так, будто вся земля под его шлёпанцами внезапно загорелась. Шлёпанцы хляп-хляп — и каждый удар по земле звучал как маленькое, но очень уверенное преступление против здравого смысла. Белая рубашка на пуговицах взметнулась парусом, распахиваясь на ветру, словно пыталась немедленно сдаться судьбе. Шорты хлопали по бёдрам, носки — те самые легендарные загорелые носки — маячили издалека, как сигнальные флажки бедствия. Позади кто-то недовольно сказал — голосом усталым, удивлённым и абсолютно обиженным: — Ну сказал же, без резких движений… Мда. Ладно. Но Сергей уже летел вперёд, вытянув длинные руки, будто они могли схватить воздух и оттолкнуться от него. Лёгкие жгло, ноги превращались в две отдельные сущности, каждая из которых протестовала на своём диалекте боли. Он перескакивал через пни, мокрые лужи, с трудом увернулся от низкого сучка, который был абсолютно уверен, что сейчас ему удастся выбить Сергею глаз. Лес резко кончился — словно кто-то ножницами вырезал его по прямой. И Сергей, выпрыгнув из тени деревьев, по инерции пролетел ещё пару шагов и чуть не упал носом в землю. Перед ним раскинулось поле — тихое, блеклое, чуть колышущееся. Трава стояла редкая, обтрепанная, будто пережила слишком многое и предпочла больше ни с кем не общаться. И прямо на краю поля стояла… могила. Самодельная. Неровный холмик земли, криво воткнутый крест, сбитый из каких-то старых досок. На одной из них — что-то вроде надписи, но так дрожащей рукой выведено, что буквы скорее выглядели как эмоции, переживающие кризис. Сергей остановился, растянув дыхание в длинный, хрипящий вдох. Пот катился по лицу, застилал глаза, а сердце стучало так, будто пыталось выбить себе паспорт. И тут кто-то шагнул из-за могилы. Татьяна. Та самая Татьяна. С тусклыми глазами, с лицом, будто ночь перед этим она провела, сражаясь с собственными мыслями — и проиграла. Волосы растрёпаны, свитер ещё темнее обычного, словно в себя впитал холод земли. Она держала фотографию в пальцах — аккуратно, как хрупкую реликвию. Сергей выдохнул: — Э… привет. Татьяна медленно подняла взгляд. На секунду казалось, что она не узнаёт его. Или что узнаёт — и это даже хуже. — Ты… — тихо сказала она. — Ты бегаешь громко. Сергей, переводя дыхание, попытался соорудить улыбку. Получилось нечто, напоминающее рвущийся пакет. — Ага. Спорт… это… моё всё… Татьяна моргнула, столь же медленно, как человек, который сейчас решает: убежать ли, заплакать или спросить, почему этот идиот так шумит у её могилы. — Здесь… — она кивнула на холмик. — Не ходят. Обычно. Сергей оглянулся, будто в поисках указателя «НЕ ХОДИТЬ. ТАТЬЯНИНА ТЕРРИТОРИЯ». Потом вяло развёл руками: — Я… эм… случайно. Я вообще много чего случайно. Татьяна вздохнула так тяжело, что трава рядом даже пригнулась. — Понятно. Она отвернулась к могиле, и Сергея накрыло ощущение — будто он влез в чужую боль, в чужую историю, в чужие границы, и сделал это с размахом и шлёпками. Он осторожно шагнул ближе. — Ты… извини. Я… не хотел мешать. Татьяна долго молчала. Потом тихо сказала: — Мешаешь реже, чем большинство. Она произнесла это так, будто не уверена, что это комплимент. Или что она вообще умеет их делать. Сергей почесал затылок, чувствуя, как с него капает пот. — Могу… если хочешь… постоять молча? Татьяна посмотрела на него. Усталость, боль, что-то ещё — и едва заметная благодарность. — Можешь, — сказала она. — Только… не беги больше так. Я подумала… мало ли кто. Сергей согласно кивнул и тихо, почти на цыпочках, встал рядом с ней у могилы. И поле замолчало вместе с ними. Только ветер нашёптывал что-то траве, а где-то далеко ещё слышалось эхо: «Ну сказал же… без резких движений…» Сергей стоял рядом с Татьяной, неловко прижимая руки к бокам, будто не знал — можно ли здесь дышать громко. Поле перед ними тихо расстилалось, подрагивая под ветром, который казался здесь особенно прохладным, будто даже воздух понимал, что нужно вести себя потише. Могила выглядела чужой этому месту: неровная, будто слепленная в спешке, перекосившаяся, но отчаянно бережная. Крест, сбитый из двух досок — кривых, ободранных, с занозами, которые, наверно, больно впивались в пальцы того, кто их держал. Сергей представил, как они дрожали… дрожали так, что гвозди, должно быть, падали в траву, и приходилось подбирать их снова. Татьяна стояла неподвижно, словно сама была частью этого холма, частицей земли, которая отдала слишком много, чтобы ей остаться прежней. Сергей сглотнул. Слова долго не хотели выходить, застревали в горле, словно боялись испортить то хрупкое, что держалось здесь — тишину, память, дыхание. И всё же он тихо спросил: — Чья это… могила? — Голос предательски дрогнул. — Извини за такой резкий вопрос. Татьяна не вздрогнула. Не отвернулась. Просто продолжала смотреть на холмик перед собой. Будто ждала, что что-то вот-вот заговорит из земли. Когда она заговорила сама, в её голосе не было ни скрипа, ни срыва, ни плача. Только усталость — глубокая, затяжная, будто прожитая через каждую клетку. — Моего мужа. Её пальцы сжали фотографию, которую она до сих пор держала. На снимке — ещё живые улыбки, ещё тёплые глаза, которые не успели стать воспоминанием. Ветер чуть тронул край бумаги, и Татьяна едва заметно прижала фото к груди, словно боялась, что природа попытается забрать и его. Сергей опустил глаза. В груди появилось чувство тяжёлое, стянутое — настолько сильное, что он сам удивился, что это всего лишь слова, а не рука, сжимающая сердце. — Соболезную, — произнёс он тихо. Почти шёпотом, как если бы громче — стало бы неуважением. Татьяна кивнула. Медленно, так, будто каждое движение давалось ей сквозь слои воспоминаний и боли. — Спасибо, — сказала она. И это простое слово прозвучало так, словно она вынула его из себя с трудом. — Он… был хорошим человеком. И… — она сглотнула, отвела взгляд к горизонту, будто там можно было спрятать то, что подступило к глазам, — и я долго не могла… даже прийти сюда. Ветер усилился, зябко пробежал между ними, взъерошил её волосы. Сергей едва заметно потянулся ближе, но не решился подойти — не зная, будет ли его шаг утешением или вторжением. Татьяна продолжила почти неслышно: — Теперь я прихожу каждый день. Просто чтобы… он не думал, что я его бросила. Сергей поднял взгляд. И впервые за всё время увидел — не просто печаль, не просто потерю. А ту тишину, которая остаётся после того, как человек перестаёт бороться с болью и просто начинает жить рядом с ней. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как пахнет сырой землёй, выцветшей травой и чем-то очень человеческим — тем, что заставляет людей искать друг друга даже на краю мира. — Если тебе так проще будет… то могу сказать, что он явно в лучшем мире. Предложение повисло между ними, как слабый, робкий огонёк — неуверенный, готовый затухнуть от малейшего ветра. И ветер действительно прошёлся — холодным, сухим порывом, который чуть качнул хрупкий крест над могилой и тронул край Татьяниного свитера. Она не вздрогнула, но дыхание её стало тяжелее. Плечи слегка приподнялись и тут же опустились, будто в груди что-то попробовало подняться и снова провалилось в глубину. Татьяна молчала долго, слишком долго, чтобы тишина оставалась простой частью пейзажа. Она будто погружалась куда-то внутрь себя, туда, где хранились последние слова, последние движения мужа, где время застряло и не хотело идти дальше. Когда она наконец заговорила, голос её был низким, срывающимся, словно каждое слово рвалось сквозь что-то острое: — В лучшем мире… — повторила она почти шёпотом, будто проверяя, может ли вообще произнести такую мысль вслух. — Наверно, я бы хотела в это верить. Она опустила взгляд на землю — на неидеально выровненный холмик, на скособоченный крест, на сухие травинки, зацепившиеся за свежую землю, как за одежду. — Но, знаешь… — её пальцы медленно, будто совсем ослабли, провели по кромке фотографии мужа. Касание было таким бережным, таким отчаянно нежным, словно она боялась стереть что-то от одного лишь прикосновения. — С каждым днём я всё отчётливее понимаю, что… лучший мир — это тот, где он был рядом. Где он смеялся, где смотрел на меня… так, как никто никогда не смотрел. Она закрыла глаза — едва, на секунду — но это было движение человека, который учится заново дышать после удара в грудь. — А всё, что осталось теперь… — она чуть пожала плечами, не открывая глаз, — это ждать, когда эта боль перестанет быть такой… всепоглощающей. Ветер тронул её волосы, и она не стала их поправлять — лишь позволила ему проскользнуть сквозь себя, как будто он тоже имел право быть частью этого момента. Сергей хотел что-то сказать — хоть что-нибудь, что сделало бы боль мягче, движение сердца проще, дыхание ровнее. Но слова застряли. Любые казались бы либо слишком громкими, либо слишком пустыми. Тогда он просто тихо кивнул, стоя рядом. Не пытаясь утешить тем, что нельзя утешить. Не пытаясь исправить то, что не поддаётся исправлению. Татьяна наконец открыла глаза. И в её взгляде было что-то странное — смесь тоски и благодарности, которая возникает, когда человек понимает: кто-то рядом услышал его молчание. — Спасибо, — сказала она тихо. Евгений появился бесшумно, почти по-призрачному. Сквозь деревья он подошёл достаточно близко, чтобы видеть Сергея и Татьяну у могилы, но, заметив вдову, мгновенно втянул голову в плечи и юркнул за ближайшее дерево. Он выглянул из-за ствола, как напуганный кот: одни чёрные глаза наружу, всё остальное спрятано. Брюки зацепились за корягу, пальто шуршало, но он стоически терпел — лишь бы его никто не заметил. Сергей, стоя возле холмика, старался говорить мягче обычного — даже мат будто растворился в воздухе, оставив после себя лишь тёплую неуклюжесть. — К слову… — он кивнул на Татьянину щёку. — Что у тебя за царапина? Татьяна коснулась раны пальцами — осторожно, как будто проверяла, действительно ли она ещё там. — От лопнувшей лампочки, — сказала она устало. — Когда Лариса пыталась вызвать дух моего мужа. За деревом Евгений закатил глаза так резко, что если бы у него была спина обычного человека, она бы хрустнула. Сергей же фыркнул. — Я бы сказал, что это всё ересь экстрасенсионная… но, учитывая, где я вообще живу, — он махнул рукой, — пожалуй, промолчу. На секунду его взгляд стал внимательнее, мягче. — Ну так и что? Муж недоволен был? Татьяна глубоко вздохнула, как человек, которому каждый новый разговор об этом — маленькая пытка. — Я всё ещё не уверена, что это он, — тихо призналась она. От её слов воздух будто стал тяжелее, как перед дождём. А за деревом Евгений почти незаметно сполз вниз, прикрывая рот ладонью, чтобы не выдать вздох. Его тонкие плечи дёрнулись — не то от тревоги, а от того, что он неуместно, представил, как Лариса размахивала своими палками и шептала на латыни, и ему самой смерти хотелось рассмеяться… но чуть-чуть. Он осторожно выглянул снова — и тут же отпрянул, когда Татьяна чуть повернулась головой. Сергей же продолжал стоять рядом с ней, пытаясь быть максимально тактичным — насколько тактичным может быть человек в шлёпанцах и с вечно раздражённой физиономией. — Ну… если это не он, — сказал он тихо, — то он точно бы тебя не царапнул. Уверен. Он ж тебя любил. Я так думаю. Татьяна не ответила сразу — лишь опустила глаза на землю, на неровный крест, на собственные сжатые пальцы. А за деревом Евгений тихо подумал: Хоть бы они закончили и ушли… а то я тут скоро укоренюсь. И снова осторожно выглянул — как тень, как лесной зверёк, который по ошибке попал в чужую печаль. Сергей стоял рядом с Татьяной на том холмике земли, который казался слишком маленьким для всей той памяти, боли и любви, что в нём лежали. Лучи солнца, медленно ползли по траве, по сложенным веткам креста, по её пальцам, которые она зачем-то сжала так сильно, будто пыталась удержать самого Михаила — хотя держать уже было некого. Она смотрела на землю перед собой, словно на окно в прошлое. Слёзы в этот раз не текли, но глаза были красными, уставшими, будто плакать она научилась так давно, что организм теперь делал это сам, без её участия. Сергей кашлянул — неловко, тихо, как человек, который пытается подобрать слова и боится чуть громче вдохнуть. — Ты баба сильная, так что… — произнёс он неуверенно, как будто каждое слово ему приходилось вытаскивать изнутри ломом. Татьяна медленно повернула к нему лицо. На щеке — тонкая, свежая царапина; а под ней — глубокие, невидимые трещины, которые никакой Валентин не зашьёт. — А сколько можно быть сильной? — спросила она, и голос её дрогнул так, будто в нём что-то сломалось, незаметно, но окончательно. Сергей сжал губы, отвернулся на пару секунд, словно стыдился смотреть ей в глаза. Он провёл ладонью по затылку — жест привычный, нервный. — Да я прекрасно тебя понимаю, — выдохнул он, но прозвучало это почти грубо, как будто он спорил сам с собой. Татьяна слабо усмехнулась — не от шутки, а от бессилия. — Понимаешь? — тихо повторила она. Сергей посмотрел на могилу. На крест. На бугорок, который ночью будет казаться живым — как и всё в этом месте. И когда он снова поднял взгляд на Татьяну, глаза его стали неожиданно тёплыми. — Понимаю, — повторил он уже мягче. — Потому что… когда тебя прижимает, когда ты остаёшься один — ты держишься, держишься, держишься… а потом понимаешь, что сил-то уже нет. И всё равно стоишь. Потому что больше некому. Татьяна сцепила пальцы под подбородком. Ветер тронул её волосы, чуть дрогнув крест на могиле. — Иногда я думаю, — она прикрыла глаза, — что если бы я была слабой… может, всё пошло бы иначе. Сергей сделал шаг ближе. Очень осторожно. Не как герой, а как человек, который знает цену чужой хрупкости. — Иногда быть слабой — это тоже нормально, — сказал он. — Но знаешь… ты всё это пережила. И всё ещё стоишь здесь. Значит, ты не просто сильная. Ты живая. Татьяна всхлипнула — коротко, почти незаметно. Но всё же всхлипнула. А где-то за деревьями, Евгений тихо отвёл взгляд, чтобы случайно не увидеть то, что не для его глаз: чужую боль, чужую растерянность, чужую попытку быть живым в городе, где живыми быть труднее всего. На мгновение будто сам воздух сгустился между ними — тёпло-серый, вязкий, как туман, накрывающий городок после заката. Ветер шевелил сухие стебли у могилы, заставляя их царапать землю, будто кто-то шептал снизу слабым голосом. Татьяна тихо выдохнула, всматриваясь в могилу — как будто там, под землёй, был ответ на всё. — Ну хоть Алёне нашей повезло, — сказала она с горькой усмешкой, больше похожей на тень прежней улыбки. — Судя по всему, ей с тобой комфортно. Сергей мгновенно напрягся. Внутри что-то коротко оборвалось, словно резинку резко отпустили. Он даже плечи чуть выпрямил — инстинктивно, будто его держали на прицеле. Если бы она знала. Если бы только она знала, что от Алёны остались лишь куски ткани, выдранные корнями, да земля, которую он закапывал дрожащими руками. Что Евгений до сих пор, возможно, слышит её голос внутри себя — но это уже не она. Совсем не она. Сергей сглотнул. — Да, однозначно, — сказал он слишком быстро и слишком нейтрально, чтобы выглядело естественно. Но Татьяна была слишком погружена в себя, чтобы уловить фальшь. Она провела рукой по шраму на щеке — жест медленный, задумчивый, будто она пыталась стирать воспоминания вместе с засохшей кровью. — Хотя… — сказала она, задумчиво глядя куда-то в сторону, где между деревьями темнела просека. — На неё это не сильно похоже. Алёна всегда была непостоянной. Легкомысленной. Такой… ветерком. Сегодня она тут, завтра там. Сомневаюсь, что смогла бы задержаться с кем-то надолго. Сергей тихо выдохнул носом, пряча тревогу в кашле, будто она застряла где-то в его горле. — Да, ну… — он почесал подбородок, стараясь выглядеть расслабленно. — Бывает, что люди… э-э… меняются. — Меняются? — Татьяна прищурилась, словно пытаясь вспомнить что-то важное. — Возможно. Всё меняется здесь. Люди, дома… воздух. Косой порыв ветра ударил по деревьям, заставляя их застонать — так низко и протяжно, будто это было не ветви, а что-то живое. Татьяна вздрогнула. — Иногда мне кажется, — шепнула она, — что если здесь кто-то исчезает… он просто становится другим. И ты можешь даже не понять, что он уже не тот. Сергей тяжело сглотнул, чувствуя, как спина покрывается мурашками. — Слушай, — попытался он сменить тему, — давай вернёмся? Ветер усиливается. Да и темнеть будет скоро, а нам топать немало. Но вдова лишь нахмурилась, глядя на могилу мужа, будто ожидая, что земля под ней дрогнет. — Да, наверное… — сказала она наконец. — Спасибо, что поговорил. Иногда… иногда это единственное, что может удержать на поверхности. Она медленно повернулась и пошла по тропе, шаги её были тяжёлые, будто каждый отдавливал что-то внутри. А Сергей задержался на секунду, оглядывая невинную на вид землю. «Непостоянная», эхом прозвучало в голове. Лес медленно сгущался вокруг них, будто слышал разговор и нарочно впитывал в себя каждое слово. Деревья стояли неподвижно, но казалось, что они наклонились ближе — прислушиваются. Тропа, по которой шли Сергей и Татьяна, петляла между корягами и мокрым мхом, хрустела под ногами так тихо, что звук получался скорее шёпотом, чем шагами. Воздух делался тяжелее, гуще. Ветки шуршали над головой так, будто кто-то осторожно перебирал их длинными пальцами. Татьяна молчала почти всю дорогу, глядя перед собой пустым взглядом. Сергей шагал рядом, то и дело оглядываясь — ему казалось, что за их спинами мелькают какие-то движения. Может, птицы. Может… не птицы. Татьяна наконец нарушила тишину, голос её был тихим, пропитанным усталостью, но с той странной твёрдостью, которая рождается после слишком долгой боли: — Иногда мне кажется, что Миша был прав. Сергей чуть замедлил шаг, повернув голову: — А? — Он говорил, что всё происходящее — это просто сон. — Она выдохнула, и дыхание растворилось в сыром воздухе. — Что мы однажды проснёмся и всё… всё это закончится. И лес, и ночь, и монстры. Она замолчала. Под ногой хрустнула ветка, и Сергей чуть вздрогнул — звук прозвучал слишком резко. — Ну… — протянул он, почесав затылок, — теория, скажем так, имеет место быть. Мало ли чего тут понаслоилось. Но… — он хмыкнул. — Пока нихуя непонятно. Ему самому не понравилось, как это прозвучало. Слишком честно. Слишком голо. В этом лесу даже собственные мысли казались громкими. Татьяна усмехнулась — коротко, горько, так, будто смех этот был последней оставшейся в ней живой реакцией. — Знаешь… если бы это был сон, — сказала она, — я бы хотела проснуться в тот день. Когда мы ехали в машине. Когда всё ещё было… нормальным. Сергей глубоко вдохнул влажный воздух, стараясь не смотреть на её покрасневшие глаза. — Эх… — сказал он, — вот если это и правда сон, то кто-то, блядь, слишком уж странный сценарист. И уж точно любитель триллеров. — Да… — тихо ответила она. — Или кошмаров. Ветер усилился, пробежав сквозь ветви так, будто кто-то проскользнул меж деревьев. Сергей автоматически шагнул ближе к ней. — Ладно, — сказал он, — давай-ка побыстрее отсюда выбираться. Чего-то мне это всё очень не нравится. Татьяна посмотрела вглубь леса. На миг ей показалось, что там, между двух старых деревьев, стоит муж… не шевелится… просто смотрит. Она моргнула — и тени снова стали просто тенями. — Да… — выдохнула она. — Пойдём. И они прибавили шаг, чувствуя, будто лес идёт рядом с ними, тихо, почти неслышно — но шаг в шаг. Под серым небом, в котором к вечеру будто сгущалась не просто тьма, а сама тяжесть этого места, они возвращались в городок медленно, почти неслышно. Дорога, уходящая от леса, была пустой — слишком пустой, даже для здешних мест. Лёгкий ветер тянул по земле сухие листья, и каждый их шорох казался шагом кого-то лишнего, чьё приближение лучше бы не услышать. Татьяна шла между ними, пошатываясь, словно её ноги не принадлежали ей. Голова опущена, руки прижаты к груди, как будто она всё ещё боялась, что потеряет то, чего уже не имела. Сергею казалось, что она стала легче — не физически, а так, будто из неё выветрилось что-то жизненно важное, и теперь в ней осталась одна прозрачная скорбь. Настя то и дело бросала на неё злые, тревожные взгляды, а Дэниэль шёл чуть позади, словно боялся нарушить хрупкую тишину. Когда первые дома показались между унылых деревьев, Настя не выдержала. В её голосе звучало не столько раздражение, сколько усталость, смешанная с испугом, который она тщательно пыталась скрыть. — Таня, боже, мы уже обо всём на свете подумали! — выпалила она, резко останавливаясь. — Скоро стемнеет, а ты шляешься хрен знает где! Слова ударили в тишину, как камень в стекло. Татьяна чуть вздрогнула, но не подняла глаз. Сергей сразу поднял руку, словно пытаясь ощутить на кончиках пальцев её хрупкость и защитить. — Тише, тише, ей тяжко было, — мягко сказал он. — Не стоит кидаться. Настя вскинула подбородок, но в глазах уже не было гнева — только отголосок страха, который она так боялась признать. — Это не отменяет факта, что мы беспокоились, — тихо бросила она. И голос её дрогнул чуть-чуть, почти незаметно. Татьяна остановилась, качнувшись на месте, как сломанное дерево. — Я… простите… — хрипло пробормотала она, но Сергей сразу качнул головой. — Потом поговорим, — спокойно сказал он, взглянув на обеих девушек. — Лучше проводите её к себе домой, бабеньки. Пусть отдохнёт. Тем более у вас там с Ларисой бабье царство. Слова были сказаны с привычной серёгиной прямотой, чуть грубоватой, но тёплой. Настя фыркнула, но угол её рта едва заметно дрогнул — как будто эта простота вернула ей опору. — Ладно, — буркнула она, — пошли, Тань. Лариса точно устроит тебе лекцию о знаках судьбы, но хоть не одна будешь. Дэниэль робко приблизился, протягивая руку, будто хотел помочь, но не был уверен, позволено ли ему. — Please… careful, — пробормотал он с акцентом, — she looks… very bad… Татьяна кивнула, всё ещё молча, и позволила Насте взять её под локоть. Они медленно двинулись по улице, где окна уже начинали тускнеть под нависающим мраком. Осенняя сырость пробирала до костей, и воздух казался густым, как перед грозой. Сергей задержался на мгновение, глядя им вслед. В его лице было что-то неподвижное — будто камень. Он выдохнул, коротко потер переносицу и тихо, почти неслышно прошептал: — Дожить бы до утра… И они все знали: это не фигура речи. Это была молитва, свойственная каждому, кто ещё не разучился бояться темноты. *** Сергей брёл по улице, где дома стояли так тесно и так криво, будто старались спрятаться друг за друга от наступающего вечера. Воздух уже начинал густеть ночной тревогой, а листья под ногами шуршали так, будто кто-то полз за ним, но слишком ленился вставать. Он сунул руки в карманы и втянул голову в плечи, как будто это могло защитить от всех бед сразу, включая тех, что он сам себе создавал. И именно в этот момент его мозг — крошка в зоне турбулентности — решил начать рассуждения вслух, хотя рта Сергей не открывал. Интересно, как там Женя?.. — подумал он, и тут же внутренне споткнулся. Я ведь драпанул с того жуткого дома сверкая пятками так, будто на Олимпиаду по бегу опоздал. Надеюсь, его не сожрали? Он остановился. Моргнул. Поджал губы. Погоди. Надеюсь? Он даже оглянулся — не услышал ли его кто. Вдруг кто-нибудь решит, что Сергей совсем с катушек съехал: переживать за гостя, за монстра с похоронами вместо взгляда… это уже клиника. Почему я вообще надеюсь? Почему, мать его, не набрать на судьбу этого гостя, который мне только проблемы создаёт? Он снова пошёл, но уже шагал так, как шагают люди, внезапно обнаружившие, что их жизнь — серия плохих решений. Алёну сожрал… — зло напомнил он сам себе. — Сожрал! А я его у себя дома держу! Держу! В городе, где любой ночью тебе в дверь постучат, и ты сразу пиши завещание. Сергей схватился за голову. Прямо посреди улицы. Я, блин, рискую жизнью, держа у себя дома ходячее напоминание о том, что доверять здесь можно только лампочке над дверью… и то не всегда. Он шумно выдохнул. — Твою же мать… — устало протянул он вслух. Где-то далеко скрипнула дверь. Где-то ближе что-то хрустнуло — вероятно ветка. Надеюсь. Сергей ускорил шаг, теперь уже почти бегом двигаясь к своему дому. Если Евгения сожрали свои же — хреново. Если не сожрали — тоже хреново. Вариантов «нормально» в этом городе, походу, не существовало. Сергей добрался до своего дома почти на автопилоте, пока мысли внутри продолжали устраивать революцию. У крыльца он остановился лишь на секунду — проверил взглядом окна, дверь, лампу над порогом, будто надеялся увидеть на них печать «Монстров не было». Не увидел. Но, чёрт с ним — внутри хотя бы знакомо. И сравнительно редко убивают. Он толкнул дверь, она со скрипом распахнулась, и Сергей шагнул внутрь, уже вытягивая руку к выключателю. И тут — голос из темноты. — Долговато ты, — протянул Женя своим тихим, но почему-то скребущим голосом. — Я уже подумал, что надо будет тебя выручать… от своих. Сергей вздрогнул так, будто в него зарядили током от старой розетки. Рука со свистом остановилась в воздухе. Плечи взлетели к ушам. В глазах — полный набор эмоций: от «Кто здесь, мать вашу?!» до «Ну всё, приехали». — Ты… — Сергей шумно выдохнул, а затем возмутился: — Ты можешь, блин, не делать так?! Женя сидел за столом, полулежал, точнее, в своей фирменной сутулой позе. Шарф был обмотан так, будто он боялся задушить самого себя. Он смотрел на Сергея почти лениво. Но это было то лениво, как у кошки, которая только что перестала думать о том, не цапнуть ли тебя за пятку. — Я просто сказал, — мягко произнёс он, кончиками пальцев обводя кружку, в которой, конечно же, был не чай. — Ты долго шёл. Я… волновался. Сергей моргнул. Медленно. Как человек, пытающийся понять, не сошёл ли он с ума или же это собеседник тихонько сползает с границы адекватности. — Волновался? Ты? За меня? — он ткнул в себя пальцем. — За человека, которого ты теоретически можешь съесть, если тебе ротик чешется?! Женя чуть улыбнулся — почти незаметно, но этого было достаточно, чтобы Сергею стало тревожно. — Я же сказал, — тихо произнёс он, — я не хочу причинять вред. Сейчас… точно. И… — он опустил глаза, поигрывая длинными пальцами. — Ты ведь мог… не вернуться. Сергей закатил глаза, сбрасывая с себя нервную дрожь. — Конечно. Не вернулся бы — тогда уж точно счастье у тебя было бы. Никаких проблем. Тишина, уют, дом в твоём распоряжении. — Ты громкий, — заметил Женя. — И ругаешься много. Но… пустой дом — это хуже. Эти слова повисли в воздухе, как паутина в углу — невесомые, но неприятно цепляющие. Сергей только фыркнул, пройдя вперёд и закрывая за собой дверь. — Ещё раз, — сказал он, — ещё раз вот так внезапно в темноте заговоришь, и я не знаю, кто из нас умрёт первым: ты от удара табуреткой или я от инфаркта. Женя кивнул без тени обиды. — Хорошо. Постараюсь… предупредить. Пауза. — Но ты же понимаешь, что я иногда… просто есть. Без звука. — Блядь… — выдохнул Сергей. — Ладно. Хотя бы не жрать меня. — Не жру, — искренне сказал Женя. — И… не собираюсь. Пауза. Он наклонил голову: — Хочешь чаю? — Хочу, — Сергей рухнул на стул. — И валерьянки. И новую жизнь. Но сойдёт и чай. Женя тихо хмыкнул. И на секунду в доме стало… почти спокойно. Почти. А потом лампа над столом мигнула. И оба напряглись. Лампа мигнула второй раз, будто кто-то снаружи дернул её за провод. Третий раз — уже наглее, длиннее. Женя поднял голову, будто прислушиваясь не к свету, а к чему-то далёкому, скользящему между деревьев. Его лицо вдруг стало ещё более бледным, а глаза — глубже, чернее. — Они вышли на охоту, — коротко сказал он. Сергей выронил ложку в кружку, так громко, что она звякнула, как выстрел. — Чего?! — он подался вперёд. — Они кто? Женя едва заметно улыбнулся — тонко, нервно, будто знал, что его слова Сергею точно не понравятся. — Мои. Сергей заморгал несколько раз, как будто пытаясь промотать реплику обратно. — Твои?.. Мои, говорит… — он наклонился вперёд, понизил голос до почти шёпота: — Ты ещё и чувствуешь своих? Пиздец. Женя пожал плечами — так спокойно, будто речь шла не о ночной стае хищников, а о дальних родственниках, приехавших без предупреждения. — Да. Это… как зуд. В воздухе. Как будто дерево треснуло, только внутри. Он постучал пальцем по груди, чуть выше сердца. — Прекрасно, — Сергей откинулся на спинку стула, прикрыв лицо ладонями. — Просто охуенно. Значит, у меня в доме сидит парень, который чувствует… своих. И сейчас его «свои» гуляют где-то по лесу, ахуенно бодрые, в поисках свежего мяса. Женя посмотрел на него с укоризненным спокойствием. — Я же сказал… я не хочу причинять вред. — Да я не про тебя! — Сергей отнял руки от лица. — Хотя… ну да, ты тоже пункт в списке. Но сейчас — они. Слышишь? Они! Он вскочил, подошёл к двери, проверил замок, будто трижды закрытый замок внезапно стал мягким, как картон. Женя бесшумно поднялся, шагнув ближе. — Бежать не нужно, — спокойно сказал он. — Они далеко. Пока что. — Пока что?! — Сергей повернулся к нему. — А когда «не пока»? Когда дверь начнут проверять? Или когда я проснусь, а над лицом будет эта тво… их… их хренова улыбочка? Женя медленно моргнул. — Если они приблизятся, я скажу. Или… — он чуть склонил голову. — Дам понять. — Дашь понять… — Сергей провёл рукой по лицу. — Да ты целая тревожная система, блин. Сигнализация уровня «конец всему». Он выглянул в окно. Темнело. Быстро, нахально. Женя тихо подошёл ближе — настолько тихо, что Сергей вздрогнул, когда заметил его тень рядом. — Я могу… помочь, — сказал он едва слышно. — Если они придут слишком близко. Сергей резко обернулся. — Помочь? Ты? — Да. На охоте правила другие. Я… — он замялся, взгляд скользнул в сторону. — Я всё ещё их часть. Хоть и… плохая. Сергей выдохнул, опустил руки и посмотрел на него чуть более внимательно. — Ты мне сейчас предлагаешь крышу? Типа… «местный гарант безопасности»? Женя чуть наклонил голову, серьёзно и мрачно. — Я предлагаю пережить ночь. Вместе. Сергей фыркнул. — Отлично. Каждому мужику нужен друг, который может откусить голову любому, кто постучится не в то время. Он подошёл к столу, поднял кружку. — Ладно. Будем сидеть, слушать твои… вибрации. Женя тихо улыбнулся. — Это не вибрации. — А что? — Худшее. Пауза. — Ебать, — сказал Сергей. — Успокоил, конечно, спасибо. Сергей подошёл к окну всего на шаг — просто проверить, насколько там темно. Ну чуть-чуть выглянуть. Самую малость. И в ту же секунду его лицо вытянулось, как будто кто-то снаружи неожиданно ткнул его в душу палкой. За окном, скользя между теней, медленно, лениво, как во сне без пробуждения, гуляли гости. Их силуэты — вытянутые, перекошенные, будто не помещающиеся в человеческую форму. Лица — белёсые, пустые, а движения — странные, словно у кукол, у которых сломаны суставы, но они всё равно идут, потому что им надо. Один из них чуть повернул голову. Медленно. Слишком медленно. Будто его шея была сделана из пластилина. Сергей всхлипнул чисто внутренне, но наружу выдохнул только: — Какие же они жуткие… — он прижался к раме, как будто растянулся по ней всем телом. — Обосраться просто. Женя стоял рядом, слегка наклонив голову, словно рассматривал рисунок в музее. — Можешь просто закрыть занавеской, — спокойно предложил он. — Так, морально, тебе будет проще. Сергей медленно повернулся к нему — с такой скоростью и выражением лица, будто Женя только что предложил ему таблетку от рака универсального действия, которую он просто не замечал на кухне три года. — Блять… — протянул он, моргая. — Чего я не догадался? Женя пожал плечами. — Паника снижает когнитивные способности. — Ты сейчас назвал меня тупым? — Я сказал «снижает». У тебя было с чего снижать. Сергей некоторое время смотрел на него пустым взглядом, из той серии «я очень хочу послать тебя, но ты моя страховка от смерти, сука». Потом дёрнул занавеску так резко, что та чуть не вылетела из крепления. — Всё. Нет гостей — нет проблем, — заявил он, отряхнув руки. — Они всё равно там, — добил Женя. — Да знаю я! — резко прошипел Сергей. — Но хоть не смотрят в мою душу, как будто хотят примерить её, блядь, как шубу! Женя тихо хмыкнул, опустившись на стул. — Если они подойдут ближе, я скажу. — Лучше не говори, — буркнул Сергей. — Лучше просто молча нависни, как угроза. Это твоя сильная сторона. — Это не я нависаю, — поправил Женя. — Это гравитация отношений. Сергей заморгал. — Чего? Женя отвёл взгляд. — Шутка. Наверное. Сергей сел рядом, взялся за кружку. Напряжение висело между ними настолько густое, что его можно было намазывать на хлеб. — Ладно, — сказал он, — хоть занавеска закрыта. А то я ещё чуть-чуть — и реально обделался бы. И никому не объяснил бы. Вот это был бы позор. Женя кивнул серьёзно. — Мог бы сказать, что это тоже из-за гостей. Снаружи что-то тихо, тягуче хрустнуло. Женя поднял голову. Сергей — замер, держа кружку на полпути ко рту. — …Это был просто… сучок? — проговорил он медленно. Женя чуть улыбнулся. — Конечно. Сучок. Наверное. Сергей выдохнул через зубы. — Люблю нашу спокойную, безопасную, ёбнутую жизнь. Сергей, чувствуя, как нервы дрожат от каждого подозрительного шороха за окном, вдруг хлопнул себя по колену — как человек, который внезапно решил занять мозг чем-то полезным, иначе точно сойдёт с ума или начнёт кричать на стену. — К слову… — протянул он, потянув руку к тумбочке, словно нырял в логово неизвестного зверя. — Отвлеку себя и запишу все свои познания за этот день в тетрадь. Он победоносно достал потрёпанную, слегка замусоленную тетрадь, на обложке которой красовалась огромная корявая надпись «НАУЧНЫЕ ЗАПИСИ. НЕ ТРОГАТЬ». Евгений медленно повернул голову, словно древняя статуя, ожившая исключительно ради того, чтобы выдать саркастическое замечание: — Запишешь то, как героически убежал из заброшенного дома? Сергей замер, тетрадь в руке. Повернулся к нему медленно, как будто мышление в этот момент шло по принципу «плавно, чтоб не взорваться». — Да ты так всё описал… — он закрыл тетрадь, ткнув ею в Женю. — Ещё бы не убежал! Я вообще удивляюсь, что не умер от инфаркта на месте! Там жуткое гнездо призраков, видимо, было, чёртов профессор пустоты ты наш! Евгений спокойно моргнул: — Это обычный дом. — Обычный дом? — Сергей ткнул пальцем в воздух. — Плесень на стенах сама в меня смотрела! Ты видел эти рисунки?! Дети, символы, надписи кровью или, блядь, ягодным соком — я не уточнял! Ты ещё говоришь «без резких движений». Да я там на месте окоченел бы, если бы не побежал! — Ну, ты побежал достаточно резко, — задумчиво заметил Женя. — За тобой стены могли обидеться. — Я хотел вызвать тебя на разговор, но учитывая твою мимику, я лучше выпишу это в тетрадь, — пробурчал Сергей, устроившись за столом. — Так безопаснее. С тетрадью хотя бы шансов умереть меньше. Он раскрыл её, взял карандаш, гордо махнул им, будто собирался писать мемуары выдающегося исследователя потусторонних паранормальных пиздецов. Начал вслух диктовать себе под запись: — Запись первая: «Сегодня меня пытались убить стены». Запись вторая: «Гость номер Х делает вид, что всё нормально, хотя ни хрена нормально не было». Запись третья… — Ты преувеличиваешь, — вмешался Женя. — Конечно преувеличиваю! — Сергей ткнул карандашом в воздух. — Если я не преувеличу, я начну рыдать! Ты хочешь видеть рыдающего мужика в шлёпанцах? Не думаю! Женя задумчиво посмотрел на него. — Ну… возможно, выглядело бы забавно. — Вот поэтому, — Сергей демонстративно захлопнул тетрадь, — я и записываю! Чтобы не рыдать, не умирать и не убегать ещё раз! Хотя с тобой рядом убегать — это, видимо, всё равно часть контракта! Евгений тихонько хмыкнул и уселся ровнее. — Тогда пиши четвёртую запись: «Не слушать Евгения — вредно для здоровья». Сергей устало уставился на тетрадь. — Сука… ну ведь правда, — пробормотал он и снова раскрыл её, записывая. — Пятая запись: «Найти в этом городке психотерапевта срочно». — Психотерапевту я бы не доверял, — вздохнул Женя. Сергей медленно отложил карандаш. — …Ебать, — сказал он очень искренне. — Всё. Пошёл я спать. Пока меня не съели… или не доебали морально. Евгений кивнул: — Могу посидеть рядом. Чтобы спокойнее было. — Нет, блять! — взвизгнул Сергей. — Вот этого мне точно не надо! И спрятал тетрадь обратно, как спасательный круг до следующего приступа паники. Сергей прошёл по узкому коридору, будто по тёмному туннелю, где каждый шаг отдавался в стенах глухим эхом. Его раздражённое сопение растворялось среди ночной тишины дома, а тени от тусклой лампы колыхались на стенах, будто наблюдали за ним. Он не оборачивался — только зашёл в свою комнату, яростно дёрнул дверную ручку и грохнул дверью так, что дом едва не содрогнулся. Отзвук удара прокатился по комнатам, по стеклу, по обоям, словно отдалось в каждом углу. На миг воцарилась глубокая, странно живая тишина. Евгений остался стоять в полутемнеющей гостиной. Его фигура, вытянутая и неподвижная, казалась частью той самой тени, что тянулась от окна. Он не вздрогнул от хлопка, не повёл плечом — будто ожидал его. Медленно, почти плавно, он повернулся к окну. Кончиками пальцев едва коснулся занавески, приподнял её всего на ширину ладони… И в эту узкую щель хлынуло мерцающее лунное сияние — холодное, серебристое, неестественно плотное, как будто воздух снаружи был намазан чем-то густым. Снаружи по ночной улице кто-то проходил: знакомый плавный шаг, слишком мягкий, будто ступали по земле босые ноги. Тёмный силуэт гостей скользил между домами. Не приближался. Не уходил. Ждал. Евгений смотрел на них без страха — с тем самым странным спокойствием, которое всегда казалось больше похожим на смирение, чем на храбрость. Его чёрные глаза чуть сузились. На губах зажеглась лёгкая, непонятная усмешка — ни добрая, ни злая, просто… знающая. Он тихо выдохнул, будто подытоживая свой собственный невысказанный расчёт. И, не выпуская занавеску из пальцев, шепнул в пустоту комнаты — так, чтобы Сергей точно не услышал: — Что ж… идёт всё по плану. Занавеска плавно опустилась обратно, скрывая ночной мир. А тишина стала плотнее. Значительно плотнее. *** Поле тянулось до самого горизонта — безмолвное, ровное, будто выжженное чужой тишиной. Травы, едва тронутые ветерком, раскачивались мягко, но их шорох казался неестественно громким в этом странном беззвёздном мире. Свет был рассеянным, будто солнце спрятали за густой дымкой, и всё вокруг получило тусклый, выцветший оттенок — как на старой фотографии, где время уже забрало краски. Татьяна сидела на земле, обхватив руками колени. Ткань её свитера впитала росу, но она этого не чувствовала — напротив, внутри поселилась сухость. Пустота. Рядом, так близко, что она могла бы коснуться его локтя, сидел её муж. Он выглядел таким, каким она его помнила в лучшие дни: спокойным, уверенным, с мягкими складками возле глаз. Только взгляд был не тот. В нём сияло что-то далёкое, будто он смотрел на неё сквозь невидимую стену. Долго они молчали. Шелест травы становился всё монотоннее, почти гипнотическим. Татьяна боялась нарушить эту хрупкую тишину — словно любое слово могло разрушить тонкую оболочку сна и заставить её проснуться. Но молчание оказалось тяжелее слов. — Я скучаю, — сказала она тихо, почти выдохнув. Её голос дрогнул, будто прохудившаяся струна. Муж повернул к ней голову. На лице появилась мягкая, болезненная улыбка. Та, которую он всегда делал, когда хотел сказать больше, но не знал, как. — Я тоже, — ответил он. Эти слова прозвучали слишком ровно, слишком чисто. Нереально — как шёпот из памяти. Татьяна уткнулась взглядом в свои руки. Они оказались тоньше, чем обычно, нереальные, будто пальцы нарисованы углём и смазаны дождём. Она сжала кулаки. — Зачем ты это сделал? — спросила она без обвинения, но с той бесконечной усталостью, которая накапливается годами боли. Его плечи едва заметно дрогнули. Он взял горсть сухой травы и позволил ветру вырвать её из ладони. Стебли разлетелись, исчезая в белёсом воздухе. — Думал, что делаю всё правильно, — сказал он. — Что спасаю нас. Тебя. Себя. Всех. В его голосе не было оправдания — только сожаление, густое, как туман. Татьяна почувствовала, как что-то мягко, почти ласково, сжимает её грудь. Слёзы подступили, но не пролились — будто в этом месте вода не могла существовать. Она подняла на него взгляд. — Ты и меня бы убил? — спросила она шёпотом. Слова слетели с губ сами, словно давно ждали выхода. Он долго молчал. Дольше, чем человек способен молчать. Тишина казалась бесконечной, как поле вокруг. Наконец муж повернул к ней голову. Его лицо было спокойным. Слишком спокойным. Он не ответил. Серое небо слегка дрогнуло — словно сон начал расползаться по швам. Тишина в поле стала гуще, будто воздух вдруг превратился в вязкую пелену. Слабый ветерок, ещё секунду назад шевеливший траву, стих — и всё вокруг застыло, зафиксировавшись, как кадр, застывший в плёнке старой камеры. Мир будто затаил дыхание, ожидая его ответа. Татьяна медленно повернулась к мужу, чувствуя, как внутри у неё раскалывается что-то тонкое, хрупкое, почти стеклянное. Это ощущение мешало дышать, защекотало в груди, словно кто-то тихо, но настойчиво скребся изнутри — просьба, отчаяние, надежда, всё перемешано. Его профиль был чётко очерчен на фоне тусклого, серого света. Он сидел неподвижно, будто высеченный из камня, будто его принесло сюда не её подсознание, а сама земля. Взгляд — не на неё, а в бесконечность поля, туда, где трава и туман сливались в одну бледную массу. Секунды тянулись мучительно долго. Татьяна ощутила, как голос сам поднимается из горла — дрожащий, надломленный. — Прошу… ответь, — сказала она. Голос сорвался на последнем слове, словно в нём было слишком много того, что она слишком долго держала внутри. Муж медленно повернул голову. Движение было плавным, почти нереальным — как будто он двигался под толщей воды. Его глаза казались темнее, чем она помнила, — в них не было отражения света, только глубокая, тяжёлая печаль. Он смотрел на неё долго. Как будто выбирал слова. Или как будто знал, что любое из них может ранить. — Таня… — наконец произнёс он тихо. Его голос звучал странно — будто далёкий echo, словно он говорил с другой стороны зеркала. — Я… не знаю. Эти три слова прозвучали тише шороха травы. Но громче крика. Татьяна заморгала. Не от слёз — их не было. Потому что этот мир, казалось, не позволял плакать. Он позволял только чувствовать. — Не знаешь? — прошептала она. — Но… ты же любил меня. Он опустил взгляд в ладони — точно так же, как делал это когда чувствовал вину. Она это помнила. Слишком хорошо. — Любил, — тихо сказал он. — Люблю. Даже здесь, где бы «здесь» ни было. Это… не меняет того, что тогда я… — он замолчал, будто слова застряли в горле. — Я был не собой. Или был собой — но страшным. Ветерок вернулся. Но теперь он был холодным, как поздняя осень. Он прошелестел травой, взъерошил её волосы, словно хотел оттащить её от этой неподвижной, слишком честной тени прошлого. Татьяна смотрела на него, пытаясь найти в этом лице что-то знакомое: теплоту, мягкость, ту самую искру, что когда-то освещала её будни. Но сейчас — только тусклый, тянущийся холод сожаления. — Я боялся, — произнёс он едва слышно. — И сделал то, что считал единственным выходом. Даже если бы это… касалось тебя. Тогда я не мог бы… остановиться. Татьяна ощутила, как земля под ней будто стала мягче, зыбче — как будто сон начинал проваливаться. Она прошептала: — Тогда почему ты сидишь здесь со мной? Он поднял на неё взгляд — такой усталый, такой бесконечно печальный, что у неё перехватило дыхание. — Потому что теперь я хочу хотя бы попытаться объяснить. Хоть во сне. Хоть так. Хоть поздно. Серый свет вокруг начал меркнуть, сгущаясь, словно поле втягивало их обоих в свою бесконечную туманную глубину. Но он продолжал смотреть только на неё. Тихо, виновато, неизбежно. Поле вокруг будто стало шире, чем было минуту назад — бескрайнее, распластанное, как выцветшая акварель. Мягкий серый свет скользил по травинкам, не оставляя теней, и всё здесь казалось одновременно настоящим и слишком хрупким, словно одно неверное слово — и мир рассыплется пеплом. Татьяна смотрела на мужа — на его знакомый силуэт, на тусклый профиль, на руки, которые когда-то согревали её. Здесь они были плотными, тёплыми, почти настоящими. Но чем дольше она смотрела, тем сильнее понимала, что это — лишь повторение образа. Не он. И всё же — единственный, кого ей так не хватало. Слова вырвались сами, без обдумывания, без попытки смягчить их: — Я хотела бы остаться здесь, с тобой. Её голос прозвучал как шорох сухой травы — тихий, ломкий, будто на грани исчезновения. Она почти ожидала, что он не услышит. Или проигнорирует. Но муж повернул голову. Его глаза снова стали теми самыми — мягкими, тёплыми… и бесконечно грустными. — Прости, — сказал он тихо, проводя пальцами по её плечу. Прикосновение было лёгким, почти прозрачным. — Но нельзя. У Татьяны внутри что-то треснуло. Едва заметно. Но нестерпимо. Он продолжил: — Разве… такую Таню я полюбил когда-то? — в его голосе не было упрёка. Только нежность и сожаление. — Я полюбил уверенную. Сильную. Ту, что умела идти вперёд, даже когда страшно. Ты… ты была светом. Татьяна закрыла глаза, позволив этим словам упасть на грудь тяжёлым грузом. Светом? Сейчас она чувствовала себя выжженной веткой, которую ветер гоняет по пустырю. — Я не такая больше, — прошептала она, прокашлявшись, словно слова давались с усилием. — Всё сломалось, когда… когда я осталась одна. Он слегка наклонил голову, и волосы упали на лоб, как это бывало в те вечера, когда он возвращался уставшим и просил её просто посидеть рядом. Но теперь взгляд был другим — будто он смотрит не на жену, а на судьбу, которую ему хотелось изменить, но нельзя. — Таня… — он сказал её имя почти неслышно. — Ты не одна. Она выдохнула — коротко, болезненно, будто проглотила осколок. — Мы в ловушке этого городка, — сказала она. — Нет выхода. Мы… все тут застряли. Он посмотрел куда-то вдаль, туда, где туман струился над полем белыми, неподвижными волнами. — Ловушка… — повторил он, как будто пробуя это слово на вкус. — Может быть. Но эта ловушка — не место. Это боль. Твоя боль. То, что сжимает тебя сильнее любых стен. Он снова повернулся к ней. — А стены… даже самые страшные… — он коснулся её пальцев, и его ладонь дрогнула, как будто сама не имела права на тепло, — всё равно можно заставить треснуть. Если ты пойдёшь. Если продолжишь жить. Татьяна открыла рот, чтобы что-то сказать — протест, крик, просьбу остаться… Но слова застряли, оборвались и растворились в воздухе. Муж улыбнулся — почти незаметно, будто боялся, что громкий жест разрушит сон. — Если ты останешься здесь, — сказал он ласково, но твёрдо, — ты исчезнешь. А я… я не хочу, чтобы это было твоим концом. Поле вокруг них словно задрожало, очертания начали смазываться, будто мир терял фокус. Свет становился всё слабее. Он сжал её руку в последний раз. Тёпло. Уверенно. — Иди, Таня, — шепнул он. — Пожалуйста. Сон начал рассыпаться, как старые страницы, от ветра, который наконец вернулся — холодный, резкий, реальный. Она лежала неподвижно, как разбитая статуэтка, и только дыхание выдавалось неровным, срывающимся. Слезы не текли — глаза были сухими, словно она выплакала всё во сне. Но внутри… внутри что-то звенело. Тонко, натянуто, болезненно — как струна, которую кто-то тронул слишком сильно. Сон ещё держал её за запястье — тёплой, почти живой рукой мужа. Она почти чувствовала это прикосновение. Почти слышала его голос. «Иди, Таня…» Эхо этих слов катилось по груди, как горячий камень, и сердце от этого только сильнее сжималось. Она медленно повернула голову к окну — там полз серый рассвет, едва заметный, как робкое извинение. Воздух в комнате был тяжёлым, будто пропитанным влажным холодом раннего утра. Татьяна села. Движение далось ей так трудно, что она на мгновение зажмурилась, пытаясь переждать волну внезапной усталости. Казалось, сон вытянул из неё все силы, оставив хрупкую оболочку, которую легко тронуть — и она распадётся. Грудь ломило, будто там всё ещё лежал тот самый груз — воспоминание о тепле, которого больше нет. И впервые за долгое время она ощущала не просто горе — это было что-то сложнее. Тяжёлое, как мокрая глина, прилипшее к костям. Только спустя несколько минут она заметила дрожь в своих руках. Пальцы едва слушались — они то сжимались, то раскрывались, будто пытались удержать что-то невидимое. Она провела ими по лицу, но кожа была абсолютно сухой. Слёз не осталось. Она тихо выдохнула — и этот выдох вышел хриплым, царапающим. — Нельзя… — прошептала она сама себе, неясно даже что именно имела в виду: нельзя мечтать? Нельзя забывать? Или нельзя дальше так жить? Она попыталась встать. Ноги дрогнули, но держали. Мир чуть-чуть покачнулся, словно ещё не определился, стоит ли оставаться стабильным. Внутри неё жило странное чувство: смесь опустошения и какого-то мягкого, стыдного света, оставшегося после сна. Как будто слова мужа — даже в иллюзорном мире — пробили в ней маленькую дырочку, через которую мог бы просочиться воздух. Она стояла посреди комнаты, слабая, бледная, растерянная. И больше всего — одинокая. Настолько, что эта одиночность стучала в ушах, как собственный пульс. Но всё же… в этой тишине было что-то ещё. Незаметное. Едва-едва теплое. Как будто где-то глубоко внутри, под слоями боли, кто-то тихо говорил: иди, Таня… пожалуйста. И от этих слов она снова чуть не разрыдалась — но слёз всё ещё не было. Дверь тихо скрипнула — почти извиняясь за своё вторжение — и Лариса появилась в проёме. Она вошла медленно, словно боялась спугнуть что-то хрупкое, что ещё держало Татьяну на ногах. Серебристые волосы были собраны лентой, но пара прядей выбилась, обрамляя её обеспокоенное лицо. Глаза, обычно чуть устало таинственные, сейчас были широко открыты — как у человека, который уже понял: что-то не так. Татьяна повернула к ней голову; движение вышло деревянным, будто она была марионеткой, забывшей, как работать суставами. — Всё… в порядке? — осторожно спросила Лариса, подойдя ближе. Она подняла руки, будто собиралась коснуться плеч Татьяны, но в последний момент остановилась — почувствовала, что любое прикосновение сейчас может разрушить эту хрупкую тишину. Татьяна долго молчала. Слишком долго, чтобы это можно было считать нормальной паузой. Воздух вокруг них натянулся, как тонкая пленка между двумя мирами. Наконец она выдохнула — тихо, почти сухо: — Я… не знаю. Голос её сорвался, но не в слёзы — в пустоту. В то место, где эмоции уже разъедены временем. Лариса медленно кивнула. — Тебе приснилось что-то? Татьяна прикрыла глаза, и лицо её болезненно исказилось — словно память сама схватила её за горло. — Он был там… — прошептала она. — Мы сидели вместе… как раньше. И всё было так… спокойно. Так по-настоящему. А потом… Она не смогла договорить. Губы задрожали, но слёз, как и прежде, не было. Лариса сделала ещё шаг, но опять не дотронулась. — Иногда сны возвращают то, что мы не успели сказать. Или то, что хотели услышать. Это… не всегда плохо. Татьяна резко посмотрела на неё — взгляд был острым, болезненно честным. — Лариса, он сказал… что я не могу остаться с ним. Что не та это Таня, которую он любил когда-то. Она горько усмехнулась — устало, надломленно. — Представляешь? Даже во сне я… не та. Лариса медленно вдохнула. — Ты мучаешь себя. Ты пережила такое, что любой человек… — — Это не оправдание! — впервые за утро в голосе Татьяны прозвучала живая эмоция — глухая, хриплая ярость, направленная на саму себя. — Он был прав… Я стала… другой. Сломанной. В комнате стало тесно от напряжения. Казалось, даже стены наклонились ближе, прислушиваясь. Лариса всё-таки коснулась её плеча — осторожно, двумя пальцами. — Ты стала той, кого жизнь заставила стать. Это не предательство. Это… путь. Татьяна опустила взгляд в пол. — Тогда почему я так… пусто чувствую? — Потому что ты проснулась, — сказала Лариса тихо. — Как всегда. Эти слова повисли в воздухе, как истина, которую никто вслух не хотел произносить: сон — единственное место, где её боль хоть на мгновение превращалась в тепло. Лариса посмотрела на неё внимательно, мягко, почти матерински. — Хочешь, я останусь? Татьяна чуть пошатнулась. На мгновение ей показалось, что земля под ногами снова пытается уйти. Она глубоко вздохнула, словно втягивала воздух, пропитанный тяжёлыми тенями. — Останься, — прошептала она. — Я… не хочу сейчас быть одна. И Лариса кивнула, без слов. Потому что здесь, в этом городке, одиночество было куда страшнее любых чудовищ. Она присела на край кровати так осторожно, будто опасалась нарушить хрупкое равновесие, в котором держалась Татьяна. Татьяна сидела, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать изнутри то, что рвалось наружу. Лицо усталое, глаза красноватые, дыхание тихое, но неровное. Лариса осторожно повернулась к ней: — Слушай… — начала она мягко, словно подбирая каждое слово. — Я могу сделать для тебя ловец снов. Татьяна медленно подняла взгляд. — Ловец? — Да, — кивнула Лариса, убирая с лица выбившуюся прядь. — Раз уж мои талисманы от гостей работают… этот тоже должен помочь. Не панацея, конечно, но… он может задержать то, что не должно к тебе приходить. Наступила тишина. Снова та самая, густая, будто разговаривать в ней было почти неприлично. Татьяна чуть опустила плечи. — А если мне… наоборот хочется, чтобы он приходил? Эти слова прозвучали так тихо, что Лариса на мгновение усомнилась — услышала ли она их или только почувствовала. — Таня… — начала она осторожно. — Ты же понимаешь, что это… боль от того, что потеряно. Не его присутствие. Татьяна выдохнула. — Я понимаю. Но… там он был жив. Там он говорил со мной. Там… он смотрел так, как раньше. И хотя бы секунду… я снова была не одна. Лариса опустила глаза, задумчиво сжав пальцы. — Ловец снов не отнимет у тебя всё. Он лишь… защитит от того, что пытается пробраться через слабые места твоего сердца. От того, что использует чужие голоса, чужие лица. Вдова вздрогнула. — Ты думаешь… это был не он? — Я не утверждаю, — тихо сказала Лариса. — Но я знаю, что после таких потрясений разум… открывает двери, которые раньше были закрыты. А в этом городке, — она приглушила голос, — иногда через такие двери кое-кто заходит. Слова зависли в воздухе, как холодный сквозняк. Татьяна сжала руки сильнее, будто ей стало холодно. — А если… если я соглашусь на твой ловец? Лариса тихо улыбнулась — грустно, мягко, по-матерински. — Тогда я сплету его сама. Из нитей, что держат силу. Из перьев, что видели ночь. И вставлю в него символ защиты. Если что-то и попытается войти в твой сон… оно застрянет там, между прутьев круга. Татьяна молчала, всматриваясь в пол — будто искала там своё решение. Наконец она вздохнула: — Ладно… сделай. Может, и правда станет легче. Лариса нежно коснулась её руки. — Станет. Хотя бы чуть-чуть. И этого иногда достаточно, чтобы пережить ещё один день. И в эту секунду, среди угрюмых стен и серого утра, Татьяна впервые за долгое время позволила себе маленькую, еле заметную надежду. Тут Настя появилась в дверном проёме точно так же внезапно, как появляются мелкие стихийные бедствия: быстро, громко и с выражением лица «а ну-ка рассказывайте, что тут происходит». Лариса только открыла рот, чтобы сказать что-то умное и поддерживающее Татьяне, как подросток уже влез в разговор, будто её ждали. — Я пойду проведаю Алёну, — заявила Настя с невозмутимой серьёзностью, засовывая руки в карманы. — Небось с Сергеем детей делают. Татьяна от удивления едва не икнула, Лариса округлила глаза так, словно ей показали новый вид демонов, про которых она ещё не читала. — Боже, Настя! — Лариса поставила руки в боки, изображая оскорблённую древнюю мудрость. — Рановато тебе о таких вещах предполагать. Настя моргнула. — Это прикол? Мне четырнадцать. — Тем более! — почти взвыла Лариса, будто возраст Насти автоматически делал фразу ещё хуже. — Господи… — протянула Настя, закатив глаза так высоко, что казалось, она заглядывает в собственные мысли. — Я пошла, короче. Она махнула рукой — широким, ленивым жестом, в котором было всё: и подростковая усталость, и пренебрежение, и уверенность, что взрослые всё равно ничего не понимают. Развернулась на пятках и, хлопнув дверью, вышла из дома. Татьяна тихо хмыкнула. — Иногда она напоминает мне себя в молодости. — Надеюсь, в молодости ты всё же не обсуждала чужих детей, — устало сказала Лариса. — Нет, — Татьяна задумалась. — Я просто всех учила жить. Лариса прикрыла лицо ладонью: — Вот почему у меня мигрень. *** Сергей, зевая так, будто хотел вдохнуть весь воздух в комнате, тащил себя по коридору в сторону кухни. Волосы торчали во все стороны, шорты перекосились, майка смята — идеальный портрет человека, который категорически не хотел вставать, но организм всё-таки выгнал его из кровати. Он едва успел переступить порог кухни, как едва не подпрыгнул. Евгений сидел за столом неподвижно, как статуя, с идеально ровной осанкой, сложив длинные пальцы перед собой. Почти не дышит, не двигается — только чёрные кошачьи глаза смотрят, как два провала. — Блять! — выдохнул Сергей, хватаясь за грудь. — Не сиди как привидение! Предупреждай, что ты тут! Ты вообще спал? Евгений моргнул так медленно, что казалось, время притормозило. — Ночью мы бодрствуем, — спокойно сказал он, будто речь шла о чём-то совершенно будничном, например о погоде. Сергей поднял бровь, проходя мимо и наливая себе воды. — Да не то чтобы ты днём особо спишь. Вчера, например, нет. — Нам не особо необходим сон, — мягко ответил гость. — Это скорее… чтобы время быстрее проходило. Чтобы день сменился ночью. Сергей резко развернулся, опираясь на стол. — Ага. И чтобы побыстрее настало время жрать невинных людей? Евгений чуть наклонил голову, как кот, который не понимает, почему его ругают за то, что он уронил вазу. — Ну… — начал он осторожно, — если брать среднестатистического гостя — то да, примерно так это и работает. — Прекрасно, — скривился Сергей. — Спасибо, блин, за честность. — Но, — добавил Евгений, — я буду не жрать никого у тебя дома. В знак уважения. Сергей выплюнул воду обратно в стакан. — У меня теперь новая шкала доверия: не жрёт никого у меня в гостях — уже хороший знак. Евгений выдержал паузу. — Хочешь, чтобы я начал жрать? Или это была саркастическая реплика? Мне сложно… различить. Сергей взмахнул руками: — Не надо ничего начинать! Просто… давай договоримся: сиди, когда я сплю, хоть где угодно, но не так, будто у меня на кухне заседание тёмного совета. Евгений приподнял бровь. — Я постараюсь сидеть… менее угрожающе. Сергей вздохнул: — Ну хотя бы попытайся. А теперь дай мне попить чашку чая. Или я сам кого-нибудь сожру. В кухне висел тугой, дрожащий от напряжения воздух — как будто стены сами слушали, что произойдёт дальше. Сергей стоял посреди комнаты в одних шортах, лицо мрачное, помятое. Евгений — бледный, сидел за столом, сгорбившись, будто пытался спрятать свою собственную тревогу под воротником куртки. И вдруг — резкий, сухой, агрессивный стук, от которого дом словно подпрыгнул. БАМ-БАМ-БАМ! — Да ёбаный рот! — рявкнул Сергей и зажмурился, будто надеялся исчезнуть на месте. Снаружи тон, визгливый, нетерпеливый — совершенно узнаваемый: — Эй, Серёга, открывай! Я к Алёне пришла! Сергей закатил глаза так сильно, что мог рассмотреть собственный мозг. — Что б тебя, малолетка… — пробурчал он и обернулся к Евгению, который уже начал медленно сползать со стула, будто хотел слиться с полом. — Женя, быстро превращайся в Алёну! Евгений вздрогнул так, словно его ударили. — Я… я не готов! — Но не просто так «не готов», а с нарастающим ужасом, как человек, которого попросили сыграть роль на сцене перед миллионом зрителей. — Мало спал… Не в форме… и вообще… — Поебать! — отчеканил Сергей. — Соберись! Тем более сам пиздел, что сон вам не важен! БАМ-БАМ-БАМ! — Ну?! — грохнула Настя за дверью. — Дверь открывать будешь? — Да сейчас! — гаркнул Сергей, в сторону двери. — Мы тут с Алёной отлепиться друг от дружку не можем! Настя фыркнула. — Фу! Побыстрее бы. — Давай, Женя, ну! — прошипел Сергей, хватая Евгения за плечи и встряхивая, будто это могло усилить магию. Евгений вскинул руки, попытался сосредоточиться. Он встал. Пошатнулся. Выпрямился. Его плечи дрогнули, кожа бледным морем чуть-чуть начала «двигаться», будто под ней ходили волны. Лицо стало размазываться — как если бы кто-то тёр резинку по карандашному эскизу. Но вместо женской грации это выглядело так, будто бледного монстра пытались натянуть на каркас человека неправильного размера. — Так… так… — выдавил Евгений, челюсть дернулась вбок. — Я… стараюсь… — Ну быстрее, она же дверь сейчас вышибет! — торопил Сергей. Фигура Евгения дёрнулась, волосы посветлели, но неровно — одна половина головы светлела, другая оставалась прежней. Губы стали менять форму, но странно — будто их тянули плоскогубцами. Грудь приподнялась, но слегка криво, словно одна сторона забыла, что ей тоже надо меняться. Он снова качнулся, выдохнул, и часть его лица почти стала похожа на Алёну — волнистые рыжие волосы, мягкая линия скулы, но глаза… глаза остались чёрными. — Твою… — выдохнул Сергей. — Ты что, из хоррора вывалился?! Алёна так не выглядит! Евгений виновато пискнул: — Я… я… я правда не выспался… Снаружи — ещё более агрессивный стук. — СЕРЁГА! — крик Насти, уже раздражённый до предела. Сергей схватился за голову. — Всё, пиздец… Женя, просто стой там и молчи. Я сам разрулю! Евгений, всё ещё в мутирующем полутеле, жалко кивнул, одной рукой придерживая себя за лицо — которое снова начало «съезжать», теряя пропорции. И выглядел он так, будто Алёну запихали в бледное чудовище и забыли довести процесс до конца. И Сергей понял, что это будет самый опасный утренний визит Насти за всю его жизнь. Дверь распахнулась с тем самым нервным, дерганым жестом, который обычно выдают люди, готовые ко всему — кроме того, что действительно произойдёт. Сергей стоял в проёме, прижимая плечом дверь, словно надеялся, что та удержит мир от ещё одной катастрофы. На нём были только шорты, и он выглядел так, будто его выдернули из постели и одновременно из жизни. Он выдавил на лице что-то похожее на приветливость: — Какие люди… Настя сразу сузила глаза: — Чё так долго? Сергей кашлянул, почесал затылок, всем видом показывая, что ему очень надо удалить себя из реальности. — Да вот… — пробубнил он, не зная, чем продолжить. Ни фантазии, ни сил, ни одежды. Настя лишь фыркнула на его недоумение, скользнув взглядом вниз. — Ладно, забей. Я зайду. И, не дожидаясь ни «да», ни «нет», вообще ни единой, блядь, фразы, просто протиснулась мимо него плечом так уверенно, будто это не чужой дом, а её собственный сарай, куда она заходит за лопатой. У Сергея в груди всё сжалось. Он мгновенно вспомнил: Евгений сейчас стоит в комнате наполовину Алёна, наполовину финальный босс из дешёвого ужастика. «Пиздец,» — подумал он. Настя шагнула в прихожую, огляделась так, будто проверяла чистоту военно-полевого госпиталя, а затем громко, звонко, без малейшей паузы крикнула: — Алёна! Совсем про нас забыла, как мужика увидела? Из комнаты раздался подозрительный звук — что-то среднее между кашлем, рвущимся шёпотом и попыткой скрыть собственное существование. Сергей моментально побледнел. Нервная дрожь пробежала по его плечам. Он почти увидел, как Настя сейчас разворачивает угол комнаты, а там «Алёна» с чёрными провалами глаз и съезжающей челюстью. Он вскинул руку, почти как регулировщик на шоссе: — Э-э… Настюха… подожди! Там не… то есть… сейчас не лучшее время… Настя прищурилась. — В смысле? Она чё, спит? После тебя, что ли? Сергей судорожно улыбнулся, но вышло страшнее, чем у Евгения. — Ну… э… она… занята. — Чем? — Настя сделала шаг вперёд. Сергей растянул рот в паническую улыбку, руками тихо перекрывая ей путь. — Жизнью, блядь! Очень… важной… жизнью! Настя, как обычно, не поверила ни единому звуку. — Э, Серёг, чё ты орёшь? Я просто зайду и сама посмотрю. Её рука уже потянулась к двери комнаты. Сергей попытался её остановить, но Настя была быстрым, злым, шумным подростком, и он — взрослый мужик в шортах, который забыл надеть даже носки. Неравная схватка. Он выдохнул остро, сипло: — НЕ НАДО! Настя вскинула бровь. — Ты чё такой нервный? И Сергей понял, что ещё секунда — и конец. И не только ему, а и Насте, и, возможно, всему городку, если она завизжит от увиденного. Он нервно сглотнул, стоя на пути, как последняя линия обороны: — Я… просто очень… очень не хочу, чтобы ты увидела, как Алёна выглядит с утра. Он не знал, что хуже — правда или то, что сейчас должно появиться из комнаты. Но там, за дверью, стоял Евгений, который в отчаянной попытке стать Алёной сейчас, вероятно, держится одной рукой за собственное лицо, чтобы оно не сползло ей под ноги. И это знание заставило Сергея дрожать сильнее, чем двери под ударами гостей ночью. Сергей стоял позади Насти, почти приплюснутый к стене, как человек, который собирается пережить авиакатастрофу, просто надев капюшон. Пот выступил на лбу, дыхание стало коротким. Он видел, как рука Насти ложится на дверную ручку. Его сердце ухнуло вниз, будто внутренняя система безопасности решила: «Ну всё, мужик, твоя смена окончена». Настя, естественно, не заметила его ужаса. Она бросила через плечо: — Напугал ежа голой жопой. В каком состоянии я только её не видела. И толкнула дверь. Сергей зажмурился, как будто готовился поймать в лицо фонтан крови, ужаса и девичьего истерического визга одновременно. Он ожидал крика. Или возмущения. Или крика, и возмущения, и того звука, который издают люди, когда видят что-то, что должно быть человеком, но собрано впопыхах. Секунда тянулась, как резиновая жила, вот-вот готовая лопнуть. И вдруг — — Ну наконец-то! Я уж подумала, что тебя тут в заложниках держат! Сергей резко открыл глаза. Настя стояла в дверях, совершенно спокойная, руки на бёдрах. А за её плечом — «Алёна». Выглядела она… на удивление нормально. Слишком нормально. Слишком идеально нормально. Как будто Евгений скопировал не женщину, а представление о женщине в мужской голове, где всё на месте, нигде не течёт, не отвисает и не отваливается. «Алёна» сидела на кровати, чуть взъерошенная, прикрываясь пледом, совершенно органично. Слишком органично. Слишком… не по-человечески плавно, но Настя, конечно, не заметила. «Алёна» лениво потянулась и произнесла: — Я просто одевалась. Или ты хотела лицезреть меня голую? Голос был женский. Чужой. Но… убедительный. Даже интонация лёгкой усталости — как будто она действительно всю ночь что-то “делала”. Настя хмыкнула: — Забыла? Ты хвасталась своей грудью. На лице «Алёны» появилось выражение, будто Евгений в этот момент внутри себя делает запись: «Люди: хвастаться грудью = нормальное поведение?» Она моргнула и произнесла: — Оу, точно. У Сергея внутри что-то ковырнулось и упало. Он даже не понял — то ли облегчение, то ли осознание, что Евгений слишком хорошо вошёл в роль. Настя же совершенно спокойно продолжила болтать, словно не состояла в двух шагах от того, кто может случайно забыть её форму и стать чем-то с шестью локтями. Сергей же стоял слегка прихуевший сзади, всё ещё не веря, что его импровизация сработала. А «Алёна» — в лице Евгения — смотрела на Настю с выражением человека, который на ходу учится быть женщиной и пока успешно сдаёт экзамен. Настя, уже обосновавшись в комнате, будто она тут хозяйка, а Сергей — временный квартирант, скрестила руки и прищурилась на «Алёну». Вопрос прозвучал не просто любопытно — он прозвучал обвинительно, как будто речь шла о забытой кошке в подъезде. — И что, совсем нас навещать не будешь? — спросила она и для веса перечислила: — Ларису, Татьяну и меня? Сергей едва не поперхнулся воздухом. Он чувствовал, как его душа аккуратно складывает чемоданы, чтобы съебаться куда подальше от этой сцены. Алёна — то есть Евгений — слегка напряглась. На её лице отразилась растерянность, но та была слишком идеальной, будто смоделированной. Как у человека, который видел эмоции только в кино и пытается повторить. — Ну… я… эм… — моргнула слишком синхронно, почти механически. — Конечно, буду. Просто… много дел. Настя приподняла бровь: — Ага. Дел. В городе, где нихрена не происходит, кроме смерти, паники и Ларисиной странной магии. Сергей почувствовал, как его желудок делает сальто. Он хотел вмешаться, но боялся, что любое слово испортит тщательно выстроенную иллюзию Евгения. Евгений, напротив, нашёл выход: — Да, дел… эмоциональных, — уверенно кивнула. — Вот прямо с Сергеем обсуждали… жизненные вопросы. Сергей судорожно улыбнулся, как человек, которого застали голым на балконе: — Ага… жизненные… очень жизненные вопросы. Настя скрестила руки ещё крепче, оттесняя Сергея к шкафу взглядом: — И какие же жизненные вопросы у вас с Сергеем? — протянула она подозрительно, как будто собиралась допрашивать преступника. Алёна одарила её взглядом, в котором чувствовался чистый, отчаянный внутренний крик Евгения: «Я не знаю! Помоги, блядь!» После секунды мучительного молчания Алёна произнесла: — Личные. Настя покачала головой, будто поймала их за чем-то неприличным: — Ага, понятно. Взрослые тайны. Сергей услышал, как где-то внутри себя умирает маленький кусочек его психики. Настя, будто смирившись, поправила шапку и добавила: — Но ты всё равно приходи. А то Лариса уже накрутила себя, что тебя похитили. А Таня… сама понимаешь, ей сейчас тяжело. Затем она ткнула пальцем в Сергея: — И ты, мужик, если что-то с Алёной сделаешь — я тебе уши на узел завяжу. Сергей машинально кивнул, хотя хотел ответить: «Сделаю? Да я сам боюсь, что это она... он со мной что-то сделает…» Настя развернулась, как маленький генерал, и вышла, громко хлопнув дверью. Сергей выдохнул. Евгений выдохнул. И только после этого стала снова… Евгением. — Это было ужасно, — прошептал он. — Я предпочёл бы встретить десятерых моих. — Да я сам, блядь, предпочёл бы! — ответил Сергей, вытирая пот со лба. — Ты видел? Она сейчас ещё чуть-чуть — и поняла бы, что у тебя мимика как у калькулятора! Евгений отвёл глаза: — Я старался… Сергей буркнул: — Будем тренироваться. А то малолетка нас расколет быстрее, чем твои дружки. Евгений потер виски, затем медленно сполз ладонью ко лбу и прижал её так, будто хотел держать голову, чтобы она не развалилась на куски. Из его горла вырвалось какое-то хриплое, низкое «мммррх…», больше похожее на жалобу замёрзшего кота, чем на стон монстра. Сергей, сидевший напротив и пытавшийся успокоить нервы кружкой чая, вскинул бровь: — Ты чё? — спросил он с той интонацией, где тревога уже облеплена сарказмом. Евгений не убрал ладони. Только прошептал, срываясь: — Слишком долго… был в образе… Это много энергии забирает. Слишком. И в следующую секунду его ноги будто подломились. Он начал заваливаться вперёд — медленно, но неуклонно, словно выключенная лампа. Сергей, вздрогнув, метнулся к нему и подхватил под руку. — Эй, эй, эй! Ты давай не вмажься башкой в пол, тут доски старые, они тебя не выдержат, — пробормотал он, удерживая его. — Может, что-нибудь нужно? Чтобы тебе полегчало? Евгений шумно втянул воздух, вяло моргнул, будто глаза у него были из песка, и ответил сдавленным голосом: — Пожалуй… посплю. Хотя бы немного… Он тяжело опёрся на Сергея плечом и добавил почти шёпотом: — Но если не сложно… раз уж сейчас утро… собери ягод в лесу. Сергей моргнул. — Ягоды? — он вскинул руки. — Да уж, я и забыл, что помимо человечины вы и ягоды любите. Балансируете рацион, так сказать. Евгений слабо улыбнулся, но так, будто улыбка была сделана из глины, — едва двинулась. — Без разницы какие… — выдохнул он. Сергей осторожно уложил его на кровать, поправил одеяло, глядя, как Евгений быстро, почти болезненно стремительно погружается в сон. — Ну охуенно, — пробормотал он себе под нос. — Утром, блядь, собираю ягоды для монстра, который вчера чуть не умер, изображая мою покойную любовницу. Фантастика, блядь. Он вздохнул, схватил куртку с вешалки. — Всё, Женя, спи. Мужик пошёл… клубничку искать. Евгений едва слышно буркнул что-то вроде «мхмм…» — или это был просто выдох. И Сергей вышел, тихо закрыв дверь, будто боялся разбудить гранату.