«Тише, тише, ночь придёт. Имя тихо назовёт»

Прошёл месяц. Дом стоял так же, как и прежде. Люди научились говорить тише, спать чутче, улыбаться осторожнее. Шрамы затянулись — не все, не полностью, но достаточно, чтобы можно было делать вид, будто жизнь вернулась в русло. Валентин тоже делал вид. Днём он был собран, точен, почти спокоен. Он говорил ровно, принимал решения быстро, не позволял себе лишних эмоций. Никто не видел, как по ночам он с трудом закрывает глаза. Этой ночью он уснул более тяжело. И сразу провалился туда, где воздух был спертым, сырым и пропахшим страхом. Бункер. Тусклая лампа под потолком, работающая от генератора, давала болезненно-жёлтый свет. Бетонные стены покрыты трещинами. В углу — металлические стеллажи с банками, запасами воды. Запах влажной земли и металла. Они тогда ещё не знали, как защищаться. Не было талисманов. Не было уверенности. Только молитвы. И ожидание. Она стояла у металлической двери, закутанная в тёплый свитер. Свет лампы мягко касался её волос. В её глазах было упрямство, которое Валентин знал слишком хорошо. — Я скоро вернусь, дорогой, — сказала она тихо. Её голос был спокойным. Почти нежным. — А вы пока ждите. Он сделал шаг к ней. — Это опасно, я не позволю! Слова вырвались сдавленно. Он чувствовал, как внутри поднимается паника — липкая, холодная. Она подошла ближе, положила ладонь ему на грудь. — Валентин… Голос звучал ласково. Успокаивающе. — Нам нужна вода. И лекарства. Ты сам знаешь. Он знал почему на самом деле ей нужно было выйти. Но знание не делало это безопаснее. — Я пойду, — упрямо сказал он. — Ты останешься. Она покачала головой. — Если с тобой что-то случится, мы оба погибнем. Ты лучше знаешь схему вентиляции. Ты нужен здесь. Он смотрел на неё — на знакомые черты лица, на складку между бровей, которая появлялась, когда она волновалась. Он чувствовал, как внутри что-то трещит. — Хорошо, — выдавил он. — Но быстро. Она улыбнулась. Так, как улыбаются перед дорогой, из которой не уверены, что вернутся. — Быстро. Сзади раздался детский голос. — Бабушка! Валентин вздрогнул. Андрей стоял у металлической койки, маленькие пальцы сжимали одеяло. Глаза огромные, испуганные. Она обернулась к нему. — Я скоро вернусь, мой хороший. Мальчик шагнул к двери. — Я с тобой! — Нет, Андрей, стой тут! — резко сказал Валентин, перехватывая его за плечи. Ребёнок вырывался. — Бабушка! Она наклонилась, поцеловала его в лоб. — Слушай дедушку. Дверь открылась с глухим металлическим скрипом. За ней была темнота. Не просто отсутствие света. А густая, давящая пустота. Валентин до сих пор помнил этот звук — как дверь закрылась. Металл о металл. Щёлк. Он тогда стоял, прижимая к себе внука, и слушал. Минуту. Две. Пять. Сначала — тишина. Потом где-то далеко — глухой удар. Крик. Короткий. Оборванный. В бункере стало невозможно дышать. Андрей поднял на него глаза. — Дедушк? Валентин не ответил. Он знал. Но не мог признать. Не тогда. Сон сжал его грудь так, что он задыхался. Он видел, как внук рвётся к двери, как маленькие ладони бьют по металлу. — Пустите её! Пустите! Валентин держал его. Крепко. Слишком крепко. Он помнил, как спустя час всё стихло. Как они ждали до рассвета. Как он всё-таки открыл дверь. И не нашёл ничего. Ни тела. Ни крови. Только следы на земле. И тишину. Валентин дёрнулся во сне, хватая воздух. Проснулся с тихим хрипом. Комната была тёмной, но знакомой. Не бетон. Не бункер. Стены дома. Прошло столько времени... А он всё ещё слышал тот крик. И самое страшное — он до сих пор не знал, что было хуже. То, что он позволил ей уйти. Или то, что не пошёл с ней. Валентин лежал на спине, не моргая. Потолок был тёмным, с едва различимыми трещинами. За окном начинался рассвет, но свет ещё не проник в комнату. Тишина была вязкой — не мирной, а тяжёлой, как мокрое одеяло, под которым трудно дышать. Сон отпустил его, но не полностью. Он всё ещё чувствовал в руках детские плечи. Тяжелее всего было Андрею. После той ночи мальчик будто перестал быть ребёнком — и одновременно перестал быть живым по-настоящему. Сначала он просто замолчал. Сидел на койке в бункере, глядя в одну точку. Глаза большие, слишком взрослые. — Андрей, — тогда тихо говорил Валентин, присаживаясь перед ним на корточки. — Она вернётся. Слышишь? Просто задержалась. Валентин сам не мог понять, почему врал. Андрей итак всё слышал. Может не хотел ещё больше травмировать? Знал бы сам ответ на этот вопрос. Мальчик не отвечал. Только смотрел. Потом перестал есть. Валентин открывал банки с тушёнкой, разогревал воду, крошил сухари, уговаривал. — Смотри, твоя любимая, — пытался улыбаться он. — Помнишь, как бабушка ругалась, что ты слишком быстро всё съедаешь? Никакой реакции. Ложка так и оставалась нетронутой. — Андрей, — голос его срывался. — Нельзя так. Мальчик отворачивался. Потом перестал пить. Губы пересохли, кожа стала сероватой. Валентин держал кружку у его рта. — Ну хоть глоток. Ради меня. Тишина. И наконец — самое страшное. Он перестал говорить. Совсем. Даже шёпотом. Даже во сне. Валентин тогда сидел рядом с койкой, держа маленькую ладонь в своей. — Андрей, — шептал он. — Я здесь. Слышишь? Я никуда не уйду. Мальчик смотрел сквозь него. Как будто уже находился по другую сторону двери. Валентин вспоминал, как в последний вечер Андрей просто лёг. Без капризов. Без слов. Свернулся калачиком, как делал это в детстве, когда боялся грозы. Валентин сидел рядом. Гладил его по волосам. — Завтра будет лучше, — говорил он. — Обязательно будет. Утром мальчик не проснулся. Валентин закрыл глаза. В груди разлилась знакомая боль — старая, привычная, но не притуплённая временем. Он тогда не плакал. Не смог. Просто сидел рядом с маленьким телом и чувствовал, как внутри что-то окончательно ломается. Сейчас, лёжа в постели спустя столько времени, он думал о том, что никто в доме не знает об этом. Про жену. Про Андрея. Спрашивали ли его? Он не помнил. Может, кто-то осторожно касался темы. Может, он сам переводил разговор. Может, всем было достаточно того, что он умеет держаться. Он усмехнулся в темноте — горько. Да и нужно ли это кому-то? Истории о старике, который не уберёг ни жену, ни внука. О человеке, который позволил одной уйти. И не смог спасти второго. Он повернул голову к окну. Небо начинало светлеть. Вероятно, если они узнают — разочаруются. Видят в нём опору. А он — всего лишь человек, который тогда не знал, какое решение правильное. Пойти с ней? Оставить внука одного? Остаться? Он выбрал. И потерял обоих. Валентин медленно прикрыл глаза. В комнате было тихо. Но внутри него всё ещё звучал детский голос: — Дедушка… И каждый раз этот голос был последним. Утро уже вступило в свои права, но в комнате Валентина всё ещё держалась ночная тяжесть. Он сидел на краю кровати, локти упёрты в колени. За окном кто-то тихо переговаривался — дом просыпался. Жизнь продолжалась. Для него — с трудом. Смерть каждого ребёнка била по нему особенно. Не просто как трагедия. Как приговор. Он до сих пор не мог забыть племянницу Льва. Маленькое лицо, застывшее в испуге. Нелепо тонкие руки. И этот взгляд — будто спрашивающий: почему? Он тогда стоял рядом и чувствовал, как внутри снова рушится бункер. Он помнил, как Лев держался. Сдержанно. Почти бесчеловечно спокойно. А Валентин смотрел на него и видел не взрослого мужчину — видел мальчика, потерявшего ребёнка. И это било каждый раз. Даже Настя. Он ловил себя на том, что следит за ней слишком внимательно. Как она идёт. Куда смотрит. С кем разговаривает. Когда Лев учил её водить, Валентин стоял чуть в стороне, стараясь не вмешиваться. Он не позволял себе говорить это вслух, но каждый раз, когда кто-то из них рисковал, перед глазами вставал Андрей. Валентин поднялся, подошёл к окну. Сын. Мысль о нём была отдельной болью. Интересно, как он? Злится? Ненавидит? Или сходит с ума от неизвестности? Последний их разговор был криком. — Ты опять вмешиваешься! — тогда сорвался сын. — Это мой ребёнок! — Я просто хочу помочь, — отвечал Валентин, чувствуя, как растёт напряжение. — Помочь? Ты считаешь, что я сам не справлюсь? Оба говорили лишнее и не хотели уступать. Жена тогда мягко вмешалась. — Давайте просто проведём выходные вместе. Всем будет легче. Она уговорила сына отпустить Андрея к ним. Всего на выходные. Они планировали выехать за город. Отдохнуть. Порыбачить. Дать мальчику передышку от школы и родительских ссор. Валентин помнил, как Андрей радостно собирал рюкзак. — Дедушка, а мы точно будем спать в палатке? Он тогда улыбался. — Если ты не испугаешься. — Я не боюсь! Валентин закрыл глаза. Они не добрались до отдыха. Они попали сюда. И с тех пор для сына он — человек, который исчез вместе с его ребёнком. Он даже не знает, жив ли отец. Не знает, что произошло. Может, думает, что они просто пропали. Или что Валентин виноват. И он был бы прав. — Это я должен был настоять, — прошептал Валентин в пустую комнату. — Я должен был вернуть его домой. Он прислонился лбом к стеклу. Холод помогал держаться. Если сын злится — это легче. Злость — живая. Гораздо страшнее, если он просто надеется. Ждёт звонка. Сообщения. Объяснения. Которого нет. Смерть детей бьёт по нему так сильно, потому что каждый раз он видит одно и то же. Он не успел. Не убёг. И сколько бы времени ни прошло, сколько бы он ни держался, внутри остаётся одна мысль: Он отец, который потерял сына. И дед, который не сумел защитить внука. И это не исправить. Жизнь продолжалась, как будто имела право. Валентин смотрел в одну точку — на узор в деревянной поверхности, но видел совсем другое. Луку. Иногда он ловил себя на мысли, что Лука похож на его сына. И каждый раз эта мысль приходила внезапно, как удар под дых. То ли в линии подбородка. А может, как тот упрямо сжимает губы, когда не согласен. Как отводит взгляд, если не хочет показывать слабость. Валентин так и не понял — внешне ли. Или характером. А может, и тем и другим. Он видел, как Лука спорит, как бросает короткие фразы, будто защищаясь заранее. И в этих интонациях звучало что-то знакомое. Слишком знакомое. Но это был Лука нынешний — настороженный, отстранённый. А в памяти Валентина жил другой образ. Его сын — до последней ссоры. Когда они ещё могли сидеть за одним столом и разговаривать часами. — Пап, ты опять начинаешь, — смеялся тогда сын, качая головой. — Ну не всё в жизни решается твоим способом. — А каким тогда? — ворчал Валентин. — Ждать, пока само рассосётся? — Иногда да. И в этих словах не было злости. Только лёгкое противостояние двух характеров. Потом всё стало иначе. Сын стал приезжать всё реже. Сначала — каждую неделю. Потом — раз в месяц. Потом — только по просьбе матери. — Заедем к бабушке, — говорил он Андрею. — Ненадолго. Валентин видел это. Чувствовал. Но делал вид, что не замечает. Он пытался начать разговор. — Как работа? — Нормально. — А вы как? — Всё в порядке. Коротко. Сдержанно. Без прежнего тепла. Однажды, когда Андрей убежал во двор, Валентин попытался остановить сына у двери. — Слушай, я не хотел… — Пап, — перебил тот устало. — Давай не сейчас. — А когда? Сын посмотрел на него — долго. В этом взгляде было больше разочарования, чем злости. — Не знаю. И ушёл. С тех пор потом так и не наступило. Иногда, глядя на Луку, он почти физически ощущал, как внутри поднимается желание сказать: Не повторяй моих ошибок. Но язык не поворачивался. Потому что кому он это говорит? Чужому мальчику? Или своему сыну — через него? Он опустил голову. В груди снова стало тесно. Ему так хотелось бы извиниться. Не оправдаться. Просто сказать: — Прости меня. Я не всегда был прав. Я боялся за тебя. И этим всё испортил. Он представлял этот разговор десятки раз. Сын стоит напротив. Молчит. — Я не хотел тебя ломать, — говорит Валентин. — Я просто не знал, как иначе быть отцом. И в ответ — тишина. Или, может быть: — Поздно. Он не знал, что страшнее. Что сын злится. Или что ему уже всё равно. Если бы он тогда меньше давил. Меньше настаивал, требовал. Может быть, сын приезжал бы не ради матери. А ради него. И, возможно, сейчас где-то ждал бы его возвращения — не с обидой. А с надеждой. Валентин прикрыл глаза. — Прости меня, — прошептал он в пустоту. Но ответить было некому. *** Свет ещё не заполнил комнату полностью — он лежал тонкой полосой на полу, на спинке стула, на краю кровати. Воздух был тёплым, густым от ночного тепла и чужого дыхания. Сергей проснулся не сразу. Сначала — ощущение. Чьё-то тепло у груди. Тяжесть руки на талии. Тихое, ровное дыхание у шеи. Он открыл глаза медленно, будто боялся спугнуть реальность. Евгений спал, уткнувшись лицом в его плечо. Его пальцы всё ещё держали ткань Сергеевой рубашки — словно даже во сне он не был готов отпустить. Сергей лежал неподвижно. Тело ощущалось иначе. Ночь оставила в нём след — усталость, лёгкую ломоту в мышцах, но и странное спокойствие. Глубокое. Тёплое. Такое, какого он не чувствовал давно. Он вдохнул. Кожа пахла Евгением — чем-то знакомым, чуть металлическим от пота, и одновременно мягким, домашним. Сердце билось ровно. Но под этим спокойствием шевелилось другое. Страх. Не за ночь. За то, что будет, когда они окончательно проснутся. Сергей осторожно повернул голову. Свет коснулся лица Евгения, подчёркивая усталые тени под глазами. Он выглядел моложе во ссне. И, к его удивлению, с совершенно нормальным видом. Сергей едва заметно улыбнулся. — Ну и как ты умудряешься быть таким серьёзным днём и таким… — он не договорил, только выдохнул. В груди щемило. Ночью всё было проще. Ночью можно было не думать о доме, о прошлом, о криках, о том, что каждый из них потерял. Сергей провёл пальцами по его спине — осторожно, чтобы не разбудить. Почувствовал под ладонью тепло, движение дыхания. Он вдруг осознал, насколько давно не просыпался вот так. Не с тяжестью пустоты рядом. А с человеком. И от этой мысли стало больно. Потому что счастье, каким бы маленьким оно ни было, здесь всегда казалось временным. Хрупким. Как стекло. Евгений слегка пошевелился, нахмурился во сне, пальцы его сжались крепче. Сергей тихо прошептал: — Тише, я никуда не делся. Слова вырвались сами. Он замер. Почему именно это? Почему именно страх исчезновения? Он закрыл глаза на секунду. Потому что здесь все исчезают. Слишком часто. Он осторожно поцеловал Евгения в волосы — коротко, почти невесомо. В груди одновременно было тепло и тревожно. Как будто утро — не начало. А отсчёт. И всё же, несмотря на страх, на память о потерях, на тревогу за тех, кто спит за стенами — Сергей впервые за долгое время позволил себе просто лежать. Не убегать от мысли. Не прятаться за шуткой. Просто чувствовать чужое тепло. И это было почти страшнее всего остального. Сергей проснулся окончательно от тупой, привычной боли. Он дёрнулся — инстинктивно, пытаясь вытянуться, потянуться, ощутить обе ноги. И в ту же секунду из груди вырвалось: — Сука, на секунду забыл, что ноги нет. Слова прозвучали хрипло, громче, чем следовало. Сергей ощутил, как внутри всё опускается — не от боли, а от вины. Евгению было необходимо спать днём. Только тогда он действительно отдыхал. Днём, под мягким светом, он наконец проваливался в глубокий сон. И сейчас он спал. Сергей медленно выдохнул сквозь зубы, стараясь заглушить стон. Боль пульсировала в культе — фантомная, жестокая. Нога, которой не было, горела, сводилась судорогой, будто её скручивали невидимые пальцы. Он осторожно приподнялся на локте. Одеяло сползло. Пустота под тканью всегда выглядела одинаково — и каждый раз иначе. Он не смотрел вниз. Он знал. — Твою же, — прошептал он едва слышно, уже почти беззвучно. Евгений пошевелился, но не проснулся. Сергей замер, задержал дыхание. Сердце стучало быстрее — не от боли, от страха разбудить. Он осторожно перевернулся на бок, лицом к Евгению. Боль от этого движения прокатилась по телу, но он выдержал. — Тише, — пробормотал он самому себе. — Терпи. Он осторожно положил ладонь на плечо Евгения, не для того, чтобы разбудить — чтобы убедиться, что тот рядом. Сергей закрыл глаза. Иногда ему казалось, что боль в отсутствующей ноге — это наказание. За то, что выжил. Он запомнил тот день слишком отчётливо. И не забудет никогда. Металл. Кровь. И мгновение, когда он понял, что что-то изменилось навсегда. Он тогда тоже сказал: — Ничего, отрастёт. И даже рассмеялся. Потому что иначе — никак. Но по ночам он чувствовал, как отсутствующая ступня будто касается пола. Будто он может встать. Сделать шаг. А потом — пустота. Сергей тихо, почти беззвучно зашипел от новой волны боли. — Ну давай, — шептал он сквозь зубы. — Давай, жги. Мне не привыкать. Он перевёл взгляд на лицо Евгения. Тот спал глубоко. Сергей осторожно коснулся губами его виска — лёгкое, почти незаметное прикосновение. — Спи, — прошептал он. — Хоть кто-то из нас должен. Боль не уходила. Но он лежал неподвижно. Терпел. Потому что страх разбудить того, кто наконец-то нашёл покой, был сильнее страха собственной боли. И в этой тихой, напряжённой комнате, наполненной дыханием и невысказанными потерями, Сергей впервые понял: он готов терпеть сколько угодно, лишь бы рядом кто-то продолжал спать спокойно. Месяц. Целый месяц — без новых потерь. Без криков по ночам, крови на полу, спешных перевязок и судорожных попыток успеть. Фантомная боль постепенно отступала, оставляя после себя тупую тяжесть. Месяц. Для обычных людей это немного. Для них — почти подозрительно много. Он хмыкнул едва слышно. — Ну да, конечно, — прошептал он в потолок. — Мы же заслужили передышку. По расписанию. Городок никогда ничего не делал просто так. Если было тихо — значит, что-то зрело. Как гроза. Сначала воздух становится неподвижным. Птицы замолкают. А потом — бьёт. Они уже почти потеряли Татьяну. Сергей помнил, как её тащили — бледную, едва дышащую. Как у всех тряслись руки. Тимофей. Лев. И он сам. Он машинально опустил взгляд на то место под одеялом, где должна была быть нога. — Ну, спасибо, что не всё сразу, — пробормотал он. — Хотя, может, у вас там скидки накопительные? Евгений тихо хмыкнул во сне, будто услышал. Сергей перевёл на него взгляд. — А ты чего? — прошептал он. — Тебе смешно? Евгений, конечно, не ответил. Он спал, слегка нахмурившись, будто видел что-то странное. Сергей прищурился. Интересно. Что видят гости во сне? Он долго крутил это слово в голове — гости. Они сами были гостями. В этом городке. Чужой логике. В чужой игре. — Интересно, — прошептал он тихо, — вам тоже снится эта чушь? Или у вас там спецпрограмма? Добро пожаловать, дорогой гость, сегодня вы будете убивать красиво? Он представил это и фыркнул. — Хотя нет, слишком честно. Евгений снова едва заметно пошевелился. Сергей осторожно коснулся его плеча. Месяц без потерь — это не победа. Это пауза. И Сергей чувствовал её кожей. Спокойно. Даже Настя стала смеяться чаще. Лев — чуть дольше смотреть в окна, а не в пол. Валентин — меньше вздрагивать от каждого шороха. Это и пугало. — Что ещё? — прошептал Сергей, глядя в потолок. — Вселенная, ты уже забрала у меня всё. Жену. Ногу Что дальше? Ответа, разумеется, не было. Только тишина. Такая плотная, что казалось — её можно потрогать. Он представил, как городок где-то там, за стенами, наблюдает. Ждёт. Собирает что-то новое. И от этой мысли по позвоночнику прошёл холод. Сергей усмехнулся — тихо, почти ласково. — Ну давайте, — прошептал он. — Только предупреждаю: у меня уже одна нога минус. Вторую не отдам. Мне и так неудобно убегать. Юмор был единственным способом не дать страху разрастись. Потому что если серьёзно задуматься — можно сойти с ума. Он снова посмотрел на Евгения. — А ты спи, — пробормотал он мягко. — Вдруг сегодня во сне хотя бы без сюрпризов. Сергей закрыл глаза, но не для сна. Он просто прислушивался. Он уже почти привык к тишине — к её вязкости, скрытой угрозе, — когда рядом раздался сонный, чуть хрипловатый голос: — Я не смогу спать, если ты продолжишь бубнить что-то. Евгений не открыл глаз. Даже не пошевелился. Только губы дрогнули, выдавая, что он уже давно не спит так глубоко, как Сергей надеялся. Сергей замер. Потом медленно повернул голову. — Подслушивал, что ли? — прошептал он с возмущённой интонацией. — Шпион хренов. Евгений тихо выдохнул — почти смешок. — Ты разговариваешь с потолком так, будто он тебе должен денег. — Он мне должен ногу, — буркнул Сергей. — Хотя бы в рассрочку. Евгений наконец открыл глаза. В них ещё держалась сонная мутность, но где-то глубже пряталась тревога — та, что не отпускала его даже в минуты покоя. — Болит? — спросил он тихо. Сергей на секунду задумался, стоит ли снова отшучиваться. Конечно стоит. — Нет, я просто тренирую актёрское мастерство. Вдруг нас тут когда-нибудь будут снимать в фильме ужасов. Я уже готов. «Человек без ноги и с плохим характером». Евгений внимательно смотрел на него. Слишком внимательно. Сергей вздохнул. — Да. Болит, — признался он уже тише. — Но не критично. Жить можно. Бегать — не очень. — Ты и раньше не бегал, — сухо заметил Евгений. — О, да ты проснулся окончательно. Пошли оскорбления. Евгений слегка приподнялся на локте, его рука скользнула по груди Сергея — не интимно, не требовательно, а проверяюще. Жив ли. Здесь ли. Сергей уловил это движение и вдруг перестал улыбаться. В комнате снова повисла тишина. Месяц без потерь. Слишком ровно. Евгений посмотрел на него пристально. — Ты думаешь об этом? — О чём? — Сергей изобразил невинность. — О том, что потолок подозрительно молчит? — О том, что всё слишком спокойно. Сергей вздохнул. — Ну а что, по-твоему? У нас тут курорт? «Добро пожаловать, дорогие гости, сегодня без жертв, наслаждайтесь». Евгений нахмурился. — Мне не нравится, когда ты шутишь вот так. — А мне не нравится, когда городок молчит, — тихо ответил Сергей. Он посмотрел в сторону окна. — Мы почти потеряли Таню. Тимофея. Льва. — Он помолчал. — Меня, кстати, тоже можно в список. — Я помню, — жёстко сказал Евгений. В его голосе что-то дрогнуло. Сергей повернулся к нему. — Эй, — мягче. — Я живой. Почти комплектный. Даже гарантия ещё действует. Евгений не улыбнулся. — Ты тогда истекал кровью у меня на глазах. Сергей отвёл взгляд. На секунду в комнате стало холоднее. Он помнил. Помнил, как лицо Евгения стало почти бесцветным. Как тот шептал что-то бессвязное, прижимая ладонь к ране. — Ну, — попытался он снова пошутить, но голос вышел тише, — зато теперь тебе не нужно спорить, кто бежит за дровами. Евгений резко втянул воздух. — Хватит. Сергей замолчал. Он увидел в его глазах страх. Настоящий. И это вдруг стало тяжелее любой фантомной боли. — Прости, — тихо сказал Сергей. — Просто если перестану смеяться, начну думать. — И что? — И тогда мне станет по-настоящему страшно. Евгений медленно лег обратно, притянул его ближе — осторожно, чтобы не задеть больное место. — Мне уже страшно, — признался он едва слышно. Сергей замер. Шутки исчезли. Осталась только тёплая рука на его спине и чужое дыхание у шеи. — Месяц, — прошептал он. — Целый месяц без похорон. Это подозрительно. — Не говори так. — А как говорить? — он попытался улыбнуться. — «Давайте расслабимся»? Мы в этом месте расслабляемся только перед тем, как нас кусают. Евгений уткнулся лбом в его плечо. — Я не хочу никого больше терять. Сергей прикрыл глаза. Он тоже. Он устал терять. Людей. Части себя. Будущее. — Тогда будем держаться, — сказал он тихо. — Ты спи. Я побуду тревожным сторожевым псом. Только без ноги. Но лаять умею. На этот раз Евгений всё-таки усмехнулся — коротко, с болью. — Спи уже, — пробормотал он. — Только если ты перестанешь шпионить за моими мыслями. — Ты слишком громко думаешь. Сергей осторожно поцеловал его в висок. — Ладно. Молчу. Но даже когда они закрыли глаза, тишина в комнате оставалась настороженной. И никто из них по-настоящему не верил, что этот месяц — случайность. Сергей сам не заметил, как провалился обратно в сон. Не в мягкий, не в тёплый — в тяжёлый, как густая тьма без формы. Он не видел сна. И вдруг — голос. Чужой. Низкий. Спокойный. — Я ведь говорил, что если зайдёте слишком далеко, я приму меры? Сергей не видел, кто говорит. Он вообще ничего не видел. Но звук будто был рядом. Как будто говорящий стоял за его спиной. И он не мог обернуться. Потому что у него не было тела. Только слух. Только сознание. — Вы не слушаете, — продолжил голос почти с укоризной. — А я предупреждал. Тишина на секунду. А потом — Влажный, рвущий звук. Как если бы ткань разодрали. Но это была не ткань. Это была плоть. Хрип. Клокочущий. Захлёбывающийся. Будто кому-то разрывали глотку. Сергей попытался закричать. Не смог. Он не видел, кто это. Не видел лиц. И это было хуже всего. Не знать. Не понимать, кого сейчас убивают. Ещё один звук. Хруст. Сдавленный крик — короткий, оборванный. Что-то вырвали. С мясом. С влажным, тяжёлым звуком, от которого внутри всё свело. — Нет, — попытался он сказать. Но голос не подчинялся. — Вы сами довели, — спокойно произнёс тот же голос. — Я терпел. Я давал вам время. Ещё один крик. Женский? Мужской? Сергей не мог различить. Кровь. Он её не видел. Но он слышал её. Как она льётся. Как брызжет. Шлёп. Шлёп. — Нет! — наконец вырвалось у него, но звук утонул в темноте. Он метался в пустоте, не имея ни рук, ни ног. Снова этот голос: — Я предупреждал. И вдруг — Пронзительный, отчаянный крик. — НЕТ! Детский. Тонкий. Разрывающий. Сергей замер. Этот голос он узнал мгновенно. Сердце ударило так, что, казалось, сейчас разорвёт грудную клетку. — Настя!? — его собственный крик прорвал тьму. В ответ — всхлип. — Пожалуйста! Нет! И звук, будто кого-то дёрнули за волосы. Тяжёлое дыхание. Чужое. Холодное. — Ничего ты не исправишь, — тихо произнёс голос, почти ласково. Сергей рванулся вперёд. В пустоту. Тьма вдруг дрогнула. На секунду ему показалось, что он видит силуэт — маленький, хрупкий. И над ним — что-то огромное. Не человек. Что-то с неестественно длинными руками. И кровь. Слишком много крови. — НЕ ТРОГАЙ ЕЁ! — закричал Сергей. И в этот момент он почувствовал боль. Не фантомную. Настоящую. Будто что-то вонзилось в грудь. Он захрипел. Тьма рассыпалась. Он резко проснулся, захлёбываясь воздухом. Комната. Свет. Евгений рядом, резко приподнимающийся. — Сергей! Что случилось?! Сергей дрожал. В груди колотилось. — Настя, — выдохнул он хрипло. — Я слышал её. Он огляделся. Ничего. Но ощущение крови — звук разрываемой плоти — всё ещё стояли в ушах. И страшнее всего было не то, что он слышал. А то, что он так и не увидел, с кем это происходило. Потому что неизвестность всегда хуже зрелища. А голос в темноте звучал слишком уверенно. Слишком реально. Сергей всё ещё тяжело дышал. Грудь вздымалась рвано, будто он только что бежал — на двух ногах, насколько бы иронично это не звучало. Пот стекал по вискам, пальцы дрожали. В ушах ещё звенели те звуки — рвущаяся плоть, клокочущий хрип, детский крик. — Настя, — выдохнул он снова, будто боялся, что если замолчит, голос исчезнет окончательно. Евгений сидел рядом, уже полностью проснувшийся. Сон с него слетел мгновенно. Лицо стало жёстким, сосредоточенным. Он держал Сергея за плечи — крепко, но не грубо. — Тише. Это сон. — Это был не просто сон! — Сергей дёрнулся. — Я слышал её. Я клянусь, Жень! Я слышал, как ей… как… Он сглотнул. Горло будто сжало чьей-то холодной рукой. Евгений внимательно смотрел на него. И в этом взгляде была не только тревога. Было узнавание. — Что ты видел? — тихо спросил он. — Ничего! — почти зло ответил Сергей. — В том-то и дело! Я ничего не видел! Только голос. И как кому-то глотку… — он сжал зубы. — И ещё как будто что-то вырвали. С мясом. Я слышал, как кровь… Он замолчал. Евгений отвёл взгляд на секунду. — Это нехорошо, — сказал он наконец. Сергей нервно усмехнулся. — Да ну? Правда? А я думал, это милый терапевтический сон. — Сергей. В его голосе было что-то, от чего по спине прошёл холод. — О чём ты? — насторожился Сергей. — Кого я видел? Евгений медлил. Слишком долго. — Жень. — Ты не видел его лица? — тихо спросил тот. — Нет! Я же сказал — я вообще ничего не видел! Только ощущал. И голос. — Он говорил спокойно? Сергей замер. — Да. — Почти холодно? — Да. Евгений побледнел. Сергей это заметил. — Не тяни. Евгений вдохнул медленно, будто решаясь. — Бледный гость. Слова упали в воздух тяжело. Сергей замолчал. — Что? — выдохнул он. — Ты не видел его, потому что он не всегда позволяет себя видеть, — продолжил Евгений тихо. — Он появляется, когда кто-то заходит слишком далеко. Или когда городок решает, что пора напомнить правила. Сергей усмехнулся, но смех вышел ломким. — Отлично. У нас ещё и администратор появился. — Это не смешно. — Я и не смеюсь. Евгений смотрел в пустоту, будто вспоминал. — Его называют бледным, потому что он почти бесцветный. Как вымытая кость. Лицо — без выражения. Глаза… — он замолчал. — Что глаза? — тихо спросил Сергей. — Как у мертвеца, который ещё не понял, что умер. По коже Сергея пробежал холод. — И он что? Разрывает людям глотки за нарушение дисциплины? — Он не просто убивает, — тихо ответил Евгений. — Он демонстрирует. Сергей почувствовал, как внутри поднимается тошнота. — Это предупреждение? — Возможно. — Кому? Евгений посмотрел на него. — Всем. Сергей провёл ладонью по лицу. — Он сказал, что предупреждал, — прошептал он. — Что если зайдём слишком далеко — примет меры. Евгений медленно кивнул. — Значит, кто-то зашёл. — Или мы собираемся зайти, — мрачно добавил Сергей. Он попытался встать — резкое движение отдалось болью, но он не обратил внимания. — Нет, — сказал Евгений, удерживая его. — Сейчас не нужно паниковать. — А когда нужно?! Когда он реально придёт и начнёт демонстрировать? Евгений сжал его руку. — Это мог быть просто способ напугать. — С криком Насти? — голос Сергея сорвался. — Ты думаешь, я перепутал? Евгений молчал. И это молчание было хуже ответа. Сергей тяжело сглотнул. — Если это предупреждение, — тихо сказал он. — Значит, он уже рядом. Сергей сел на краю кровати. В глазах — злость, за которой прятался страх. Настоящий. Животный. — Кто он, блять, вообще такой? — выдохнул он сквозь зубы. Евгений не отводил взгляда, но и не отвечал сразу. Его лицо стало каменным, слишком спокойным. — Прости. Не могу сказать. Сергей моргнул. — Чего? — Я не могу. — Ну ахуеть, Женя, — нервно усмехнулся Сергей. — Я уж подумал, что мы достаточно близки. В голосе была колкость. Но под ней — обида. Евгений чуть заметно вздрогнул. — Прости. Я правда не могу. Сергей резко встал, опираясь на одну ногу и костыль, что стоял у кровати. Движение вышло неловким, злым. — Ладно, насрать! — он замахал рукой, будто отгонял назойливую муху. — Секреты, тайны, древние протоколы гостеприимства, всё понимаю. Хотя бы можешь предположить, кто из нас зайшёл слишком далеко, чтобы разозлить этого мудака? Евгений молчал. Секунда. Две. Три. Он не отвёл взгляд. Но и не ответил. Сергей медленно перестал дышать. — Женя, твою же мать, — тише. Молчание. И это молчание сказало больше любых слов. Сергей почувствовал, как в груди что-то холодеет. — Я, кажется, понимаю, — прошептал он. Евгений опустил глаза. *** Во дворе было солнечно. Лев стоял на коленях в земле, вырывая сорняки у забора. Руки были в грязи, ногти чёрные, спина ноющая — но это была нормальная, земная боль. Почти приятная. Ностальгическая. Как в те времена, когда он помогал бабушке или деду в деревне. Из кухни доносился звон посуды. Татьяна готовила. Иногда она выглядывала в окно, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Всё было нормально. Рана на щеке заживала. Повязку он уже менял реже. Боль стала глухой, отдалённой. Он выдёрнул очередной корень с влажным хрустом. И замер. В голове снова зазвучало. Тихо, едва различимо. Колыбельная. Он нахмурился. Мелодия была простой. Медленной. Тягучей. И голос. Его голос. Лев выпрямился, будто кто-то окликнул его по имени. — Что за, — пробормотал он. Он оглянулся. Двор пуст. Только ветер колышет бельё на верёвке. Колыбельная не прекращалась. Она звучала внутри. Не громко. Но настойчиво. Словно кто-то поставил её на повтор. И самое страшное — Он знал её. Каждый перелив, интонацию. Как будто пел её сотни раз. Но он не помнил, чтобы когда-либо вообще пел колыбельные. Даже своей племяннице. Лев в целом никогда не мог подумать, что способен петь колыбельные, ведь всю свою жизнь увлекался металлом и роком. — Хватит, — тихо сказал он, прижимая ладонь к виску. Мелодия стала чуть громче. И вдруг к ней добавился второй слой. Почти неслышный. Будто под основной песней кто-то шепчет. Слова неразборчивы. Но тон — ласковый. Холодный. Лев поднялся, земля осыпалась с колен. — Таня! — крикнул он. Из окна выглянула Татьяна. — Что? — Ты слышишь что-нибудь? Она прислушалась. Тишина. — Нет. А что? Он хотел ответить — “колыбельную”. Но слова застряли. Потому что в этот момент мелодия изменилась. На долю секунды она стала ниже. И в ней проскользнула фальшь. Как если бы голосу перерезали горло. Лев побледнел. — Ничего, — хрипло сказал он. — Показалось. Татьяна ещё секунду смотрела на него, потом скрылась. А Лев стоял посреди двора, чувствуя, как под кожей разрастается холод. Колыбельная продолжала звучать. Его голос. Но не его. Как такое возможно? И в какой-то момент ему показалось, что он слышит в паузах тихий, почти довольный вдох. Словно кто-то слушает вместе с ним. На кухне пахло тёплым тестом и травяным чаем. Сковорода тихо потрескивала, за окном мягко шуршал ветер — обычный, почти мирный день. Но Татьяна уже несколько минут не двигалась. Она стояла у окна, вытирая руки полотенцем, и смотрела на Льва. Он работал во дворе — размеренно, методично выдёргивал сорняки, складывал их в ведро. Движения были чёткими. Ни одного лишнего жеста. Ни одного взгляда в сторону дома. Слишком сосредоточен. Он и раньше был хмурым. Закрытым. Тяжёлым в мыслях. Но за последние месяцы в нём появилось что-то мягче. Во время их отношений он начал понемногу раскрываться — сначала неловко, почти раздражённо, потом осторожнее, теплее. Он научился улыбаться не только уголком губ. Иногда — даже смеяться. Но сейчас… Сейчас в нём снова что-то схлопывалось. И это пугало её больше, чем если бы он кричал. Она слишком хорошо знала этот процесс. Её муж тоже когда-то стал таким. Сначала — просто задумчивым. Потом — отстранённым. Затем — молчаливым до боли. Она тогда думала: Пройдёт. Думала: Он взрослый, разберётся. Она не вмешалась. Достаточно проявлять любовь и тепло, не так ли? И однажды он перестал быть тем человеком, которого она знала. А потом — и вовсе перестал быть. Татьяна медленно выдохнула и сняла фартук. Нет. На этот раз она не будет просто смотреть из окна. Она вышла во двор. Солнечный свет коснулся её плеч, ветер тронул волосы. Лев стоял спиной к ней, сжав в руке пучок сорняков так сильно, что корни трещали. — Лев, — тихо позвала она. Он вздрогнул. Обернулся. На лице — обычное выражение. Почти спокойное. Но глаза... в них было что-то далёкое. — М-м? — отозвался он. Она подошла ближе, остановилась в нескольких шагах. Не слишком близко — чтобы не спугнуть. — Ты точно в порядке? Вопрос прозвучал мягко. Не обвиняюще. Просто с тревогой. Лев на секунду отвёл взгляд. — Конечно, — коротко ответил он. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что ты последние дни будто не здесь. Он хмыкнул, попытался улыбнуться. — Я во дворе. Очень даже здесь. Она подошла ещё ближе. Теперь между ними было всего полшага. — Не так, — тихо сказала она. — Ты будто уходишь куда-то. Внутрь себя. Лев замер. Его пальцы всё ещё сжимали сорняки. Он не заметил, как зелёные стебли сломались под давлением. — Просто устал, — выдохнул он. — Ничего серьёзного. Она долго смотрела на него. И в этом взгляде было не давление — а память. — Он тоже так говорил, — тихо сказала она. Лев поднял на неё глаза. — Кто? — Миша. Между ними повисло это имя. Лев осторожно разжал пальцы. Обрывки травы упали на землю. — Я не схожу с ума, — чуть жёстче, чем хотел, сказал он. Татьяна покачала головой. — Я и не говорю, что сходишь. Я говорю, не закрывайся от меня. В её голосе дрогнула просьба. Страх потери. Ещё одной. Она шагнула ближе и осторожно коснулась его руки — грязной, шершавой, тёплой. — Если тебя что-то тревожит, скажи. Даже если это глупо или звучит странно. Лев долго молчал. Внутри него всё ещё звучала та странная, тягучая мелодия. Колыбельная. Его голос. Нет, не его. Он посмотрел на Татьяну. На её уставшие, но живые глаза. На морщинку между бровей, которая появлялась, когда она волновалась. — Я просто, — начал он и замолчал. Слова казались нелепыми. “У меня в голове играет песня, которую я не знаю.” Звучит безумно. Он вздохнул. — Иногда мне кажется, что я что-то забываю, — сказал он наконец. — Что-то важное. И оно пытается вернуться. Татьяна не отдёрнула руку. Не усмехнулась. — Это пугает? Он кивнул. Честно. Без бравады. Она шагнула ещё ближе и обняла его. Просто обняла. Он замер сначала — по старой привычке. Потом медленно, неловко обнял в ответ. Её лоб коснулся его груди. — Я здесь, — тихо сказала она. — И если ты начнёшь тонуть — я замечу. Обещаю. Он прикрыл глаза. В груди что-то болезненно сжалось. — Я не хочу, чтобы ты снова кого-то теряла, — прошептал он. Она слабо улыбнулась. — Тогда не уходи молча. Он осторожно коснулся губами её волос. Нежно. Почти несмело. — Постараюсь, — сказал он. И на несколько секунд колыбельная в его голове стихла. Татьяна не отстранялась. Она чувствовала под ладонями его напряжение — скрытое, глубокое, как подземная трещина. Лев держал её осторожно, будто боялся сжать слишком сильно и причинить боль. И всё же в его объятиях было отчаянное желание удержать. Не её — момент. Она медленно подняла руку к его лицу. К щеке. К той самой, где ещё тянулась неровная полоса заживающей раны. Кожа там была грубее, чуть тёплая, слегка припухшая. Её пальцы коснулись шрама мягко, почти благоговейно. Лев едва заметно вздрогнул — не от боли, а от прикосновения. — Обещаешь? — тихо спросила она. В её голосе не было упрёка. Только страх. Страх снова смотреть, как человек, которого она любит, медленно уходит внутрь себя — туда, где она уже однажды не смогла его догнать. Лев смотрел на неё сверху вниз. Солнечный свет ложился на её волосы, делая их почти золотыми. В глазах — тревога и упрямая нежность. Он накрыл её руку своей ладонью, прижимая к щеке. — Обещаю, — сказал он тихо. Не громко, ни капли пафоса в голосе. Но так, будто каждое слово имело вес. Она внимательно вглядывалась в его лицо, словно пыталась прочитать, нет ли там тени сомнения. — Не закрываться? — уточнила она почти шёпотом. — Не закрываться, — повторил он. Его большой палец медленно провёл по её запястью. Нервно. Почти незаметно. Она приблизилась ещё немного. Теперь между ними не осталось воздуха. Только тепло и дыхание. Лев опустил лоб к её лбу. Они замерли так на секунду. Он чувствовал, как бьётся её сердце. Она — как неровно дышит он. — Мне страшно, — призналась она едва слышно. Он закрыл глаза. — Мне тоже. В этом «тоже» было больше, чем страх за себя. Страх снова не успеть. Не заметить, удержать. Татьяна чуть приподнялась на носках. И коснулась его губ. Поцелуй был сначала осторожным. Почти вопросительным. Как будто они оба проверяли — можно ли. Можно ли снова быть близкими, когда вокруг так много потерь. Лев ответил медленно. Его губы были тёплыми, немного шершавыми. Он не торопился, будто боялся разрушить хрупкость момента. Её пальцы всё ещё лежали на его щеке, аккуратно обходя край раны. Он почувствовал, как она бережно избегает больного места — и от этой заботы внутри что-то болезненно потеплело. Поцелуй углубился. Не страстно — но глубже. С отчаянной нежностью. С желанием убедиться, что они оба здесь. Лев осторожно обнял её крепче, ладонь скользнула к её пояснице. Она выдохнула ему в губы — тихо, дрожаще. И на мгновение мир стал меньше. Только двор, их дыхание и тепло. Когда они оторвались друг от друга, лбы всё ещё соприкасались. — Я не дам тебе исчезнуть, — прошептала она. Он едва заметно улыбнулся. — Тогда и ты не смей. Она тихо рассмеялась сквозь остатки тревоги. И в этот момент колыбельная в его голове снова едва заметно шевельнулась. Но теперь — тише. Словно отступая. И Лев решил, что если держать её вот так — Он справится. Их лбы всё ещё соприкасались. Дыхание постепенно выравнивалось. Их маленький мирок ещё держался до тёплого солнечного света, их рук, едва уловимого запаха травы и муки, что остался на её пальцах. И именно в этот момент Татьяна, сама не понимая почему, открыла глаза. И посмотрела в сторону леса. Это был почти инстинкт. Будто кто-то позвал её беззвучно. Лес стоял тёмной стеной за забором. Слишком густой для такого солнечного дня. Тени между деревьями казались глубже, чем должны были быть. И там — Они. Дети. Снова. Те самые. Худые. Бледные. В изношенной, не по размеру одежде. Неподвижные. Они стояли на границе тени и света. И смотрели на неё. Не моргая. Татьяна почувствовала, как её пальцы медленно холодеют на щеке Льва. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. И в этот раз их было больше. Она узнала одну девочку — с редкими волосами и огромными, слишком взрослыми глазами. Узнала мальчика с порванным рукавом. И ещё других. Лица измученные. Под глазами — тени, будто они не спали неделями. Одежда — запачкана чем-то тёмным. Они не махали. Не звали. Просто смотрели. В их взглядах не было детской непосредственности. Только ожидание. И что-то похожее на укор. — Тань? — голос Льва прозвучал тихо, совсем рядом. Она вздрогнула. Он почувствовал, как её тело стало напряжённым. — Ты чего? Она не могла отвести взгляд. Одна из девочек медленно наклонила голову набок. Очень плавно. Губы её чуть приоткрылись. И хотя расстояние было слишком большим, Татьяна отчётливо увидела — внутри рта темно. — Они, — прошептала она. — Кто? Лев осторожно повернул голову в ту сторону. Татьяна схватила его за рубашку. — Не надо. Он замер. — Что не надо? Её дыхание стало частым. — Они там. — Таня., о ком ты? Она медленно подняла руку, указывая на край леса. — Дети. Лев нахмурился. Осторожно, всё же, посмотрел. Лес. Тени. Деревья. Никого. Он прищурился. — Тань, там никого нет. — Есть, — прошептала она. И в этот момент один из мальчиков — самый маленький — сделал шаг вперёд. Из тени в свет. Солнце коснулось его лица. И Татьяна увидела. Кожа была сероватой. Губы — растрескавшиеся. А на шее — тёмный след. Как от тонкой верёвки. Она задохнулась. — Они смотрят на меня, — прошептала она. Лев повернулся к ней. — Таня. В его голосе появилась тревога. — Ты уверена? Она кивнула, не отрывая глаз. И вдруг — один из детей медленно поднял руку. Пальцы тонкие и длинные. Он указал на неё. Ветер прошёлся по траве. И на долю секунды Татьяне показалось, что она слышит. Очень тихо. Почти шёпотом. — Помни. Она моргнула. И дети исчезли. Лес снова стал просто лесом. Лишь тени от деревьев. Татьяна пошатнулась. Лев тут же подхватил её. — Что ты видела? Она смотрела в пустоту. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться. — Они возвращаются, — прошептала она. — Или никогда не уходили. Лев сжал её крепче. Лев держал её за плечи крепко, почти до боли, будто боялся, что если ослабит хватку — она рассыплется, исчезнет, как те фигуры у кромки леса. — Они что-то тебе говорили? — спросил он тихо, но голос его выдал напряжение. Татьяна всё ещё смотрела туда, где секунду назад стояли дети. Лес был неподвижен. Слишком неподвижен. — Да, — прошептала она. Он сглотнул. — Что? Она медленно перевела на него взгляд. В её глазах стоял не просто страх — узнавание. — «Помни». Слово повисло между ними. Простое. И в то же время — тяжёлое, как надгробная плита. Лев побледнел. Он отпустил её плечи. Медленно. Будто пальцы перестали слушаться. — Что ты сказала? — переспросил он, едва слышно. — Они сказали: «Помни». И в этот момент что-то внутри него щёлкнуло. Колыбельная. Та самая. Навязчивая, тягучая мелодия, что последние дни не покидала его голову. Слово. Именно это слово. Оно было там. С самого начала. Он сделал шаг назад. Татьяна сразу заметила перемену. — Лев? Он смотрел сквозь неё. Не на неё — внутрь себя. Мелодия усилилась. Чётче. Громче. И теперь он различал слова полностью. Он провёл ладонью по лицу, словно пытался стереть звук. — Нет, — выдохнул он. — Что? — Татьяна шагнула к нему. Он поднял на неё глаза. В них была паника. — Это из песни. — Из какой песни? Он покачал головой. — Я не знаю её. Но знаю. И прежде чем он успел остановить себя, слова сами сорвались с губ. Тихо. Почти нараспев. Голос его стал ниже, мягче — чужим. — «Спи, мой свет, закрой глаза, В лес не смотри, там мгла жива. Кто заблудился — не вернётся, Кто вспомнит — тот не проснётся». Он замер. Татьяна побледнела. — Лев… Но он продолжил, будто не слышал её. — «Тише, тише, ночь придёт, Имя тихо назовёт. Если вспомнишь — не кричи, Лес хранит свои ключи». Его голос звучал ровно. Как будто он действительно пел это сотни раз. Как будто укладывал кого-то спать. Татьяна медленно отступила на шаг. — Откуда ты это знаешь? Он замолчал. Грудь тяжело вздымалась. — Я не знаю. И это было правдой. Он не помнил, чтобы слышал эту колыбельную. Но язык произносил слова без запинки. — Там есть ещё, — прошептал он, и страх в его глазах стал почти детским. — Там дальше есть строка. — Какая? — едва слышно спросила она. Он закрыл глаза. И почти беззвучно произнёс: — «Помни тех, кого унёс, Лес не любит забывших слёз». Даже птицы замолчали. Татьяна почувствовала, как по спине медленно стекает холод. — Они сказали «Помни», — повторила она. Лев кивнул. — Значит не случайно. Он посмотрел на лес. Теперь уже сам. И на долю секунды ему показалось, что между деревьями что-то дрогнуло. Не силуэт. А будто тень внутри тени. Колыбельная в его голове стихла. Но ощущение, что её кто-то слушал вместе с ним, стало отчётливее. — Кого мы должны помнить? — тихо спросила Татьяна. Лев не ответил. Потому что в этот момент он вдруг понял: Возможно, они уже что-то забыли. И лес очень хочет, чтобы они вспомнили. *** Комната была полутёмной. Шторы задернуты, но свет всё равно просачивался — мутный, болезненный, будто сам воздух здесь пропитался лихорадкой. В комнате пахло потом, лекарствами и влажной тканью. Лука лежал на постели, скомканной и мокрой. Простыня прилипала к коже. Волосы потемнели от пота, пряди липли ко лбу. Его грудь вздымалась часто, неровно. Пальцы подрагивали. Иногда — судорожно. Дэниэль сидел рядом на краю кровати. В одной руке — миска с холодной водой, в другой — тряпка. Он уже не считал, сколько раз менял её за ночь. Он отжал ткань, вода капнула на пол. Аккуратно провёл по лбу Луки. Тот вздрогнул. — როგორ გრძნობ თავს, საყვარელო? — тихо спросил Дэниэль. (Как ты себя чувствуешь, дорогой?) Лука медленно открыл глаза. Зрачки расширены. Взгляд не сразу сфокусировался. — მე მაინც ძალიან ცუდად ვგრძნობ თავს… გაყვანა… — хрипло выдохнул он. (Мне очень плохо до сих пор… ломка…) Его челюсть сжалась, будто он пытался перетерпеть очередную волну боли. Дэниэль провёл рукой по его волосам. — ვიცი. ვიცი, ჩემო ბიჭო. — прошептал он. (Я знаю. Знаю, мой мальчик.) Тело Луки вдруг напряглось. Он дернул плечом. — Опять? — насторожился Дэниэль. Лука сглотнул. — Они, — прошептал он по-русски, с трудом. — Они снова.... Он провёл ладонью по шее. По груди. Будто стряхивал невидимое. — Лука, აქ არაფერია. — Дэниэль перехватил его руку. (Лука, здесь ничего нет.) — Есть! — сорвался он. — Они ползают..! Чувствую под кожей! Он выгнулся, ногти впились в собственные руки. Дэниэль крепче обнял его, прижимая к себе, не давая расцарапать кожу. — მომისმინე. მომისმინე. — его голос стал твёрже. (Послушай меня. Послушай.) Лука тяжело дышал. По его виску стекала капля пота. — ეს გონებაა. მხოლოდ გონება. (Это твой разум. Только разум.) Лука замотал головой. — Нет, не только, — прошептал он. — Они шепчут… Дэниэль замер. — Што шепчут? Лука закрыл глаза. Слёзы выступили на ресницах — не от эмоций, от истощения. — Говорят, что я всё равно вернусь, что я уже принадлежу им! Дэниэль почувствовал, как внутри что-то холодеет. Он наклонился ближе. — ვინ? — тихо спросил он. (Кто?) Лука прикусил губу до крови. — Таблетки, — прошептал он. — Или не они… Его взгляд вдруг стал испуганным. Он уставился в угол комнаты. — Ты видишь это? Дэниэль медленно обернулся. Пустой угол. Тень от шкафа. Ничего больше. — რას ვხედავ? — спокойно спросил он. (Что я должен видеть?) — Там, — Лука сглотнул. — Оно двигается. Тень действительно будто дрогнула. Или это был свет? Дэниэль не был уверен. Он снова посмотрел на Луку. Тот дрожал всем телом. — Лука, შეხედე მე. — (Лука, смотри на меня.) Он взял его лицо в ладони. Заставил встретиться взглядами. — შენ აქ ხარ. ჩემთან. — (Ты здесь. Со мной.) Лука дышал прерывисто. — მე არ მინდა ისევ ჩავვარდე! — (Я не хочу снова сорваться!) Голос его надломился. — ვიცი. — (Я знаю.) Дэниэль прижал его к себе, осторожно, чтобы не причинить боль. Лука уткнулся лицом ему в плечо, пальцы вцепились в его рубашку. — Они ползают, — прошептал он снова. И вдруг его тело дёрнулось. Он резко вскинул голову. — Оно на тебе! Дэниэль инстинктивно посмотрел вниз. Ничего. Но на секунду — только на секунду — ему показалось, что по его руке действительно скользнула тень. Слишком быстрая, чтобы быть светом. Холодная, чтобы быть воображением. Он не позволил себе показать это. — არაფერია. — твёрдо сказал он. (Ничего нет.) Лука зажмурился. Слёзы потекли по вискам. — Я снова подвёл тебя. — არა. — Дэниэль прижал его сильнее. (Нет.) — Подвёл… — მე აქ ვარ. — (Я здесь.) Лука дрожал. А в углу комнаты тень снова будто слегка сдвинулась. Едва заметно. Как если бы кто-то терпеливо ждал, когда ломка закончится — и начнётся нечто другое. Комната всё ещё дышала жаром. Лука лежал, прижавшись к Дэниэлю, словно утопающий к единственной доске среди чёрной воды. Его пальцы впились в ткань рубашки так, будто если ослабит хватку — его утащит обратно, в тени, где что-то шепчет и ползёт под кожей. Дэниэль осторожно провёл ладонью по его влажным волосам. Пульс у Луки всё ещё бешено бился под кожей. Нужно было отвлечь. Удержать. Вернуть его сюда. — Valentine პირობა დადო, რომ მოვა და შეგამოწმებთ თქვენ. — тихо произнёс Дэниэль. (Валентин пообещал, что придёт и проверит тебя.) Лука не сразу понял смысл. Его взгляд блуждал по потолку, будто там всё ещё двигалось что-то невидимое. — А? — он моргнул. — მართლა? (Правда?) В голосе — слабая, детская надежда. Дэниэль кивнул. — მართლა. მან მითხრა. — (Правда. Он сказал мне.) Лука медленно выдохнул. Имя Валентина действовало странно — как якорь. В нём было что-то устойчивое, надёжное. Что-то от старшего, который не позволит окончательно сорваться в темноту. — ის გაბრაზებული არ არის? — прошептал Лука. (Он не злится?) Дэниэль чуть улыбнулся — устало, мягко. — არა. მას უბრალოდ სურს, რომ ცოცხალი იყო. (Нет. Он просто хочет, чтобы ты был жив.) Лука закрыл глаза. На мгновение его лицо стало спокойнее. Но затем брови снова дрогнули. — მე ვერ შევძელი, — едва слышно. (Я не справился.) — შენ იბრძვი. — Дэниэль наклонился ближе. (Ты борешься.) Лука слабо покачал головой. — ისინი მეუბნებიან, რომ გვიანია. (Они говорят мне, что уже поздно.) Дэниэль замер. — ვინ? (Кто?) Лука не ответил сразу. Он смотрел в пространство за плечом Дэниэля. И вдруг прошептал по-русски: — Те, кто в углу. Воздух в комнате будто стал гуще. Дэниэль медленно обернулся. Тень от шкафа казалась длиннее. Темнее. Словно вытянулась на пару сантиметров ближе к кровати. Он почувствовал, как по позвоночнику ползёт холод. Но голос его остался ровным. — Лука, აქ არავინ არის. (Лука, здесь никого нет.) Лука сжал его руку. — Они злятся, — прошептал он. — Потому что я пытаюсь уйти. — От чего? Лука тяжело сглотнул. — От них. И вздрогнул. — Valentine მოვა, — повторил он, словно заклинание. (Валентин придёт.) — მოვა. — твёрдо подтвердил Дэниэль. (Придёт.) Лука снова посмотрел в угол. И на долю секунды ему показалось, что в самой глубине тени мелькнуло что-то бледное. Не лицо. Скорее отсутствие света. И тихий, почти ласковый шёпот коснулся его сознания: «Поздно». Он резко зажмурился. — Не слушаи, — прошептал Дэниэль, прижимая его к себе. Лука кивнул. Но в его глазах всё ещё отражалась тень. Дыхание стало реже, но тело всё ещё дрожало — от слабости, от ломки, от того странного ужаса, который не отпускал его последние часы. Дэниэль понимал: если оставить его наедине с тишиной, тишина снова начнёт говорить. А значит — нужно говорить самому. Он осторожно провёл пальцами по его волосам и тихо усмехнулся. — გახსოვს ჩვენი ყველაზე საშინელი პაემანი? (Помнишь наше самое ужасное свидание?) Лука медленно приоткрыл глаза. — რომელი? — хрипло спросил он. (Которое?) — აი ის, როცა შენ გადაწყვიტე, რომ «რომანტიკა ნიშნავს სპონტანურობას». (То самое, когда ты решил, что «романтика — это спонтанность».) В уголках губ Луки дрогнула тень улыбки. — მე ისევ ვფიქრობ, რომ სწორი ვიყავი. (Я до сих пор считаю, что был прав.) — მართლა? — Дэниэль приподнял бровь. — შენ წამიყვანე მიტოვებულ სანაპიროზე ქარიშხლის წინ. (Правда? Ты повёл меня на заброшенный пляж прямо перед штормом.) Лука тихо фыркнул. — ამინდის პროგნოზი სხვა რამეს ამბობდა. (Прогноз погоды говорил другое.) — პროგნოზი ამბობდა «ქარი» . არა «აპოკალიფსი». (Прогноз говорил «ветер». Не «апокалипсис».) Лука попытался рассмеяться, но вышло слабо. Однако глаза его уже были живее. — შენ მაინც დარჩი. (Ты всё равно остался.) — იმიტომ რომ შენ უკვე ფეხშიშველი დარბოდი ქვიშაზე და ყვიროდი, რომ ეს «კინემატოგრაფიულია». (Потому что ты уже бегал босиком по песку и кричал, что это «кинематографично».) Лука прикрыл лицо ладонью. — ღმერთო, მე მართლა ვთქვი ეგ? (Боже, я правда это сказал?) — დიახ. და მერე ტალღამ დაგვარტყა და შენ დაეცემი პირდაპირ წყალში. (Да. А потом волна сбила тебя с ног, и ты упал прямо в воду.) Лука застонал. — და შენ იცინოდი! (И ты смеялся!) — რა უნდა მექნა? შენ გამოიყურებოდი, როგორც ტრაგიკული პოეტი, რომელიც ზღვის მიერ იქნა დამარცხებული. (А что мне оставалось? Ты выглядел как трагический поэт, побеждённый морем.) Несколько секунд Лука молчал. А потом тихо, очень тихо засмеялся. Смех был слабым, но искренним. В комнате будто стало теплее. — შენ მერე ჩამოხტი ჩემთან ერთად. (Ты потом прыгнул ко мне.) — იმიტომ რომ შენ ვერ დგებოდი და ყვიროდი, რომ ეს ბედისწერაა. (Потому что ты не мог встать и кричал, что это судьба.) Лука покачал головой. — და მერე, — он замедлился. Голос его стал мягче. — ჩვენ მთლიანად სველები ვიყავით. ქარი გვიბერავდა. და შენ მკოცნე. (И потом, мы были полностью мокрые. Ветер дул в лицо. И ты меня поцеловал.) Дэниэль улыбнулся — уже не иронично, а тепло. — იმიტომ რომ შენ კანკალებდი. (Потому что ты дрожал.) — სიცივისგან? (От холода?) — არა. (Нет.) Лука посмотрел на него внимательно. — მაშინ რატომ? (Тогда почему?) Дэниэль провёл большим пальцем по его скуле. — იმიტომ რომ იმ მომენტში მივხვდი — თუ შტორმშიც კი შენთან ვიცინი, მაშინ მე უკვე დავიღუპე. (Потому что в тот момент я понял — если я смеюсь с тобой даже в шторм, значит, я уже пропал.) Лука замер. В его глазах отразилось что-то тёплое и болезненное одновременно. — მე მეგონა, რომ იმ დღეს შენ მიხვდი, რომ მე გიჟი ვიყავი. (Я думал, в тот день ты понял, что я сумасшедший.) — მივხვდი. — Дэниэль усмехнулся. — მაგრამ ეს მომეწონა. (Понял. Но мне это понравилось.) Лука тихо улыбнулся. Тень в углу комнаты стала обычной тенью. — ისევ წამიყვანდი შტორმში? (Ты бы снова повёл меня в шторм?) Дэниэль наклонился ближе, их лбы почти соприкоснулись. — თუ შენ ისევ იყვირებ, რომ ეს «კინემატოგრაფიულია»? (Если ты снова будешь кричать, что это «кинематографично»?) Лука кивнул, едва заметно. — აუცილებლად. (Обязательно.) — მაშინ კი. (Тогда да.) И впервые за долгое время Лука закрыл глаза не от боли. А от того, что внутри стало чуть легче. Дэниэль осторожно поправил одеяло, будто укрывал не взрослого мужчину, а слишком смелого мальчика, который снова забрался туда, куда не следовало. В его глазах блеснула знакомая искра. — უნდა შეგახსენო, როგორ აღიარე შენი სიყვარული ჩემთვის? — тихо, почти заговорщицки спросил он. (Тебе ещё напомнить, как ты мне в любви признавался?) Лука медленно открыл один глаз. — არა… — простонал он. (Нет…) — დიახ. — Дэниэль кивнул сам себе. — ვფიქრობ, დროა. (Да. Думаю, самое время.) Лука попытался приподняться на локте, но слабость вернула его обратно в подушку. — გთხოვ, არა ახლა, — пробормотал он. (Пожалуйста, не сейчас.) — რატომ? გრცხვენია? (Почему? Стыдно?) Лука посмотрел на него исподлобья. — მე მაშინ... ცოტათი მთვრალი ვიყავი. (Я тогда... был немного пьян.) — «ცოტათი»? — Дэниэль тихо рассмеялся. — შენ სამჯერ სცადე კარის გაღება და კედელს ელაპარაკებოდი. («Немного»? Ты трижды пытался открыть дверь и разговаривал со стеной.) Лука прикрыл лицо ладонью. — კედელი ძალიან ყურადღებით მისმენდა. (Стена очень внимательно меня слушала.) Дэниэль не удержался — засмеялся мягко, приглушённо, чтобы не спугнуть этот момент. — და მერე შენ შემობრუნდი ჩემკენ, — продолжил он. — სრულიად სერიოზული სახით… (А потом ты повернулся ко мне, с абсолютно серьёзным лицом…) Лука застонал ещё громче. — ნუ გააგრძელებ… (Не продолжай…) — და თქვი: «დანიელ, მე მგონი შენ ხარ ადამიანი, ვისთანაც მინდა გადავრჩე აპოკალიფსს.» (И сказал: «Дэниэль, мне кажется, ты тот человек, с которым я хочу пережить апокалипсис.») В комнате повисла короткая тишина. А потом Лука тихо фыркнул. — ეს ცუდი არ არის. (Это не так уж плохо.) — არა, მოიცადე, საუკეთესო ნაწილი წინ არის. — глаза Дэниэля блеснули. (Нет, подожди, лучшее впереди.) Лука обречённо закрыл глаза. — მერე დაამატე: «თუ ზომბები მოვლენ, მე შენს წინ დავდგები. მაგრამ თუ მოჩვენებები მოვლენ, შენ წინ დამიდექი.» (Потом ты добавил: «Если придут зомби, я встану перед тобой. Но если придут призраки, встань передо мной ты.») Несколько секунд Лука молчал. А потом вдруг рассмеялся. — ეს მაინც ლოგიკურია. (Это всё равно логично.) — შენ სერიოზულად მსჯელობდი მოჩვენებების რეალურ საფრთხეზე. (Ты всерьёз рассуждал о реальной угрозе призраков.) Лука повернул к нему голову. В глазах его мелькнуло что-то странное — тень прежнего ужаса. — იქნებ მართალიც ვიყავი. (Может, я был прав.) На секунду воздух в комнате будто снова потяжелел. Дэниэль заметил это. И мягко коснулся его щеки. — მაშინაც კი, თუ მოჩვენებები არსებობენ, — тихо сказал он. — მე მაინც შენთან დავრჩები. (Даже если призраки существуют, я всё равно останусь с тобой.) Лука смотрел на него долго. Слишком долго для шутки. — და თუ მე თვითონ გავხდე მოჩვენება? (А если я сам стану призраком?) Голос его был почти шёпотом. В нём проскользнула та самая боль — страх потерять себя. Дэниэль наклонился ближе, их лбы соприкоснулись. — მაშინ მე ვისწავლი მოჩვენებებთან ცხოვრებას. (Тогда я научусь жить с призраками.) Лука слабо улыбнулся. — გიჟი ხარ. (Ты сумасшедший.) — ვიცი. შენ შემაყვარე. (Знаю. Ты меня таким сделал.) Смех Луки ещё дрожал в воздухе — хрупкий, как стекло, по которому недавно прошёлся молоток, но оно каким-то чудом не рассыпалось. И именно в этот момент — Тук. Тук. Тук. Стук в дверь. Не громкий, но отчётливый. Ровный. Спокойный. Уверенный. В комнате мгновенно стало тише. Даже воздух будто остановился. Лука замер. Его пальцы автоматически сжались в ткани рубашки Дэниэля. В глазах мелькнуло то самое — остаточный страх. Ломка делала всё громче, всё значительнее. Даже обычный звук казался предвестником чего-то иного. Стук повторился. Чуть настойчивее. Дэниэль медленно поднял голову, прислушался. И уголки его губ тронула лёгкая улыбка. — ოჰ, როგორც ჩანს, ვალენტინი. — тихо произнёс он. (Ох, кажется, это Валентин.) Лука сглотнул. — უკვე? (Уже?) В его голосе смешались облегчение и тревога. — შენ ხომ გინდოდა, რომ მოსულიყო. (Ты же хотел, чтобы он пришёл.) — კი, — Лука попытался сесть, но тут же застонал. — უბრალოდ ახლა უცნაურად ვგრძნობ თავს. (Да, просто я чувствую себя странно.) — შენ ყოველთვის უცნაურად გრძნობ თავს. — мягко усмехнулся Дэниэль. (Ты всегда чувствуешь себя странно.) Лука слабо толкнул его в плечо. — ნუ დამცინი ექიმის წინ. (Не позорь меня перед врачом.) Стук прозвучал в третий раз. На этот раз чуть громче. Лука вздрогнул. И на секунду в его взгляде снова мелькнула тень. — დარწმუნებული ხარ, რომ ის არის? (Ты уверен, что это он?) Дэниэль посмотрел на дверь. — კი. — твёрдо ответил он. (Да.) Он аккуратно уложил Луку обратно на подушку. Поправил одеяло. Наклонился и быстро, почти незаметно коснулся его губ. — არ გაქცე, სანამ დავბრუნდები. (Не сбегай, пока я не вернусь.) — მე ძლივს ვმოძრაობ! — пробормотал Лука. (Я едва двигаюсь!) — მაინც გაფრთხილებ. (Но я всё равно предупреждаю.) Лука закатил глаза. — დრამატული ხარ. (Ты драматичный.) — შენ შემაყვარე. (Ты меня таким сделал.) Дэниэль встал. Подошёл к двери. С каждым шагом напряжение в комнате снова сгущалось — не как прежде, пугающе, а скорее выжидающе. Он взялся за ручку. На секунду замер. Почему-то в памяти вспыхнула фраза Луки: «А если придут призраки — встань передо мной ты.» Дэниэль усмехнулся сам себе. — თუ მოჩვენებაა, იმედია კარგი მანერები ექნება. (Если это призрак, надеюсь, у него будут хорошие манеры.) Он открыл дверь. На пороге стоял Валентин. С живым, внимательным взглядом. С дорожной усталостью на лице. И лёгкой тревогой, которую он пытался скрыть. — Здравствуй, — тихо сказал он, переводя взгляд внутрь комнаты. — Как он? Дэниэль выдохнул. Напряжение, которое он не осознавал, слегка отпустило плечи. — Жив! И уже пытаеца шутит! Из комнаты донёсся слабый голос Луки: — მე ყველაფერი მესმის! (Я всё слышу!) Валентин невольно улыбнулся. — Значит, действительно жив. Это хорошо. Дверь тихо скрипнула, когда Дэниэль распахнул её шире. — Прахади, Валентин! — с мягким, чуть ломаным русским произнёс он, неловко отступая в сторону. В его голосе прозвучало одновременно облегчение и скрытая усталость — как у человека, который слишком долго держал оборону один. Валентин коротко кивнул. — Спасибо. Он вошёл спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась собранность. Взгляд его быстро оценил пространство — окно, шторы, столик с водой, влажные тряпки, постель. И, наконец, Луку. Он не стал снимать пальто сразу. Сначала — к кровати. Лука лежал, полуприкрытый одеялом, бледный, с ещё влажными от пота волосами. Но когда он увидел Валентина, в его глазах мелькнуло что-то почти детское — смесь облегчения и неловкости. — Ну здравствуй, — тихо сказал Валентин, присаживаясь рядом. — Как ты, мальчик мой? Он произнёс это без тени насмешки. С той особенной теплотой, которая бывает только у людей, уже переживших достаточно, чтобы не осуждать чужие падения. Лука криво улыбнулся. — Живой. Вроде бы. Голос был хриплым, но уже не таким потерянным. Валентин внимательно посмотрел на него, будто пытался прочитать не только лицо, но и то, что скрывалось глубже — под кожей, под болью, под страхами. — «Вроде бы» меня не устраивает, — мягко ответил он. — Ты выглядишь как человек, который решил побороться. А это уже много. Лука отвёл взгляд. — Я снова, — начал он, но слова застряли. Валентин осторожно положил руку ему на плечо. — Я знаю. Никакого упрёка. Просто констатация. Дэниэль стоял чуть в стороне, наблюдая за ними. В его взгляде было столько благодарности, что это почти становилось болезненным. — Он гаварил, что по нему кто-та ползает, — тихо добавил он. Валентин кивнул. — Галлюцинации на фоне отмены. Мозг ищет то, что у него забрали. И злится. Лука мрачно хмыкнул. — Он не просто злится. Валентин прищурился. — Что ты имеешь в виду? Лука колебался. Сказать или нет? — Иногда, — медленно произнёс он, — это ощущается не как внутри меня. А как будто кто-то рядом. Дэниэль чуть напрягся. Но Валентин не улыбнулся скептически. Не отмахнулся. Он лишь чуть наклонил голову. — Страх умеет принимать форму, — спокойно сказал он. — Особенно когда мы уязвимы. Он может казаться чем угодно. Тенью. Шёпотом. Присутствием. Он слегка сжал плечо Луки. — Но это не значит, что он сильнее тебя. Лука посмотрел на него внимательно. — А если я снова сорвусь? Валентин усмехнулся. — Тогда мы снова тебя поймаем. — «Мы»? — тихо переспросил Лука. Валентин бросил взгляд на Дэниэля. — Он, — кивнул он в его сторону, — выглядит так, будто готов драться даже с гостями. Дэниэль фыркнул. — If they're polite, I'll try to negotiate first. Лука тихо рассмеялся. Смех вышел слабым, но в нём уже не было отчаяния. Валентин наконец снял пальто и аккуратно повесил его на спинку стула. — Ну что, герой, — сказал он, доставая стетоскоп. — Давай посмотрим, как ты держишь оборону. — Я предупреждаю, — пробормотал Лука, — если гости придут, я за Дэниэля отвечаю. — А за тебя кто? — приподнял бровь Валентин. Лука медленно перевёл взгляд на Дэниэля. — Он. И в этом коротком слове было столько нежности, что даже тени в углах комнаты будто стали мягче. Валентин заметил это. И едва заметно улыбнулся. — Хорошо, — сказал он тихо. — Тогда у нас есть план. А с планом даже мистика отступает. И впервые за долгое время в этой комнате страх перестал быть главным. В комнате стало тише. Не той тревожной тишиной, что давит на виски, а другой — густой, вязкой, как если бы воздух сам приготовился слушать. Валентин закончил осмотр, аккуратно убрал стетоскоп. Дэниэль поправил подушку за спиной Луки. Всё выглядело почти спокойно. Слишком спокойно. Лука лежал, глядя в потолок. Глаза его блестели не от температуры — от мыслей. Тех самых, что приходят в изнеможении, когда тело ослаблено, а душа вдруг решает быть честной. — Валентин, — тихо позвал он. Тот поднял взгляд. — Да? Пауза. Долгая. Как будто Лука примерял слова на вес. — Я тебе говорил, что у меня был… есть брат? Валентин нахмурился, но мягко. — Нет. Видимо, тебе было как-то не до этого. Лука слабо усмехнулся. — Я никому, кроме Дэниэля, не говорил. Дэниэль чуть напрягся. Он знал, к чему ведёт этот разговор. Знал и боялся, что Лука снова провалится в ту чёрную воду воспоминаний, где слишком много боли. Валентин кивнул. — Я тоже много чего не говорю. Это прозвучало просто. Почти буднично. Но в его голосе была глубина человека, который умеет носить тяжёлое молча. Дэниэль вдруг оживился, словно поймал что-то важное. — Эта не харашо! — с горячностью заявил он, переходя на русский с характерным акцентом. — Моя семья всегда гаварила: «დანიელ, თუ რამე გაქვთ გონებაში, აუცილებლად უნდა უთხრათ თქვენს უახლოეს ადამიანს. წინააღმდეგ შემთხვევაში, ყველა საიდუმლო!» Он произнёс это серьёзно, почти торжественно. Валентин моргнул. Потом медленно улыбнулся. — Очень… красиво, Дэниэль. Но я не знаю грузинского. Дэниэль застыл. — Ой. Лука не удержался — тихо фыркнул. Впервые за весь вечер смех его прозвучал почти здорово. — Он сказал, — начал Лука, переводя дыхание. — «Если у тебя что-то на душе, ты обязан сказать об этом самому близкому человеку. Иначе все секреты становятся стенами.» Дэниэль нахмурился. — Я так красиво не формулировал. — Но смысл был такой, — улыбнулся Лука. Валентин посмотрел на них обоих. — Стенами, значит? Лука кивнул. И вдруг его лицо снова стало серьёзным. — У меня есть брат, — повторил он тихо. — Младший. Он замолчал. И на секунду показалось, что тени в комнате стали внимательнее. — Мы давно не общаемся, — продолжил он. — Я исчез. Для них. Всей семьи. Дэниэль осторожно взял его за руку. — Лука… — Он звонил мне. — Голос Луки стал ниже. — А я не отвечал. Валентин слушал молча. Без осуждения. — Почему? — мягко спросил он. Лука усмехнулся. — Потому что легче быть пропавшим, чем разочарованием. Где-то за окном ветер коснулся стекла — едва слышно. Дэниэль сжал его руку крепче. — შენ არასდროს ხარ მხოლოდ შეცდომა. — тихо сказал он. (Ты никогда не являешься просто ошибкой.) Лука прикрыл глаза. — Иногда кажется, что я только это и есть. Валентин наклонился чуть ближе. — Ты болен. Оступаешься. Характер не сахар. — Он сделал паузу. — Но это не означает, что потерян. Лука посмотрел на него внимательно. — А если для него — равно? — Тогда ты должен дать ему шанс решить самому, — спокойно ответил Валентин. Дэниэль вдруг снова вспыхнул: — Видиш? — Он ткнул пальцем в воздух. — Я же гаварил! Секреты — стены! — Да-да, — устало улыбнулся Лука. — Ты пророк. — Я всегда эта знал, — серьёзно кивнул Дэниэль. Валентин тихо рассмеялся. Потому что даже самые тяжёлые признания становятся менее пугающими, когда рядом кто-то спорит о формулировках и называет тебя пророком. Лука посмотрел в потолок. — Думаешь, — тихо сказал он, — ещё не поздно? Валентин ответил не сразу. — Пока ты жив — не поздно. Дэниэль наклонился к Луке и шепнул: — А если будит апокалипсиса — мы найдём твоего брата вместе. Лука слабо улыбнулся. — Даже если придут гости? — Особенна если придут гости, — уверенно сказал Дэниэль. Лука лежал, приподнявшись на локте, бледный, с ещё не ушедшей лихорадкой в глазах. Дэниэль сидел рядом, напряжённый, будто готовый в любую секунду вскочить — защищать, спорить, спасать. И вдруг Дэниэль повернулся к Валентину. — Тепер ты, Валентин! Гавари! Валентин моргнул. — Что? — Сваи секреты! Это прозвучало почти по-детски упрямо. Почти смешно. Но взгляд Дэниэля… В нём было что-то одновременно нелепое и тревожное. Глаза чуть расширены, брови сведены, губы упрямо сжаты. Он выглядел как человек, который либо сейчас пошутит, либо вскроет тебе душу голыми руками. Валентин вздохнул. — Дэниэль, мои секреты скучны и стары, как и я сам. — Неправда, — тихо сказал Лука. Валентин перевёл на него взгляд. Взгляд Дэниэля не изменился. Он продолжал смотреть. И в этом было что-то почти мистическое — как будто он требовал не из любопытства, а по какому-то внутреннему закону равновесия. Секреты — стены. Секреты — стены. Валентин отвёл глаза первым. Медленно провёл ладонью по лицу. И сел. Тяжелее, чем раньше. — Что ж, ладно, — тихо произнёс он. — Я тоже в ссоре. Со своим сыном. Слова упали в комнату глухо. Лука замер. Дэниэль перестал дышать слишком громко. — И я, — Валентин запнулся. Это было едва заметно, но достаточно. — Я появился здесь не один. Со мной была жена. И внук. В комнате будто погас свет. Хотя лампа всё так же горела. Лука и Дэниэль замерли одновременно. В их взглядах — сначала непонимание. Потом медленное осознание. Валентин говорил дальше. Спокойно и ровно. Он потерял их. Не смог спасти. И каждый раз, когда он закрывает глаза, в тишине слышит не крики — а тишину после. Он не знает, жив ли его сын. Или умер от горя. А может и того хуже... В их мире ведь они числятся пропавшими без вести. Возможно, сын уже ненавидит его за исчезновение. За то, что он не уберёг их. Валентин замолчал. Сердце Луки бьётся слишком быстро. Он смотрел на Валентина широко раскрытыми глазами. В них было не только сочувствие. Был ужас. Потому что в этот момент Валентин перестал быть просто взрослым, надёжным, устойчивым. Он стал человеком. С трещинами и виной. Незаживающей раной. Дэниэль медленно опустил взгляд. Его лицо больше не было ни смешным, ни упрямым. Только растерянным. — Ох, — выдохнул он тихо. — I’m so sorry. Это прозвучало искренне. Валентин едва заметно кивнул. — Я тоже. Лука сглотнул. — Ваш сын, — начал он осторожно. — Вы правда думаете, что он возненавидит вас? Валентин смотрел в пол. — Если он узнает, что я не смог, — он не договорил. Слова застряли. Лука вдруг медленно сел, игнорируя слабость. — Мой брат, — хрипло сказал он. — Может думать, что я бросил его. Он посмотрел на Валентина. — Но если бы он знал, через что я прошёл, он бы не ненавидел. Он бы злился. Плакал. Но не ненавидел. Дэниэль осторожно протянул руку и положил на плечо Валентина. Неумело. Но твёрдо. — Секреты — стены, — тихо сказал он. — Но если говарить, может быц, дверь. Валентин впервые за это время посмотрел на него прямо. В его глазах блеснуло что-то влажное. — Ты странный мальчик, Дэниэль. — Я знаю, — тихо ответил тот. Лука слабо улыбнулся. — Но спасибо, что выслушали, — сказал Валентин негромко. Голос его уже не был таким ровным. В нём появились трещины. — И, признаться честно, Лука, ты очень похож на моего сына. Лука вздрогнул так, будто его коснулись ледяной рукой. — Я? — хрипло переспросил он. Валентин поднял на него взгляд. И в этом взгляде было не просто сходство. Была память. — Да. Такой же упрямый. Такой же чувствительный, чтобы признать это. И с тем же выражением лица, когда пытается казаться сильнее, чем есть на самом деле. Лука не улыбнулся. Не нашёлся с шуткой. Его пальцы медленно сжали одеяло. — Это плохо? — почти шёпотом спросил он. Валентин покачал головой. — Это страшно. В комнате стало холоднее. Не физически. Но будто кто-то открыл невидимое окно в прошлое. Дэниэль напрягся. — Пачему страшна? — тихо спросил он. Валентин отвёл взгляд, словно видел перед собой не их, а совсем другую комнату. Другие лица. — Потому что я уже однажды не смог защитить человека, который так на тебя похож. Слова прозвучали глухо. Лука побледнел ещё сильнее. — Я не ваш сын, — тихо сказал он. В голосе — странная смесь вины и протеста. — Я знаю, — мягко ответил Валентин. — И именно поэтому мне легче и тяжелее одновременно. Лука опустил глаза. — Не надо, — прошептал Лука. — Не смотрите на меня так. — Как? — осторожно спросил Валентин. — Как будто я второй шанс. Валентин замер. Дэниэль перевёл взгляд с одного на другого. И в этот момент стало понятно — это не просто разговор. Это опасная граница. Валентин медленно поднялся. Подошёл ближе. Остановился у кровати. — Ты не второй шанс, Лука, — сказал он тихо. — Ты — другой человек. С другой судьбой. И я не имею права смешивать это. Он протянул руку. Медленно. Как будто спрашивал разрешения. На секунду забыв, что кистей нет. Не дотронуться пальцами. Но не убрал. Лука колебался секунду. Потом позволил. Культя Валентина легла ему на волосы — осторожно, почти по-отцовски. И от этого простого жеста что-то внутри Луки болезненно дрогнуло. — Просто, — голос Валентина стал совсем тихим, — когда я смотрю на тебя, я вспоминаю, что когда-то у меня был сын, который тоже верил, что может всё выдержать один. Лука закрыл глаза. И впервые на его ресницах блеснули слёзы. — Я не выдерживаю один, — прошептал он. — Я вижу, — ответил Валентин. Дэниэль тихо подошёл ближе. Обнял Луку за плечи. Стало тесно от их близости. Но не страшно. Страшным было другое. То, как прошлое может внезапно ожить в чужом лице. То, как легко перепутать любовь с искуплением. И как трудно принять, что некоторые потери не возвращаются — даже если судьба вдруг ставит перед тобой похожие глаза. Валентин убрал руку. Сделал шаг назад. — Прости, — сказал он. — За что? — спросил Лука. — За то, что на секунду увидел в тебе не тебя. Лука медленно покачал головой. — Если честно, — он сглотнул. — Мне не так уж и страшно, если кто-то смотрит на меня как на сына. Валентин отвернулся. Потому что в его глазах было слишком много живого. И слишком мёртвого одновременно. Лицо Луки было всё ещё бледным, но сейчас в этой бледности появилось что-то другое — не физическая слабость, а решимость. Та самая, когда человек понимает: если не сказать сейчас, то уже никогда. Он нервно усмехнулся, коротко, почти сухо. — Я уже давно не чувствовал родительского тепла, — Он запнулся, пожал плечами. — Ха-ха. Не знаю, как объяснить. Я давно со своей семьёй не общался. Валентин смотрел внимательно, без давления. — Могу узнать причину? Лука кивнул. Как будто соглашался на операцию без анестезии. — Во-первых, я не смог поступить на врача. Пришлось стать медбратом. Он произнёс это спокойно. Но пальцы его судорожно сжали край одеяла. — Экзамены не мог сдать? — мягко уточнил Валентин. Лука усмехнулся. — Да. Каждый раз всё сдавал. Кроме одного. Он закрыл глаза на секунду. Перед ним снова возникал экзаменационный зал. Белые стены. Шорох бумаги. Секундная стрелка, которая звучит громче сердца. — Один балл, — тихо добавил он. — Всегда не хватало одного балла. Отец говорил, что если хочешь — добьёшься. А если не добился — значит, не хотел достаточно сильно. Он открыл глаза. В них больше не было смеха. — Я хотел. Валентин опустил взгляд. — И это стало причиной разрыва? Лука покачал головой. — Это было начало. Он перевёл взгляд на Дэниэля. Долгий. Тяжёлый. Дэниэль замер. И понял. — А во-вторых, — Лука сглотнул. Слова застряли. Не от стыда. От памяти. Дом. Кухня. Голоса. Непонимание, которое постепенно становится холодом. Он не сказал ничего. Просто посмотрел на Дэниэля. В этом взгляде было всё. Страх. Любовь. Выбор. Валентин понял раньше, чем прозвучали слова. Он тихо выдохнул. — Понимаю, — сказал он. Лука отвёл взгляд. — Отец сказал, что это пройдёт. Мама плакала. Брат... — он запнулся. — Брат молчал. Он вздохнул. — Я не хотел выбирать между ними и собой, — тихо продолжил Лука. — Но в итоге... пришлось. Дэниэль подошёл ближе. Очень осторожно. Словно к раненому зверю, который может отшатнуться. — Ты выбрал жизнь, — тихо сказал он. Лука усмехнулся. — Иногда кажется, что я выбрал одиночество. — Эта не одно и то же! — жёстко ответил Дэниэль. Валентин смотрел на них обоих. В его глазах больше не было только отцовской боли. Там было понимание. Глубокое. — Мой сын, — тихо сказал он, — тоже однажды сделал выбор, который я не принял. Он не уточнил. Не нужно было. — И что теперь? — спросил Лука. Валентин ответил не сразу. — Теперь я знаю, что любовь не должна быть условием. Слова прозвучали просто. Но в них было слишком много прожитых лет. Лука вдруг вдохнул. Глаза его заблестели. — Я просто хотел, чтобы мной гордились, — прошептал он. — Хоть чем-нибудь. Дэниэль наклонился и обнял его — крепко, почти отчаянно. — Я гаржусь, — прошептал он ему в волосы. — Ты слышиш? Лука зажмурился. И слёзы наконец сорвались. Тихие. Без рыданий. Просто потекли. Валентин стоял рядом. Не вмешиваясь. Но его рука медленно легла на плечо Луки. Тяжёлая. Тёплая. Настоящая. — Ты не неудача, — сказал он тихо. — Ты человек, который не сломался окончательно. И это больше, чем диплом. Лука уткнулся лбом в плечо Дэниэля. — Я так устал быть сильным, — прошептал он. — Тагда не будь, — ответил Дэниэль. И впервые за долгое время Лука позволил себе не быть сильным. *** Дорога впереди тянулась узкой серой лентой сквозь лес. Николай сидел за рулём, пальцы сжаты на нём слишком крепко. Настя — на пассажирском, отвернувшись к окну. Хоть она умела водить, Николай не позволил ей сесть за руль. Несмотря на различные уговоры со стороны подростка. Молчание между ними было не спокойным. Оно было напряжённым, как струна, готовая лопнуть. — Кто тебя научил водить? — вдруг спросил Николай, не глядя на неё. Голос ровный и холодный. Настя пожала плечами. — Лев. Николай усмехнулся. Сухо. — А. Этот тип. В этом тип было всё — недоверие, ревность, раздражение. Настя повернула к нему голову. — А что? — Ничего. — Он перестроился чуть резче, чем нужно. — Просто быстро он занял место. Слова повисли в воздухе. Настя почувствовала, как внутри что-то сжалось. — Он, в отличие от нашего с тобой папаши, хоть заботится. Это прозвучало жёстче, чем она собиралась. Николай сжал челюсть. — Наш отец просто много работает всегда. Настя горько усмехнулась. — Бухать время находил. Руль чуть дёрнулся. Машина на секунду вильнула. — Настя. Предупреждение. В голосе брата впервые прозвучала сталь. — Прекрати его оправдывать. Она отвернулась к окну. За стеклом мелькали чёрные стволы деревьев. Они казались одинаковыми. Безликими. Как воспоминания, которые не хочешь различать по деталям. — Ты не понимаешь, — тихо сказал Николай. — Он старался. — Старался что? — она снова повернулась к нему. — Не замечать нас? Секунда тишины. В машине стало душно. — Он не умел по-другому, — упрямо повторил Николай. — А Лев умеет. Имя повисло между ними как вызов. Николай затормозил и повернулся к сестре. — Ты слишком быстро к нему привязалась. — А ты слишком долго живёшь прошлым, — тихо ответила она. Её голос вдруг дрогнул. — Знаешь, каково это — ждать, что папа придёт на праздник? И каждый раз видеть только пустое место? Николай отвёл взгляд. Он помнил. Прекрасно помнил. Запах дешёвого алкоголя. Хлопок двери среди ночи. Громкие разговоры на кухне. — Он всё равно наш отец, — прошептал он. — А Лев,— Настя замялась. — Он хотя бы спрашивает, как я. И правда слушает. Машина снова тронулась, но внутри них ничего не стало легче. — Ты называешь его папой? — глухо спросил Николай. Настя долго молчала. Слишком долго. — Нет, — наконец сказала она. — Но иногда хочется. Слова прозвучали почти испуганно. Будто она сама боялась их. Николай почувствовал, как внутри что-то болезненно треснуло. Он не злился на неё. Он злился на то, что не может ненавидеть отца так же открыто. Потому что помнил и другое — редкие вечера, когда тот смеялся. Когда учил его держать молоток. Когда однажды неловко похлопал по плечу и сказал: «Молодец». Настя тихо сказала: — Я не хочу больше бояться, когда слышу, как он вставляет ключ в замок. Николай ничего не ответил. Потому что он тоже помнил этот звук. Металл в замке. Пауза. И мгновение, когда ты пытаешься угадать — в каком он настроении сегодня. Машину слегка качнуло. — Лев не идеальный, — тихо сказал Николай спустя минуту. — Я знаю. Но если он тебя обидит. Настя повернулась к нему. В её глазах блеснули слёзы. — Тогда ты его побьёшь? Он слабо усмехнулся. — Обязательно. Она вдруг тихо рассмеялась. Сквозь слёзы. И в этом смехе было столько детской уязвимости, что у Николая сжалось горло. Он протянул руку. Неловко. Положил ладонь ей на плечо. — Я просто не хочу тебя терять, — тихо сказал он. Настя накрыла его руку своей. — Ты меня не потеряешь. Но за окном лес стоял слишком тёмный. И дорога казалась слишком длинной. А в их памяти всё ещё жил дом, в котором шаги за дверью всегда означали тревогу. И от этого даже тихий день казался чуть страшнее, чем должен был быть. Лес сгущался. Ветки нависали так низко, будто хотели коснуться крыши машины. Воздух стал плотным, тяжёлым, как перед грозой, хотя небо было сухим и глухим. Настя смотрела в окно. Сначала просто — в пустоту. Потом — внимательнее. Что-то мелькнуло. Настолько быстро, что разум не успел осознать. Но тело — успело. Она резко выпрямилась. Сердце ударило в грудь так сильно, что перехватило дыхание. Между деревьями — в глубине — она увидела силуэт. Мгновение. Рыжие волосы. Короткие. Кепка. Точно такая же, как у неё. Лица не видно. Ни глаз. Ни черт. Только поворот головы — будто тот, кто стоял в лесу, тоже увидел её. И сразу исчез. — А? — выдохнула Настя. Машина продолжала ехать. — Эй! Остановись! Николай вздрогнул. — Что? Почему? — Я сказала — остановись! В её голосе не было сомнений. Только страх. И что-то ещё. Почти паника. Николай нажал на тормоз. Машину повело, шины скрипнули по асфальту. — Настя, ты чего— Но она уже распахнула дверь. Холодный воздух ворвался в салон. Лес встретил её тишиной. Как будто звук здесь не задерживался. Она шагнула на обочину. — Эй! — крикнула она в темноту. — Я тебя видела! Ответа не было. Только шорох листвы. И отдалённый треск ветки. Настя сделала шаг вперёд. Ещё один. — Эй! — голос её дрогнул. — Выходи! Николай выбежал следом. — Что ты видела? Настя! Она стояла, всматриваясь в лес. Сердце стучало так громко, что казалось — его слышно между деревьями. — Там кто-то был, — прошептала она. — Прямо там. Она указала рукой. Николай вгляделся. Пусто. Только стволы. — Я видела, — голос её стал тише. — Рыжие волосы, только короткие. И кепку. Он посмотрел на неё. — Как у тебя? Она кивнула. Воздух будто похолодел ещё сильнее. Николай попытался рассмеяться. Не вышло. — Может, отражение? В стекле? — Нет. Ответ был слишком быстрым и уверенным. Она знала, что видела. Или думала, что знала. Ветер прошёлся по верхушкам деревьев. Но внизу, вокруг них, всё оставалось неподвижным. Настя вдруг сделала ещё шаг вглубь леса. — Настя, стой, — сказал Николай. Она не послушала. Трава под ногами была влажной. Холодной. И вдруг ей показалось — совсем близко, между двумя стволами, что-то снова мелькнуло. Та же кепка. Тот же рыжий отблеск. Но теперь чуть глубже. Словно кто-то медленно отходил. Завлекая. — Ты видишь?! — выдохнула она. — Я ничего не вижу! — раздражённо, но уже с тревогой ответил Николай. — Там никого нет! Настя замерла. Кожа покрылась мурашками. — Это просто зверь, — выдавил он. Настя медленно покачала головой. — Он смотрел на меня. — Кто?! — Я. Это слово прозвучало неправильно. Николай схватил её за руку. — Всё. В машину. Сейчас же. Она не сопротивлялась. Но, когда он потянул её назад к дороге, она обернулась. И на секунду — всего на секунду — между деревьями снова возник силуэт. Неподвижный. С кепкой и рыжим отблеском. И с лицом, которое оставалось в тени. Но она точно знала. Оно смотрело. Прямо на неё.