Глава 2: Фианкетто

      После войны, сокращённого учебного года, в течение которого она завершала базовое образование, и череды судебных процессов, где ей приходилось давать показания, Гермиона наконец взяла столь необходимый отдых.              Последние годы её юности, мягко говоря, выдались бурными и последствия было не так-то просто стряхнуть. Так же, как и тянущуюся боль утраты после краха её первой «большой» любви, которая оказалась не столько большой, сколько… случайной. Они с Роном влюбились друг в друга на фоне сражений, когда холодная рука смерти крепко держала их за ноги. Но стоило этой хватке ослабнуть и пыли осесть — всё остальное осело вместе с ней.              Дело было не в том, что они не любили друг друга. Просто они не могли любить друг друга правильным образом.              В итоге именно Гермиона всё прекратила, сама выбила почву у себя из-под ног, и поэтому именно она решила упаковать свою жизнь в ряд штабелируемых коробок и съехать из их общей квартиры.              Она направилась прямо в Австралию, где её родители решили остаться после того, как им аккуратно восстановили память, и провела долгие летние месяцы, загорая под солнцем Перта. Родители были в восторге от её приезда, поскольку заранее подготовились и превратили кабинет в спальню для дочери, почти такую же, как та, что осталась в их прежнем доме в Чиппинг-Нортоне. Гермионе не хватило духа сказать, что их труды напрасны и она могла бы легко трансфигурировать комнату парой взмахов волшебной палочки. И всё же, лёжа той первой ночью в постели и уткнувшись лицом в свежие простыни, пахнувшие цитрусовым кондиционером для белья (мать всегда им пользовалась), она была этому рада.              Время вдали от всего пошло на пользу и разуму, и телу. Она готовила свежую пасту и ела, пока выступающие бёдра не стали мягче; ходила на пляж, оставляя палочку дома; читала книги для удовольствия, а не ради исследований; пила чай на рассвете с матерью; играла с отцом в шахматы и наблюдала, как родители любят друг друга, так же сильно, как и всегда. Гермиона позволяла себе потакать желаниям при любой возможности. Ночи были короткими, дни длинными, и каждый новый рассвет снимал часть тяжести, так долго лежавшей у неё на плечах.              К концу пребывания она снова чувствовала себя собой — не прежней, а новой, более цельной версией самой себя. Кто-то назвал бы её взрослой, но она никогда по-настоящему не была ребёнком. Гермиона вернулась домой, поселилась в свободной комнате на площади Гриммо, возродила дружбу с Роном, пока та окончательно не угасла, наслаждалась воскресными жаркими обедами в Норе с обширной семьёй Уизли и позволяла себе чувствовать боль от утраты Фреда.              Вместо того чтобы платить за жильё, она помогала Гарри, чем могла: обнимала Тедди Люпина, когда тот оставался у них на ночь и плакал, обнимала Гарри, когда он поступал так же.              В конце концов, почти через два года после завершения всех судебных процессов, Гермиона решилась и поступила на скрытый магический факультет Кембриджского университета, чтобы изучать целительство. Это совсем не походило на Хогвартс, где по коридорам бродили привидения, а магия гудела в стенах. Кампус был куда более… обыденным. Их сектор был тщательно замаскирован, но всё же находился на той же территории, что и остальной университет, а это означало, что впервые с двенадцати лет она твёрдо стояла обеими ногами в маггловском мире.              Студенческая среда была смешанной, и, несмотря на то, что половина учащихся скрывала от другой огромную тайну, всё, казалось, протекало удивительно спокойно. Они играли в одних и тех же спортивных командах, к счастью, в Кембридже не было квиддичного поля, и пили в одних и тех же студенческих пабах, а некоторые предметы даже совмещали магические и маггловские дисциплины. Куда бы Гермиона ни посмотрела, жизнь кипела, и люди казались довольными.              Гарри и Рон, её опора, уже были на втором году подготовки в Аврорате. Джинни разъезжала по миру, выступая на профессиональном уровне в квиддиче. Невилл вернулся в Хогвартс, проходя обучение у Помоны Стебль. Луна писала всё более странные статьи для «Придиры», последняя из которых была о связи между стоматологией и дежавю. У каждого была своя жизнь, и у неё тоже. Это не означало, что они не поддерживали постоянную связь, в конце концов, одним из многочисленных преимуществ магии была аппарация. Они часто встречались, писали друг другу, когда не могли встретиться, но у них было нечто большее, чем то, что существовало в их узком кругу, — и это было ново.              Это не было чем-то плохим, просто новым.              Иногда было одиноко, но это не значило, что она одна. Гермиону поселили вместе с другой ведьмой, Аникой, которая была всего на год её младше. Аника была магглорожденной, как и Гермиона, и умудрилась избежать самых мрачных лет войны, уехав вместе с родителями обратно в Индию. Как и Гермиона, Аника училась на целительницу. Они вполне неплохо ладили, и после первоначального (и неловкого) шока Аники от соседства с героиней войны, та была достаточно великодушна, чтобы принять Гермиону в круг своих друзей. На их холодильнике висел магнитный блокнот для записок и напоминаний; они всегда готовили на двоих и по очереди занимались домашними делами. Гермионе даже нравился очень маггловский парень Аники, Мартин, который отплачивал за свои частые визиты тем, что каждую неделю выносил мусор.              У Аники было больше энергии, чем могла себе представить Гермиона. Она каждый вечер куда-то уходила, но при этом каким-то образом умудрялась получать высшие баллы и просыпаться вовремя на тренировки по гребле в будни. В редкие вечера, когда она оставалась дома, они сидели на подозрительно продавленном диване и смотрели фильмы, одновременно занимаясь учёбой. Им было комфортно друг с другом, и их не связывали тяжёлые воспоминания, как в случае с другими её друзьями.              — А что насчёт тебя? — спросила Аника в один из таких вечеров, когда их «учёба» больше походила на приготовление брауни в кружках и игнорирование раскрытых учебников под «Звуки музыки», шедшие по телевизору.              Гермиона оторвала взгляд от экрана:              — А я что?              — Что ты любишь делать? Кроме учёбы.              Она неловко поёрзала. На заднем плане Джули Эндрюс маршировала по Зальцбургу и пела о собственной уверенности с завидной точностью.              — Много чего, — уклончиво ответила Гермиона.              Аника разогнула ноги, чтобы толкнуть Гермиону в бедро. Та на секунду подумала, не наложить ли на неё заклятье.              — Мне нравится гулять.              Аника кивнула:              — Где?              — В кофейне по утрам, по кампусу, вдоль реки, когда мы…              — Это не прогулки, — перебила Аника, смеясь. — Это ты просто перемещаешься по территории университета. Со мной, между прочим.              Гермиона нахмурилась.              — То есть, если я делаю это с тобой, это уже не хобби?              — Если бы это было хобби, я бы не задавала этот вопрос.              — Ладно, — сказала Гермиона, прочищая горло и нервно складывая руки на коленях. — Иногда я играю в шахматы.              Аника резко выпрямилась.              — Подожди, правда?              — Не серьёзно. В основном с друзьями. Рон очень хорошо играет, и мой папа…              — Ты в шахматном клубе?              — Шахм… — Гермиона моргнула, глядя на соседку с сияющими глазами.              — Мартин ходит! — Аника откинулась на диван с широкой улыбкой. — Тебе стоит присоединиться к нему!              Гермиона уже мотала головой.              — Как я сказала, я не играю серьёзно…              Аника фыркнула, отмахнувшись.              — Я не про университетский клуб, ты что. Мартин вообще плохо играет, не то что серьёзно. Это просто студенческий клуб по интересам, чисто для развлечения.              Гермиона взяла пульт и поставила фильм на паузу. Мария вот-вот должна была встретить детей впервые, и эта сцена была слишком хороша, чтобы болтать поверх неё.              — Звучит не так уж и плохо.              — Конечно там не играют в Волшебные шахматы, но… — добавила Аника. — Это ведь не проблема?              Гермиона медленно улыбнулась.              — Совсем нет.              Таким образом, на следующей неделе Гермиона поспешила укрыться от дождя в общественном центре. Мартин шёл рядом с ней, прикрывая кожаной сумкой свои слишком начёсанные гелем волосы.              Место выглядело точно так же, как любой другой зал в стране: ламинат под дуб, весь исцарапанный ножками стульев; бежевые стены, усыпанные плакатами о пожарной безопасности или местных садоводческих встречах; парочка подаренных картин, висящих криво; облупившаяся от солнца краска и потолок, который с одной стороны был значительно ниже, чем с другой. В огромном помещении стоял затхлый старый запах, который сразу говорил о полном отсутствии вентиляции. В дальнем углу стоял заброшенный неисправный автомат с единственным пакетом чипсов со вкусом сыра и лука внутри. С потолка свисала сценическая занавеска, прикрывающая, по сути, ничего, а пространство было заставлено разномастными столами и стульями, чтобы разместить любителей шахмат.              Людей было немного, но всё же больше, чем она ожидала. Некоторые явно пришли ради шахмат, другие — ради общения. Гермиона оглядывала доски: все одинаковые, некоторые заняты, другие нет.              Мартин держался рядом, как и обещал, под угрозой строгого взгляда Аники. Он поздоровался с несколькими людьми, представил Гермиону как «лучшую подругу своей девушки», что было, конечно, преувеличением. Она знала, что Аника с этим бы согласилась, но решила не поправлять.              Она старалась слушать, когда люди рассказывали, что они изучают, старалась отвечать, когда спрашивали её, но всё это мгновенно потеряло значение, потому что, подняв глаза, Гермиона увидела знакомое лицо в другом конце зала — и всё остальное перестало существовать.              Драко Малфой возвышался на целую голову над двумя мужчинами рядом с ним. Они разговаривали, оживлённо жестикулировали, смеялись, но он нет. Он смотрел прямо на неё, с выражением шока, которое она чувствовала и на собственном лице.              — О боже, — прошептала Гермиона.              Рука Мартина неловко зависла у неё над плечом.              — Ты в порядке?              — Да… Я увидела кое-кого.              — Кого-то знакомого?              Она кивнула, хотя это ощущалось неправильно — знала ли она его? Он был похож на Малфоя и одновременно… нет. Он стал выше, шире в плечах, волосы отросли, лицо округлилось. В последний раз Гермиона видела его на судебном процессе. Хрупким, дрожащим, он так сильно кусал нижнюю губу, чтобы не заплакать, что прокусил её до крови.              Гермиона провела на скамье свидетелей несколько дней, будучи подавленной, измотанной и очень-очень уставшей. В те дни она скучала по родителям, переживала из-за расставания с парнем, а тут её попросили посмотреть в глаза мальчику, который ненавидел её больше всех, и рассказать о его характере. Хотя, если честно, Гермиона почти не видела его глаз. Малфой не поднимал головы, пока ей не задали последний вопрос.              — Мисс Грейнджер, теперь, когда мы смогли увидеть полную картину, какова ваша окончательная оценка мистера Малфоя?              — Он высокомерный, избалованный ребёнок, который способен на чудовищную жестокость и часто получает от этого удовольствие.       Она до сих пор помнила, как он съёжился, сгорбился, опустил голову, как дрожал всем телом. Малфой выглядел таким маленьким и перепуганным, таким глубоко пристыженным. Следующие слова, сорвавшиеся с её губ, вовсе не были заранее подготовлены, но прозвучали с большей уверенностью, чем всё, что она говорила со времён битвы.              — Но он всё же… всего лишь ребёнок. Как и я. Он не виноват ни в своём воспитании, ни в вынужденном участии в войне — ровно настолько, насколько не виновата и я.              — Значит, приговорить его к заключению в Азкабане и лишить второго шанса на лучшую жизнь…              — Было бы вопиющей судебной ошибкой, сэр.              Конечно, дело было не только в ней. После долгих раздумий Гарри и Рон присоединились к ней и рассказали о ночи, которую они провели в поместье Малфоев — о том, как он солгал, что не знает их, как выиграл им время. Нельзя было с уверенностью сказать, что его оправдали только на основании их показаний, но на то многое указывало.              И вот теперь, в Кембридже, в убогом общественном центре, в маггловском шахматном клубе, она увидела его впервые с тех пор. В глубине души ей хотелось выбежать обратно под ливень, но было поздно. Он уже извинился перед кем-то и направлялся к ней стремительно, уверенно и совершенно не так, как можно было ожидать от человека, который провёл месяцы, закованный в кандалы. Гермиона обнаружила, что сама идёт к нему навстречу, не желая быть единственной, кто застыл от шока. Они лавировали сквозь небольшую толпу, бормоча извинения, пока наконец не встретились лицом к лицу в центре зала.              — Грейнджер, — сказал он вместо «какого чёрта?»              Она открыла рот, попыталась заговорить, но не смогла. Малфой ждал, наблюдая с поразительным спокойствием, пока Гермиона подбирала слова.              Наконец она выдавила:              — Что ты здесь делаешь?              Его брови нахмурились, и он оглядел помещение, будто она намеренно прикидывалась непонятливой.              — Играю в шахматы.              — Нет, что ты делаешь здесь? В Кембридже? В этом… — она понизила голос до шёпота. — Это же маггловский шахматный клуб.              Его губы дрогнули, хотя не должны были этого делать. Они должны были только искривляться в отвращении, презрительно усмехаться и скалиться со злостью.              — Я в курсе, — пробормотал Малфой, и Гермиона почувствовала себя совершенно обезумевшей.              — В курсе?              — Да.              — Я не понимаю. Разве этот клуб не для студентов?              — Я студент.              — В Кембридже?              Он рассмеялся глубоким басом, от которого она отступила на шаг назад.              — Да. Полагаю, ты тоже?              — Ну… да, — сказала она. Или выдохнула. Или завыла. — Просто…              — Просто? — уточнил он.              — Я весьма удивлена тебя видеть.              — Это заметно, — его взгляд опустился на ботинки, всё такие же безупречно начищенные, как в школе. Однако его уши тоже блестели и это было действительно необычно. — Признаю, ты тоже застала меня врасплох.              Гермиона снова сделала шаг вперёд, приблизившись, чтобы задать вопрос, который уже жёг её язык.              — Что ты изучаешь?              — Бизнес.              — Магический?              — Смешанный.              Гермиона потянулась, чтобы застегнуть несуществующие жемчужные бусы.              — Смешанный.              Не было никаких сомнений в том, что её замешательство было видно невооружённым глазом. Она стояла с отвисшей челюстью, глядя на него так, будто он был неизвестным науке существом, а его плечи тем временем напряжённо дёргались с каждой секундой. В любой другой ситуации, с любым другим человеком, она, возможно, вспомнила бы о манерах — но он был здесь, изучал смешанные дисциплины, играл в маггловские шахматы… Что ещё ей оставалось делать?              Малфой огляделся, то ли в поисках пути к отступлению, то ли пытаясь найти, что сказать, то ли кого-то, кто мог бы его спасти. Гермиона не знала и не чувствовала необходимости его выручать. Его взгляд остановился на пустом столе с шахматной доской, которая, похоже, была оставлена без хозяев.              — Хочешь сыграть? — спросил он.              — Что? — спросила она как-то глупо.              — В шахматы.              — Ты хочешь сыграть в шахматы?              Как бы он ни старался, ему не удалось скрыть радости.       — Насколько я понимаю, в этом и заключается смысл этого клуба.              — Наверное, — уступила она.              Малфой поднял руку, указал на стол, а потом опустил её обратно.              — Ну?              — Ну…              Они неторопливо подошли к столу и сели. Малфой начал расставлять фигуры в полной тишине, а она наблюдала за ним, даже не в силах моргнуть. Когда всё было готово, он протянул ей белого коня, и первое её желание было отказаться, сказать, что ей не нужна фора, но в его жесте не было ни капли язвительности. Осторожно Гермиона взяла фигуру и начала партию.              Она начала с дебюта Ларсена — пешка на b3, его — на b6. Гермиона вывела слона в фианкетто на b2, атака Нимцовича–Ларсена, и он зеркально повторил её ход, поставив своего слона на b7. Она фыркнула, Малфой тихо рассмеялся и оба звука были слишком дружелюбными, слишком странными, чтобы позволить тишине вернуться.              — Ты так и не сказала, почему ты здесь, — произнёс Малфой, и внезапная волна благодарности накрыла её за то, что первой говорить не пришлось.              — Я учусь на целителя.              Он выглядел искренне впечатлённым. Это заставило её кожу натянуться, будто она стала ей мала.              — Говорят, у них самая сложная программа обучения.              — Да, — подтвердила Гермиона, ставя пешку на e3. — Но мне нравится.              Его кивок был резким и однозначным подтверждением того, что его нисколько не удивляла её тяга к науке. После недолгих раздумий он поставил коня на f6 и спросил:              — На каком ты году обучения?              — На первом. Практика начнётся в следующем.              Малфой поднял взгляд, его аккуратные брови взлетели от удивления.              — Ты брала академический отпуск?              — Вроде того, — Гермиона покачала головой, не зная, что ему известно про неё, и не зная, хочет ли она, чтобы он знал. — Я ездила навестить родителей. А ты?              Как только она задала вопрос, ей сразу же захотелось проглотить его обратно. Прошло много времени с тех пор, как он жил под угрозой заключения в Азкабане, но она как никто знала, что даже малейшее упоминание прошлого может вскрыть старые раны.              Они уже проделали этот трюк сразу после войны. Малфой приносил извинения за своё поведение и выражал благодарность за то прощение, которое она дала ему на слушании. Всё это было написано чернилами и растиражировано в газетах, заполнивших страну на несколько недель. Не было смысла вытаскивать всё это из давно запечатанной коробки, но и притворяться, что этого не существовало, было невозможно. Они уже были не детьми, кем были когда-то, но эти дети существовали. И это были они.              — А я сразу пошёл учиться, — сказал он. — Сейчас я на втором курсе.              — И как тебе?              — Лучше, чем первый.              Её рука замерла над доской.              — Правда?              — Как ты, наверное, можешь себе представить, мне пришлось нелегко, но я постепенно привыкаю. В этом семестре я ещё ни разу не попытался дать баристе Брэнде мешок серебряных сиклей.              Она рассмеялась, сама того не желая, и в отчаянии покачала головой.              — Брэнда бы даже не заметила.              Взгляд Малфоя встретился с её, и между ними протянулась странная нить понимания. Они учились в одном университете, посетили один и тот же клуб, покупали кофе в одной и той же кофейне. Несмотря на всё это, а поводов для разногласий было немало, они вполне могли найти общий язык.              По мере развития игры воцарилась тишина. Малфой оказался более умным игроком, чем она помнила, поэтому Гермиона сменила тактику и перешла к миттельшпилю, рокировав короля. Малфой поставил слона на e7, она выдвинула пешку на d4, и именно он сделал первый размен в игре: пешка за пешку. Ход был непродуманным и слишком поспешным, что она сразу же отметила, взяв его пешку своей — идеальная «тихая система».              Малфой цокнул языком.              — Надо было догадаться.              Гермиона пожала плечами.              — Век живи — век учись.              — И не говори, — пробормотал он.              Пешки, кони, снова пешки — всё погружалось в ритм разворачивающейся партии. Сидеть напротив него было легче, чем она предполагала. Не то чтобы Гермиона часто представляла это, разве что в особо бессонные ночи, когда дождь стучал в оконные рамы и напоминал, как он звучал в библиотеке Хогвартса во время её ночных занятий… и как звучал в тот вечер, когда Малфой склонился над доской и умолял её дать ему выиграть. Сама игра, правда, оказалась сложнее, чем Гермиона ожидала. И лучше… потому что это засело у неё в голове и не давало покоя.              Тем не менее она знала, что выиграет.              — С кем ты пришла? — спросил он, выдернув её из мыслей.              — Эм… — она оглянулась на Мартина, который играл с незнакомцем, уронив голову на руки. — С Мартином.              Малфой проследил за её взглядом.              — Философия, да? Кажется, я с ним уже играл.              Её щеки вспыхнули от смущения. За всё то время, что Мартин провёл в их с Аникой маленькой, обшарпанной студенческой квартирке, ей ни разу не пришло в голову спросить его о чём-то личном. Видимо, она была никудышным другом.              — Вроде да, — сказала Гермиона слишком высоким голосом.              Малфой посмотрел на неё так, будто слышал её мысли, будто понимал, что она не уверена, и её тщетные попытки сохранить лицо его забавляли.              — Он твой…              — Он — парень моей соседки.              Малфой опустил подбородок.              — Это было грубо с моей стороны, спрашивать о таком.              — Немного.              — А Уизли с тобой нет?              Гермиона откинулась на жёсткую спинку стула, наблюдая, как Малфой обдумывает следующий ход, и почувствовала знакомый укол раздражения… и печали. Ей не хотелось снова и снова натыкаться на напоминание о том, что все её годы любви к Рону закончились слезливым разговором в магазине матрасов, что состояние полной безнадёжности, в которое скатились их отношения, уже нельзя было спасти, что она провела недели в уверенности, будто потеряла свою единственную оставшуюся семью.              Конечно, это было не так, но страх остался. У них с Роном всё было лучше, чем в конце их отношений, но всё же… страх никуда не делся. Если уж на то пошло, у Рона были более тесные связи со всем, что было дорого ей: с его семьёй, с Норой, даже с Гарри. Он бы никогда не отнял их у неё, даже не подумал бы о таком, но если кто-то и мог, так это он.              — Мы с Роном остались друзьями, — сказала она прямо. — Зачем ты спрашиваешь?              Малфой, по крайней мере, смутился.              — Потому что я не знаю, что ещё сказать.              — Тогда ничего не говори.              Не произнеся больше ни слова, он подвёл свою ладью на e8, и Гермиона нацелилась на его слона, передвинув коня, чтобы взять его. Как и предыдущие ходы, этот был продиктован эмоциями, а не расчётом, и оставил её без защиты. Малфой взял её коня своей ладьёй, даже не моргнув, и ей ничего не оставалось, кроме как отступить пешками и подумать.              Малфой поставил ладью на e8; Гермиона ответила, вернув слона на c1. Они двигались туда-сюда по доске, строили стратегии, обменивались фигурами, пока она наконец не вывела ферзя на d2, буквально распахнув дверь в миттельшпиль. Гермиона подняла взгляд от клеток, готовая бросить ему вызов, но тут же почувствовала, как в груди вспыхнуло чувство вины. Малфой выглядел сосредоточенным, но немного растерянным. Он ведь правда просто хотел сыграть с ней в шахматы и если Драко чувствовал хотя бы половину того смятения, что чувствовала она от этой неожиданной встречи, незачем было усугублять ситуацию.              — Извини, — сказала Гермиона.              Он покачал головой, не отрывая взгляда от доски.              — Мне не стоило задавать все эти вопросы. Это не моё дело.              — Возможно, — медленно произнесла она, — но всё равно извини.              Малфой поднял глаза и на мгновение расслабился.              — И ты меня.              Гермиона расслабилась, но всё ещё держалась настороже, а уголки её губ подрагивали в угрожающей улыбке. Она понимала его любопытство, ведь у неё самой было много вопросов к мужчине, который так сильно отличался от того мальчика, каким он был. Это было не её дело, так же, как его вопросы были не его делом, но ведь это не остановило его, верно?              — А ты? — она наклонилась ближе. — Я думала, вы, чистокровные, сразу женитесь после школы.              Он тоже наклонился над доской, выравниваясь с ней.              — Из-за одного досадного маленького судебного разбирательства некоторые из этих планов рухнули.              — Но ведь уже давно всё закончилось.              — Да. И я здесь, к большому разочарованию моей матери, — он слегка кивнул на окружающие столы, за которыми сидели серьёзные мужчины в не менее серьёзных вязаных свитерах. — Не самое удачное место для представителя чистокровной семьи.              — Тогда почему ты здесь?              Малфой откинулся на спинку стула и, поджав губы, задумался над её вопросом. Не было нужды уточнять, ведь он прекрасно понял, что Гермиона имела в виду. Кто-то рядом с ними объявил мат, но они не замечали ничего, кроме своей игры.              — Потому что я этого хочу, — просто ответил он.              Это был решительный ответ, произнесённый без малейшего страха, и впервые с тех пор, как Гермиона встретила его в двенадцать лет, она не была разочарована его реакцией. Теперь Малфой был уже мужчиной, а не ребёнком, и принимал решения сам, потому что у него были возможности, потому что он мог, и потому что хотел.              Что-то забилось глубоко в её груди. Возможно, это была благодарность за то, что он не упускает свой второй шанс.              — Так ты теперь общаешься с магглами, — сказала она, отчасти забавляясь, но в основном впечатляясь.              Он кивнул.              — И пью их пиво.              — Какое?              — Старопрамен.              — Ну конечно.              — Оно вкусное.              — Я не спорю, — сказала она, поднимая руки в демонстративной капитуляции. — Просто оно дорогое.              — Хороший вкус не купишь за деньги, — вздохнул он.              — Можно — и покупают.              Как будто желая наказать её за поддёвку, Малфой передвинул коня на a5 и взял её слона, что было раздражающе; она не должна была передвигать ферзя и оставлять вилку открытой. В ответ Гермиона взяла его коня своей пешкой, но он тут же отыгрался. Это была достойная жертва, которая заставила его сделать несколько необдуманных ходов. Она играла методично, занимая нужные клетки нужными фигурами в нужный момент, медленно распутывая его защиту с невозмутимым спокойствием, тайно наслаждаясь тем, как он корчится.              — Гарри и Рон теперь авроры, — сказала она, пока Малфой хмурился над доской. Она сказала это в основном для того, чтобы вывести его из себя, а ещё потому, что ей просто хотелось посмотреть, как он отреагирует на их имена.              Малфой даже не дёрнулся, отвечая:              — Я знаю.              Она прочистила горло.              — Знаешь?              — Частью моего соглашения с Визенгамотом было предоставление информации о местонахождении убежищ, — ответил он сухо. — Угадай, кто проводил допросы?              — Мне этого не говорили, — пробормотала Гермиона, пытаясь звучать менее задетой, чем была на самом деле.              — А ты бы хотела, чтобы сказали?              Она взяла ферзя и поставила на a5, забрав его пешку. Этот ход сделал её уязвимой, но всё шло по плану. Её переход к дебюту Рети доминировал на протяжении всей игры, и каждый раз, когда Малфой пытался выйти из него, она возвращала его обратно. И всё же его вопрос отвлёк её. Хотела бы она знать? Реагировала бы с пониманием или с гневом? Действительно ли ей было бы это важно?              — Наверное, нет, — ответила она.              Он коротко рассмеялся.              — Вот видишь.              Малфой больше не спрашивал о Гарри или Роне, да и о других тоже, но она всё равно рассказала ему. Он сохранял внимание на доске, пока девушка делилась новостями о Невилле и статьях Луны. Было ясно, что ему это не интересно, и это было справедливо, но Малфой не был… жестоким. Он не хмурился, не усмехался, не фыркал. Наоборот, когда у неё закончились новости, он ответил тем же и рассказал о жизни своих старых друзей. Пэнси Паркинсон занималась дизайном одежды, Блейз Забини начал карьеру в финансах, а Теодор Нот путешествовал по миру в поисках просветления.              Он не упомянул Гойла, пока она не спросила.              — Мы больше не общаемся, — быстро ответил Малфой. —  Я не разговаривал с ним с тех пор, как… в последний день школы.              При упоминании того дня в воздухе повис холодок. Он сказал это тихо и достаточно уклончиво, чтобы не вызвать подозрений у магглов, но Гермиона знала, что он имеет в виду битву за Хогвартс.              — Правда? — спросила она.              — Да.              — Я думала, вы были близки.              — Раньше. Сейчас нет.              — Почему?              Он поставил пешку на g3, взял одну из её и выстроился перед её ферзём.              — Потому что ему это нравилось.              Её тело невольно содрогнулось от отвращения, потому что суд над Малфоем был не единственным, в котором ей пришлось участвовать и который ей пришлось вытерпеть, и она вспомнила свидетельства, которые её друзья давали о действиях Гойла в тот год, когда она скрывалась. Рассказы о пытках, о детских плачах, срывающихся в рыдания, и крошечных руках, дрожавших из-за повреждённых нервов.              Малфоя в тот год тоже не было. Он был втянут в войну так же глубоко, как и она, вынужден был наблюдать жестокость с места за столом семьи, а не за школьной партой. Если бы Гермиона позволила себе, ей было бы слишком легко вызвать в памяти ту ночь в поместье, как Драко дрожал, когда её пытали Круциатосом, как он физически не мог смотреть, как она корчилась на полу гостиной. Нетрудно было представить, что для Малфоя было тяжёлым испытанием узнать, что его друг получал удовольствие, причиняя другим именно такую боль.              Он выглядел напряжённым, и это не вызвало у неё того удовлетворения, на которое она рассчитывала. Гермиона хотела оставить это в прошлом, сосредоточиться на настоящем, а не на том, что было тогда.              Её конь занял новое место на f5; Малфой сдвинул пешку на e3, где она стала жертвой одной из её пешек. Гермиона поставила ладью на b1, но он предвидел это, укрыл ферзя за своей пешкой, и она не смогла не улыбнуться такому манёвру.              — Сколько ты уже ходишь в этот клуб? — спросила она.              — Несколько недель. Видишь того мужчину там? — он указал через её плечо, и она повернулась, следуя за его пальцем. — Тот с лысиной, которую он явно хочет скрыть.              — О боже, — прошептала она, поджимая губы, чтобы сдержать смех.              — Это Роджер, — сказал он. — Он учится со мной на факультете предпринимательства и инноваций.              — Восхитительно.              — Правда?              — И Роджер привёл тебя сюда?              — Наоборот.              Гермиона повернулась к нему, подняв брови.              — Правда?              Его губы изогнулись в обезоруживающей полуулыбке.              — Дорогой Роджер вызвал меня на партию однажды вечером в «Стикс»…              — Я обожаю «Стикс».              Выражение лица Малфоя стало растерянным и ошеломлённым. «Стикс» был маггловским пабом, в котором были все настольные игры, какие только можно вообразить, и который был невероятно популярен среди студентов. Он также служил прикрытием почти идентичного магического паба на нижнем этаже, который носил то же название и имел те же правила: пей, играй, не создавай проблем.              — На каком этаже проходила эта партия? — спросила она.              — Эээ… — заикнулся он, что было на него не похоже, — на верхнем.              — Значит, он маггл?              — До костей, — подтвердил Малфой, наблюдая с настороженными глазами, как она ставит ладью на b6, а затем передвигает слона на f5. — В любом случае, я тогда выиграл.              Гермиона прикусила внутреннюю сторону щеки.              — Впервые?              — Заткнись.              Это не прозвучало злобно. Наоборот, это прозвучало почти дружелюбно. С юмором вместо гнева, с уверенностью вместо неуверенности, со скромностью вместо гордыни. И к сожалению, это было немного очаровательно.              — Извини, — засмеялась Гермиона. — Продолжай.              Она передвинула ферзя на одну клетку назад, он поставил своего на d7, её конь занял позицию за пешкой на d5. Гермиона поморщилась, слегка прищурившись, потому что это был абсолютно неверный ход, который стоил ей фигуры.              Малфой продолжил:              — Он сказал, что подумывал присоединиться к шахматному клубу с низкими ставками, но после такого сокрушительного поражения…              — Понимаю.              — Он передумал. А я, будучи скромным, посоветовал ему заниматься тем, что ему интересно.              Гермиона прищурилась.              — Ты привёл его сюда, чтобы снова выиграть.              — Ага.              Её смех стал громче и ощутимее. Малфой тоже рассмеялся, с лёгким хрипом, прижимая широкую ладонь к животу, будто пытаясь поймать звук и удержать его. Гермиона задумалась, слышала ли она его настоящий смех раньше.              — И? — спросила она, подавив остатки смешка. — Ты выиграл?              — Нет.              Она запрокинула голову и снова рассмеялась, на этот раз слишком громко. Люди обернулись, кто-то сделал ей замечание, что было справедливо, ведь шахматы — это не та игра, где уместны громкие хохоты, даже если играют старые враги, которые вдруг почувствовали себя иначе. Гермиона подняла руку, чтобы успокоить игроков рядом, и промолвила извинение.              — Из-за тебя меня выгонят, Грейнджер, — усмехнулся Малфой, всё ещё улыбаясь.              Как мило, — подумала она, глядя на изгиб его губ.              — А ты у нас такой приверженец правил.              — Времена меняются, — сказал он на длинном выдохе, передвинув ладью на g3 и взяв ещё одну её пешку. — И мы тоже должны меняться.              К её удивлению, Гермиона согласилась с ним. Она поставила коня на e7, прямо между его ферзём и ладьёй, и он защитил короля, передвинув его на h7, именно так, как она и предвидела. Её ферзь взял его ладью, и Малфой тяжело вздохнул.              — Ну, чёрт.              Гермиона щёлкнула языком.              — В какой гнусной тактике ты на этот раз меня обвинишь?              Он надул губы.              — В практике.              Она дождалась его безрезультатного хода, а затем медленно передвинула ферзя на g8.              — Шах и мат.              Он поморщил нос в притворном раздражении, и Гермиона снова проглотила смех. С каких это пор Малфой был смешным? С каких пор она так свободно позволяла себе смеяться?              Когда его рука протянулась через доску, чтобы пожать её, Гермиона замялась. На мгновение ей вспомнились все те обидные и язвительные слова, которыми он её обзывал. Она отчётливо помнила, какие страдания он ей причинил и какой дискомфорт вызывал. Малфой знал об этом, всё видел, но не отказался от своего предложения. В тот самый момент, когда её ладонь коснулась его, в ту самую секунду, когда его длинные пальцы обхватили её руку, эти воспоминания затихли.              Потому что это была не та рука, которая обвинительно указывала на неё через весь Большой зал. Эта рука была старше, грубее, использовалась не только для того, чтобы звать друзей участвовать в его капризах. Эта рука двигала королевские фигуры и писала заметки на лекциях. Эта рука была теплее и крупнее её собственной, и могла сжать её руку сильнее, но она пожала её с явным уважением.              — Отличная партия, — сказал он.              Гермиона задумчиво протянула звук.              — Да, и правда.              — В следующий раз я тебя разгромлю.              — Ты собираешься загнать меня в угол в «Стикс» и потребовать реванш?              — Абсолютно. После того, как ты выпьешь парочку «Егерских бомб», у меня, возможно, будет шанс победить.              — Ах, и это я жульничаю?              Малфой отпустил её руку. Она честно забыла, что они ещё держались, и тепло побежало по её шее, когда Гермиона поняла, как долго они были сцеплены. Минуту они оба не шевелились, словно не могли найти подходящее завершение этой случайной встречи. Затем кто-то подошёл к Малфою и положил руку ему на плечо; это был Роджер, но Малфой даже не поднял глаз.              — Сколько ходов? — спросил Роджер радостно.              — Сорок шесть.              Он тихо присвистнул.              — Жёстко.              Губа Малфоя дернулась, едва заметно.              — У Грейнджер не самая лёгкая рука, да.              Неожиданно она покраснела ещё сильнее. Если Роджер и заметил это, а он наверняка заметил, то был достаточно вежлив, чтобы не привлекать к этому внимания.              — Я Роджер, — сказал он, протягивая руку Гермионе, и она схватила её гораздо быстрее, чем руку Малфоя.              Когда её взгляд упал на его забавную причёску, ей пришлось сдерживать «я знаю», которое рвалось с её губ. Даже несмотря на то, что их разделяла целая шахматная доска, она чувствовала, как Малфой излучает недоумение.              — Я Гермиона, — ответила она.              Роджер помахал пальцем между ними и доской.              — Вы раньше играли друг с другом?              — Один или два раза, — сказал Малфой.              Гермиона поймала его взгляд, и то, что произошло между ними, можно было назвать лишь обменом взглядами. Было приятно хоть раз оказаться с ним на одной стороне, смотреть на него и чувствовать, что они понимают друг друга так, как никто другой в этой комнате. Несколько лет назад такая мысль отвратила бы её, заставила убежать, достать волшебную палочку и направить под его подбородок. Сегодня же это ощущалось… странно комфортно. Как будто так могло быть всегда, если бы они только попытались.              — Думаю, Бен хочет утопить свои печали. Тина победила его в двадцать третий раз, — сказал Роджер, возвращая её мысли обратно в реальность, затем улыбнулся ей. — Присоединишься?              — О, эээ… — она осмотрелась, пока не заметила Мартина. Он заканчивал партию и выглядел ужасно несчастным. — Не сегодня. Мне нужно закончить кое-какую работу.              — Понятно, — сказал Роджер спокойно, затем ещё раз хлопнул Малфоя по плечу. — Увидимся через минуту, дружище.              — Да, — ответил Малфой.              Роджер отошёл, лавируя между столами и шахматными досками. Малфой остался сидеть на месте, как и Гермиона, и они наблюдали друг за другом, пока шли секунды.              Наконец он спросил:              — Ты была серьёзна?              Она нахмурилась.              — По поводу чего?              — «Стикс».              — Ах… да, думаю, да.              — Хорошо.              Малфой встал, и, возможно, тот факт, что раньше Гермиона не обращала особого внимания на его рост, можно было списать на шок; теперь она явно обращала на это внимание. Он был не просто высоким — он был гармонично сложен. Ухоженным, но без лишнего пафоса. Одетым с иголочки, но не вычурно. Изысканным, но не претенциозным. Она моргнула, не зная, что сказать.              Малфой склонил голову.              — Тогда до встречи.              — Хорошо.              С этими словами он повернулся и ушёл. Лишь когда она наконец отвела взгляд от его удаляющейся спины, Гермиона заметила, что он уже расставил свои фигуры. Она последовала его примеру, выстраивая пешки и ладьи, чувствуя лёгкое головокружение. Игра могла длиться десять минут или десять часов. Время не имело значения, это был странный водоворот смеха и серых глаз, в которых не было злобы. Гермиона не могла поверить, что всё это произошло, не могла поверить, что ей понравилось, не могла поверить, что согласилась сделать это снова… что ей этого хотелось.              Мартин ждал её у фонтана, из которого она знала, что лучше не пить. Запах сырости в зале ведь должен был откуда-то идти.              — Плохая партия? — спросила она.              — Унизительная, — подтвердил он, выглядя расстроенным.              — Не буду спрашивать.              — А ты как?              — Да, была… — она искала слова, но не нашла. — Не унизительная.              — Вы выглядели дружелюбно, — сказал Мартин. — Ты знаешь этого парня?              — Да, — призналась Гермиона.              Её взгляд снова скользнул по залу, где она снова нашла Малфоя. Он уходил, одна нога уже была за дверью, но будто почувствовав её взгляд, он остановился и бросил взгляд через плечо. Сначала Драко посмотрел на стол, за которым они играли, говорили и смеялись. Затем его серые глаза нашли её, пригвоздив к месту, как насекомое под стеклом. Его губы, которые должны были кривиться от отвращения, растянулись в мягкой прощальной улыбке, прежде чем он нырнул под дождь.              — Откуда? — спросил Мартин, явно не слишком заинтересованный в ответе.              Тем не менее, она ответила:              — Мы учились вместе.