Глава 5. Кольцо молчания.

Утро в доме Галиба было наполнено непривычной суетой и трепетным волнением. Сегодня решалась судьба младшей дочери. В комнате Аиши царила особая атмосфера. Мать – Шамсият, и сестры – Ася и Тамила, с любовью и слезами на глазах помогали ей облачаться в свадебное платье для сватовства. Платье, цвета шампанского, было настоящим произведением искусства. Его шили втроем, тайком от Аиши, долгими вечерами. Нежный шелк струился по ее миниатюрной фигуре, а лиф и подол были щедро расшиты жемчужными бусинами и золотистыми пайетками, которые переливались при каждом движении, словно роса на рассвете. Длинные, густые черные волосы Аиши были заплетены в тугую косу, оставляющую на виду несколько завитков, обрамлявших ее лицо. На голову ей накинули легкий, шелковый платочек, также расшитый золотыми нитями, который скорее подчеркивал ее красоту, чем скрывал ее. — Ма Ша Аллах, доченька, — прошептала Шамсият, смахивая слезу. — Ты похожа на ангела. — Я в жизни не видела такой красоты! — воскликнула Тамила, поправляя складки на платье. Ася, смотря на сестру, улыбалась, но в ее глазах читалась легкая грусть. — Помни, о чем мы говорили, сестренка. Терпение и доброта. В этот момент в комнату зашел Галиб. Его суровое, привыкшее к ветру и солнцу лицо, испещренное морщинами, смягчилось, стало уязвимым и бесконечно нежным. Глаза, обычно строгие, наполнились влагой, и он поспешно смахнул непослушную слезу тыльной стороной ладони. — Аиша, к1ани…, — голос его, обычно такой уверенный, дрогнул и сорвался на полуслове. Он медленно подошел и взял ее маленькие, изящные руки в свои грубые, натруженные, но такие надежные ладони. — Ты так похожа на маму в день нашей свадьбы. Такая же… сияющая. — Ба*, — смущенно прошептала она, опуская глаза, чувствуя, как от его слов по телу разливается тепло. — Я знаю, что тебе страшно. И мне… мне не хочется тебя отпускать, руш*. Кажется, только вчера я носил тебя на руках. — Он сглотнул ком в горле. — Но я тебя люблю. Ты всегда можешь вернуться домой. Это твой дом. Аиша бросилась отцу на шею, и они несколько секунд стояли в молчаливом объятии, полном невысказанных эмоций. Позже, когда все уже почти были готовы и в доме начали собираться первые гости, Аиша на мгновение осталась наедине с матерью в своей комнате. Суета немного утихла, и наступила тревожная тишина. Аиша подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение — незнакомую, роскошную девушку в платье принцессы. — Диде*, — тихо начала она, глядя на свое отражение в зеркале. — А что если… что если он окажется совсем другим? Не таким, как о нем говорят? Или… или я ему не понравлюсь? Шамсият мягко взяла ее за подбородок и повернула к себе. — Доченька, слушай меня. Мужчина — он как дикий сад. Сначала может показаться колючим и неухоженным. Но если женщина поливает его добротой, уважением и терпением, он обязательно расцветет. Не пытайся его переделать. Прими его таким, какой он есть. Будь ему опорой, а не обузой. И никогда не забывай своего достоинства. Ты — наша дочь, и ты не менее ценна, чем он. А если будет трудно — молись. Аллах видит все и не дает испытаний не по силам. В это время во двор с грохотом подъехали две иномарки. Из них, словно десант, высадилась вся мужская часть семьи Рзаевых: сам Арсен, важный и сияющий, Рустам с его женой Хадижей — хрупкой, милой девушкой, чье лицо обрамлял скромный хиджаб, и чьи глаза лучились добротой. Затем вышел Али с супругой Айлин — невероятно статной, с гордой осанкой и лицом холодной, скульптурной красоты, напоминающей тяжелый, изысканный люкс. Расим вышел с улыбкой, оглядываясь по сторонам. И последним, медленно и нехотя, вышел Шамиль. Аиша, украдкой наблюдая из окна, сразу заметила его. Он был невероятно красив в своем строгом костюме, но его лицо было угрюмым и отстраненным. «Он тоже волнуется, — подумала она с надеждой. — Наверное, ему так же страшно, как и мне». Братья стали выносить подарки. Это было зрелищно: огромные корзины с фруктами, дорогие ткани, золотые украшения в бархатных футлярах, изысканные сладости. Щедрость московских лезгинов была ошеломляющей. Когда все прошли в зал и уселись, в воздухе повисла торжественная, но напряженная тишина. Все взгляды были прикованы к ним. Настал самый важный момент — обручение. Шамиль медленно поднялся с места. Его движения были механическими, будто его вели невидимые нити отцовской воли. С каменным, непроницаемым лицом, за которым скрывалась буря, он подошел к Аише. Он был красив и страшен в своем бесстрастии, как изваяние, высеченное из льда и гранита. В его руке был огромный, идеальный букет из белых роз. Их бутоны, еще не распустившиеся до конца, были похожи на саму Аишу — прекрасные, но хрупкие, лишенные даже намека на порок. Он молча протянул его ей. Аиша, дрожащими руками, приняла цветы. Их аромат, тонкий и холодный, ударил ей в голову. Затем его пальцы коснулись ее руки. Его прикосновение было таким, каким она и боялась, — холодным, быстрым, безжизненным, как прикосновение врача. Он даже не смотрел на нее. Его взгляд был устремлен куда-то в пространство за ее спиной, в какую-то точку, где его не доставали бы эти полные надежды глаза. Он взял ее тонкие, почти детские пальцы и надел на безымянный палец массивное золотое кольцо с огромным, одиноким бриллиантом. Камень был холодным и тяжелым. Он впился в ее кожу, словно кандалы. Аиша чувствовала, как ее сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть. С одной стороны, ее захлестывала волна воодушевления от этой сказочной, почти нереальной роскоши. Блеск золота, ослепительная игра бриллианта, восхищенные вздохи гостей — все это кружило голову. Она была центром внимания, принцессой в день своей сказки. Но сквозь этот блеск и сияние проступал леденящий душу страх. Ледяная отстраненность жениха была столь явной, что ее нельзя было игнорировать. Она пыталась поймать его взгляд, послать ему безмолвный вопрос, найти в его глазах искру тепла, хоть намек на то, что и он волнуется. Но его глаза были пусты. Он смотрел сквозь нее, как сквозь стекло. В ее душе боролись восторг и ужас, мечта и суровая реальность, и от этого смешения на глаза наворачивались предательские слезы, которые она отчаянно сдерживала. Шамиль в эти секунды испытывал странную, мучительную смесь эмоций, каждая из которых рвала его на части. Яростная, кипящая злость на отца, который, как кукловод, управлял им, загоняя в золотую клетку. Острая, щемящая жалость к этой девочке, стоящей перед ним. Он видел, как она пытается улыбаться, как ее пальцы судорожно сжимают стебли роз, и понимал, что она видит в нем принца, а он принесет ей только разочарование и боль. И, наконец, горькая, всепоглощающая досада от осознания, что его жизнь, его будущее больше не принадлежат ему. Он стал вещью, которую передают из рук в руки. Этот обряд был не началом любви, а публичной казнью его свободы. Холодность его лица и движений была единственной защитой, последним бастионом, за которым он скрывал свое унижение и ярость. Он чувствовал вес кольца не на ее руке, а на своей собственной шее. Это была не помолвка, а приговор. За столом Арсен и Галиб говорили о будущей свадьбе, о том, что она будет роскошной, на сотни гостей. Родители и Арсен наперебой хвалили Аишу, называя ее скромной и красивой. Аиша от смущения лишь краснела и опускала глаза. Ей искренне понравилась тихая и добрая Хадижа, жена Рустама, Айлин, жена Али, восхищала своей величественной красотой, но казалась такой недосягаемой и холодной, что вызывала невольный трепет. Но все ее мысли были о Шамиле. Он сидел молча, изредка бросая на нее короткие, быстрые взгляды, в которых она с ужасом читала не интерес, а скорее неприязнь и скуку. Она так надеялась, что он увидит в ней женщину, что его сердце дрогнет. Но Шамиль лишь выполнял отцовский приказ, и каждая минута за этим столом была для него пыткой. Их оставили одних в гостиной, чтобы они хотя бы познакомились без лишних глаз и ушей. Дверь прикрыли, но не закрыли до конца, и наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов и отдаленным гулом голосов из соседней комнаты. Аиша сидела на краешке дивана, скрестив тонкие запястья на коленях, стараясь дышать ровно. Шамиль стоял у окна, спиной к ней, глядя на убогий, по его меркам, дворик. Его поза была напряженной, каждый мускул кричал о желании оказаться где угодно, только не здесь. Минута тянулась за минутой. Аиша чувствовала, как ее сердце готово выпрыгнуть из груди. Она должна была что-то сказать. Сделать первый шаг. — Здесь… здесь у нас очень красиво весной, — тихо проговорила она, срываясь на полуслове. — Горы покрываются цветами… Шамиль медленно обернулся. Его взгляд, тяжелый и безразличный, скользнул по ней. — Да? — односложно бросил он. — Не заметил. Его голос был ровным, безжизненным. Аиша почувствовала, как по спине пробежал холодок, но она заставила себя улыбнуться. — А тебе что нравится? Может, книги? Или музыка? — она отчаянно пыталась найти хоть какую-то зацепку, хоть одну общую тему. — Машины. Скорость, — последовал односложный ответ. — О… а я… я никогда не ездила быстро. Боюсь, — попыталась она пошутить. Шамиль усмехнулся, — Ну, это исправимо. Если, конечно, тебе будет позволено. Он коротко усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли веселья. Его тон заставил ее смолкнуть. Она почувствовала, как по телу разливается ледяной холод. Шамиль посмотрел на нее — на эти огромные испуганные глаза, на дрожащие губы. И что-то в нем дрогнуло. Не тепло, не нежность, а странная, щемящая жалость. Жалость охотника к пойманной лани, которая еще не понимает, что ее ждет. «Боже, — пронеслось у него в голове. — Она же совсем ребенок. Она смотрит на меня, как на спасение, а я для нее капкан». Его взгляд против воли, задержался на ней дольше обычного. Он видел не просто девушку. Он видел воплощение всего, что он сам давно растерял и опошлил. Эта чистота была не только физической. Она исходила от нее сиянием — из самых глубин ее души. В ее глазах не было и тени той грязи, что он видел каждый день в глазах Алисы и ей подобных. Не было расчета, нетерпения, алчности. Только робость, доверчивость и какая-то первозданная, незамутненная ясность. Мысль о том, что ей придется делить с ним брачное ложе, отозвалась в нем острым, почти физическим стыдом. Он с отвращением представил ее в своей постели, в своей спальне, пропитанной запахом сигар, алкоголя и его собственного разложения. Ее невинность была таким хрупким, таким драгоценным сосудом. А он? Он был тем, кто годами выливал в себя отраву, пока его собственная душа не превратилась в выжженную пустыню. Его прикосновения были бы осквернением. Его ласка — насмешкой над самой идеей нежности. «Каким кощунством будет мое тело, прикасающееся к ее нетронутости? Она заслуживает шепота, поцелуев, похожих на прикосновение лепестков, трепетной осторожности. А я знаю только грубую страсть, животный порыв, цель которого — забвение, а не соединение». Он смотрел на ее губы, которые, наверное, никогда не целовались. На ее руки, которые никогда не касались мужчины с желанием. И его охватило странное, почти рыцарское чувство — не позволить его миру коснуться ее. Оставить этот островок чистоты неприкосновенным. Это была бы его единственная достойная жертва в этой грязной сделке. «Нет, — пронеслось в его голове с внезапной, почти инстинктивной решимостью. — Я не трону ее. Не потому что она некрасива. Она чертовски красива. Но я не стану тем, кто запачкает эту белизну. Пусть у нее останется хоть это». Он почувствовал приступ тошноты от осознания всей мерзости ситуации. Он был тем, кто растопчет этот цветок. Не специально, а просто по факту своего существования. — Ладно, — выдохнул он, и его голос, к его собственному удивлению, потерял былую резкость, став просто усталым. Он махнул рукой, словно отмахиваясь от собственной слабости. — Не обращай внимания. Просто… Непривычно все это. Аиша встрепенулась. Его тон смягчился! Она увидела в его глазах не злость, а усталость, может, даже растерянность. Ей показалось, что за броней безразличия она увидела щель. Робкая надежда теплой волной разлилась по ее телу. — Я понимаю, — тихо сказала она, и в ее голосе зазвучало неподдельное сочувствие. — Мне тоже страшно. Все это… такое новое. — Новое? — он коротко усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли веселья. — Да, пожалуй, что новое. Он внимательно посмотрел на нее. Видел ее маленькие, сложенные на коленях руки — такие беззащитные. — Слушай, — начал он снова, и его голос снова стал серьезным. — Ты… ты очень милая девочка. И красивая. И явно из хорошей семьи. Аиша почувствовала, как сердце у нее в груди сделало кувырок. Он увидел в ней что-то! Он замечает ее! Она приподняла голову, и в ее глазах вспыхнули огоньки. — Спасибо, — прошептала она, и в ее голосе зазвенела мелодичная нота. — Я… я очень постараюсь быть… — Не старайся, — резко оборвал он ее, и его голос снова стал стальным. Жалость была слабостью, а он не мог позволить себе слабость. Он видел, как ее надежда вспыхнула, и его обязанностью было тут же ее потушить. Это было милосерднее. — Ты не поняла. Это не комплимент. Это  констатация факта. Ты слишком хороша для всего этого. Для того, что тебя ждет. Он сделал шаг вперед, и его тень снова накрыла ее. — Этот брак, — он выдохнул, выталкивая из себя каждое слово, — не мой выбор. Это прихоть моего отца. Ты — его выбор. Не мой. Ты пешка в его игре по моему «исправлению». Ты мне не нужна. Поняла? Никогда не была и не будешь нужна. Он видел, как каждое его слово, будто хлыст, оставляет кровавую полосу на ее лице. Как гаснут ее глаза, как рушится тот хрупкий замок из надежд, что она успела построить за эти несколько минут. Сначала в них было недоумение, потом боль, а затем — пустота. Та самая пустота, что жила в нем самом. Он не мог больше этого выносить. Видеть, как он убивает в ней все светлое, было невыносимо. — Так что не строй иллюзий, — закончил он, уже поворачиваясь к двери. — Не жди от меня ничего. Абсолютно ничего. И, не дав ей и секунды, чтобы что-то ответить, чтобы вымолвить хоть слово, он вышел, громко и окончательно хлопнув дверью. Аиша сидела неподвижно. Сначала она ничего не чувствовала. Только оглушительный звон в ушах. Потом она почувствовала леденящий холод, который поднимался от кончиков пальцев к сердцу, сковывая его. Он говорил с ней так, будто резал ножом. Сначала ей показалось, что между ними пробежала искра, что он увидел в ней человека. А оказалось, он просто… констатировал ее ненужность. Ее невинность и доброта, которые она считала своими лучшими качествами, оказались для него лишь подтверждением ее несостоятельности для его мира. Она не заплакала сразу. Она просто сидела, глядя на узор на ковре, пытаясь осознать, что только что ее будущее, ее мечты о семье и любви были растоптаны в прах за несколько минут. И самое ужасное было в том, что сбежать ей было некуда. Нужно было натянуть маску счастья и возвращаться в зал к гостям.   Оставшийся вечер Аиша просидела, словно прекрасная восковая фигура, помещенная в чужой для нее музей. Ее поза была безупречной, спина — прямой, а на губах застыла та самая, отрепетированная до автоматизма, стеклянная улыбка. Она была похожа на куклу, у которой дергают за веревочку, чтобы привести в движение челюсть для кивка или руку для поднятия пиалы с чаем. Но внутри не было ничего, кроме выжженной пустыни. Ее взгляд, некогда сиявший надеждой, был устремлен в одну точку на узор табасаранского ковра. Она видела не переплетение нитей, а обломки собственных грез, разбитые вдребезги несколькими ледяными фразами. Сердце ее было не просто разбито — оно было растоптано, превращено в пыль. Та сказка о красивом, хоть и строгом принце, которую так красочно рисовал Арсен, в одно мгновение развеялась в прах, и сквозь этот прах проступила уродливая, неприкрытая правда: она — товар, обменянный на покой в семье Рзаевых. А за правдой шел ледяной, всепроникающий страх перед будущим. Что ждет ее в Москве, в доме этого человека, который смотрел на нее как на пустое место? Одиночество. Холод. Презрение. От этих мыслей по коже бежали мурашки, и ей хотелось свернуться калачиком и исчезнуть. Семья Галиба, чувствуя ее состояние совершала настоящий подвиг гостеприимства. Стол буквально ломился от яств: душистый плов, нежнейшие курзе, ароматная долма — все было приготовлено с безграничной теплотой и вниманием к дорогим гостям. Шамсият старалась улыбаться, Галиб вел достойные беседы с Арсеном, Ася и Тамила суетились, подливая чай. Но их смех был слишком громким, а улыбки — слишком натянутыми. Они прощались не просто с дочерью и сестрой, они отдавали ее в чужие руки, и каждый кусок вставал у них в горле комом. И вот последняя машина с московскими номерами скрылась за поворотом, подняв облако пыли. Воцарилась тяжелая, гнетущая тишина, такая оглушительная после недавнего гомона. Дверь закрылась, и будто захлопнулась ловушка. Аиша постояла секунду, глядя в пустоту, а затем, не в силах больше сдерживать подступающие рыдания, бросилась в свою комнату, как раненый зверек в нору. Она захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, словно пытаясь отгородиться от всего мира. Потом ее ноги подкосились, и она рухнула на колени на прохладный пол. Сначала из груди вырвался сдавленный, горловой стон, а потом хлынули слезы — долгожданные, горькие, обжигающие. Она рыдала, трясясь всем телом, ее пальцы впились в складки роскошного платья, цвета шампанского, в котором она несколько часов назад чувствовала себя принцессой. Теперь же шелк был промочен насквозь ее горем, жемчужинки и пайетки тускло поблескивали в полумраке, как слезы самой ткани. Она плакала о своей разбитой мечте, о наивной вере, о страшном и одиноком будущем, которое ждало ее за стенами этого родного, такого безопасного дома. И в горьком, соленом вкусе ее слез была вся горечь прощания с прежней жизнью и леденящий ужас перед грядущим будущим.