Глава 4. Две стороны рассвета.

Яркое утреннее солнце Дербента заливало кухню золотистым светом, выхватывая из полумрака медные крышки казанов, глиняные кувшины и пучки сушеной мяты, висящие под потолком. Воздух, вчера насыщенный пряными праздничными ароматами, сегодня пах свежеиспеченным хлебом, сливочным маслом и терпким домашним сыром. Ася, старшая сестра Аиши, энергично двигалась по знакомой с детства кухне. Сбросив с плеч цветастый платок, она в своей простой ситцевой кофте и выцветшем фартуке выглядела как полновластная хозяйка. Ее быстрые, уверенные руки разогревали на плите оставшийся с вечера хинкал, нарезали лаваш, расставляли на столе пиалы для чая. — Ну, где наша сусу*? — громко, с улыбкой спросила она, обращаясь в пустоту коридора. — Солнце уже в зените, а твоего лика за столом не видать! Из своей комнаты вышла Аиша. Она была бледной, с тенью под глазами, выдававшей бессонную ночь, но в ее движении была какая-то новая, трепетная грация. На ней было то самое скромное платье, в котором она вчера подавала чай Арсену, будто она боялась снять с себя частицу того волшебного вечера. — Прости, вах*, — тихо сказала она, подходя к столу. — Не могла уснуть до самого утра. — Понимаю, — протянула Ася, с материнской нежностью глядя на нее. — Голова кругом идет от таких новостей. Садись, покушай. Пока дети с отцом, можем спокойно поговорить. Они позавтракали почти молча. Аиша лишь поклевывала еду, погруженная в свои мысли. Ася наблюдала за ней, давая ей время прийти в себя. После завтрака они встали к раковине – Ася мыла посуду, а Аиша, взяв в руки вышитое полотенце, принималась тщательно вытирать каждую еще теплую пиалу, каждую тарелку. «Он, наверное, уже проснулся там, в Москве. В своей большой квартире. Какой вид открывается из его окна? Может, на те самые «сверкающие огни», о которых пишут в романах? Интересно, вспомнил ли он вчера вечером, что где-то далеко, в Дагестане, решается его судьба? Или он даже не подозревает?» — Ну что, ваха* ? — начала Ася, прополаскивая под струей воды жирный со вчерашнего плова казан. — Теперь, когда важный гость укатил в свою столицу, а родители ушли в мечеть, можешь выдыхать. Говори честно, каков он, этот таинственный Арсен Рамазанович, вблизи-то? И что такого сладкого нашептал тебе про своего сыночка-наследника? Аиша вздрогнула, словно вернувшись из далекого путешествия. Она поставила на полку высушенную тарелку и облокотилась о столешницу, глядя на кружащиеся в раковине мыльные пузыри. — Он… он очень внушительный, — начала она, тщательно подбирая слова. — Чувствуется, что человек, который привык, чтобы его слова были законом. Но при этом с папой он был таким… простым. Сидели, вспоминали, как в юности овец пасли на том самом яйлаге, где теперь наш дом стоит. Смеялись над какими-то своими старыми проделками. У папы даже глаза помолодели. — Это самый лучший знак, — кивнула Ася, передавая сестре блестящий медный казан. — Значит, в душе он остался тем же парнем из соседнего аула. Не забыл корни. Это многое говорит о человеке. А что про сына-то говорил? Про этого… Шамиля? Глаза у тебя горят, когда речь о нем заходит. Аиша задумалась, перебирая в памяти, словно драгоценные камни, каждое слово Арсена. — Говорил… что он очень умный. Что учился в Европе. В Англии, кажется. — Она произнесла это слово «Англия» с почти благоговейным трепетом. — Что характер у него сильный, горячий, но сердце… золотое. — Она произнесла последнюю фразу с легким, едва уловимым вопросительным оттенком, как бы проверяя, насколько эти патриархальные установки соответствуют тому загадочному и прекрасному образу, что уже сложился в ее голове. — Горячий характер — это даже к лучшему, — вздохнула Ася, принимаясь скрести пригоревший к дну казана рис. — Лучше уж огонь, чем сырая, безвольная глина, из которой ничего путного не вылепишь. С умной женой он горы свернет. А «золотое сердце»… — Она на мгновение замолкла. — Ну, отец всегда будет хвалить свое дитя, это закон природы. Но я верю, что Арсен-халу не стал бы откровенно врать нашему отцу. — Он показал его фотографию, — прошептала Аиша, и по ее щекам разлился теплый, стыдливый румянец. — Он очень красивый. Совсем не похож на наших парней. Не такой… угловатый. Взгляд у него… пронзительный. Смелый. И улыбка хитрая, знаешь? Будто он в курсе какой-то шутки, о которой остальные и не догадываются. — Красивый — не главное, Аиш, — мягко, но твердо напомнила Ася, ополаскивая руки и вытирая их о фартук. — Красота с годами уходит, а нрав остается. Главное — чтоб взгляд был честным. Ты на фотографии это почувствовала? Глаза-то врут редко. — Я не успела как следует рассмотреть, — с искренним сожалением призналась Аиша, опуская глаза. — Так стеснялась, что сердце в пятки ушло. Взяла этот фотографию, пальцы дрожали, отдала папе и чуть ли не убежала на кухню, будто меня огнем обожгло. Ася рассмеялась своим звонким, заразительным смехом. — Ну вот, самое интересное и упустила! Фотографию жениха в руки взяла и не рассмотрела! Ничего, скоро вживую увидишь, и тогда уж рассматривай, не стесняйся. Но запомни, сестренка: каким бы он ни был – принцем с обложки или самым заурядным парнем – твоя главная задача и сила в том, чтобы оставаться собой. — А если… если я ему не понравлюсь? — голос Аиши дрогнул, выдав ее самый глубокий, затаенный страх. — Он же из другого мира, Ася. Из Москвы. Там, наверное, все девушки как с картинки – смелые, на каблуках, по-английски говорят, в ресторанах бывают… А я даже метро ни разу не видела. — А ты что, хуже? — Ася фыркнула, брызнув в ее сторону мыльной водой. — Твоя красота – природная, не намазанная, не надутая. А скромность – это достоинство, а не недостаток, поверь мне. Что касается языков и метро… — она махнула рукой, — ты же у нас в школе на одни пятерки училась. Голова на плечах есть. Захочешь – и английский выучишь, и по всему метро будешь как по своему огороду ходить. Не бойся. Главное – терпение, сестренка. Много терпения и чуть-чуть женской хитрости.  — А вдруг… вдруг он окажется не с золотым сердцем, а тираном? — выдохнула Аиша свой самый страшный кошмар, тот, что не давал ей уснуть. — Вдруг этот «горячий характер» – просто отговорка, а на самом деле он злой, вспыльчивый? Ася на мгновение замерла, потом повернулась к сестре, и ее лицо стало серьезным, взрослым. Она положила влажную, теплую руку на плечо Аиши. — Тогда знай, и запомни это навсегда: мы, твои сестры, твой отец, твои братья – мы всегда будем рядом. Наш дом – твоя крепость. Двери для тебя всегда открыты, что бы ни случилось. Ты не одна. Но, — ее взгляд смягчился, — не настраивайся изначально на плохое. Не притягивай беду. Думай о хорошем. Думай о том, что скоро у тебя будет своя семья, свой дом, свои дети. Ты будешь хозяйкой своей жизни. А теперь, — она хлопнула в ладоши, ее лицо снова озарилось улыбкой, — хватит о страхах и тиранах! У нас же скоро настоящее, большое сватовство! Вся его семья приедет! Надо все организовать так, чтобы они ахнули от нашего гостеприимства! Энергия и уверенность Аси были заразительными. Мрачные тучи сомнений и страхов, висевшие над Аишей, будто начали потихоньку рассеиваться, уступая место предпраздничному волнению. — Теперь ты — главная невеста на всем Кавказе! Теперь самое время думать не о страхах, а о том, как нам стол накрыть, чтобы они поняли, в какую семью входят. Мамин плов — это, конечно, вне конкуренции. Но, может, добавить что-то еще? Твои сладкие шекер-бура, например? — Да! — оживилась Аиша, ее глаза загорелись. — И я могу сделать тот салат с гранатом и грецкими орехами, который тебе так понравился на прошлой свадьбе. И шашлык маринованный в гранатовом соке, как бабушка учила. — Точно! — Ася с восхищением смотрела на сестру. — Видишь, какая ты у нас умница! Все уже в голове складывается. А теперь, — она понизила голос, словно сообщая государственную тайну, — самое главное. Платье. Аиша замерла, ее взгляд, полный ожидания, утонул в глазах сестры. — А какое? Белое, как у тебя было на сватовстве? — Нет, — таинственно покачала головой Ася. — Белое — это классика, да. Но тебе нужно что-то… волшебное. Чтобы когда он вошел в эту комнату и увидел тебя у него прямо здесь, на пороге, дыхание перехватило. Чтобы он забыл все свои московские стереотипы про моделей с подиумов и увидел настоящую горянку. — Например? — прошептала Аиша, затаив дыхание. — Например… цвет шампанского, — выдохнула Ася, ее глаза блестели от вдохновения. — Нежное-нежное, чтобы на солнце переливалось. И не просто платье, а с длинным-длинным, шлейфом, расшитым мельчайшими жемчужными бусинами, чтобы они звенели, когда ты идешь. Мы с мамой и Тамой можем начать вышивать завтра же, с самого утра! — Ася… — глаза Аиши наполнились слезами, но на этот раз это были слезы счастья, волнения и благодарности. — Это же так дорого… и так много работы… — Пусть! — решительно отрезала старшая сестра. — Для такого случая ничего не жалко. А узор? Как думаешь? Может, цветы? — А может… национальный узор? — робко предложила Аиша.  — Идеально! — воскликнула Ася, хватая сестру за руки. — Теперь ты готова? Теперь видишь, какое прекрасное будущее тебя ждет? Аиша смотрела на сестру, и впервые за все утро ее лицо озарила не робкая, а по-настоящему счастливая, сияющая улыбка. Страхи отступили, уступая место сладкому, головокружительному предвкушению чуда. — Да, Ася. Готова. *** Самолет Арсена Рамазановича, белый лайнер «Бомбардье Глобал 7500» с бортовым номером, говорящим о его принадлежности к закрытой финансовой империи, коснулся посадочной полосы аэропорта Шереметьево с почти неслышным шипением тормозов. За иллюминатором Москва раскинулась, как живой организм из света и стали. Сумерки уже не просто сгущались — они впитывали в себя последние отблески дня, окрашивая небо в густой цвет черничного джема, где зажигались первые, робкие звезды и красные огни радиоантенн. Посадка была столь же безупречной, как и весь его бизнес — выверенной и лишенной случайностей. Пока его Mercedes S-класса в матово-черном цвете, похожий на затаившегося ската, плавно несся по мокрому от недавнего дождя асфальту Ленинградского шоссе, Арсен откинулся на мягком кожаном заднем сиденье. Он смотрел не на мелькающие огни, а внутрь себя, с холодным, обезличенным удовлетворением обдумывая итоги поездки на родину, в Дагестан. В уме его всплывал не просто образ, а целая голограмма: Аиша. «Она идеальна, — стучала в висках навязчивая мысль. — Невеста из хорошей, проверенной семьи. Корни, традиции, почва под ногами. Она вымоет из Шамиля всю эту грязь, этот цинизм, эту пустоту. Он будет сопротивляться, да. Но капля точит камень. Иногда самые сложные сделки заключаются не за столом переговоров, а в тишине семейного очага». Он мысленно составлял план: сватовство через неделю, свадьба к концу сезона. Все должно быть безупречно. В это же время, в эпицентре московского вавилонского столпотворения, Шамиль Рзаев пытался заглушить внутреннюю пустоту, которая зияла внутри него, как черная дыра. Проверенный способ — адреналин и телесные удовольствия — сегодня давал сбой. Ночной клуб «Метрополис» гудел, как разворошенный улей, ослепленный неоновыми разрядами. Бас от колонок весом в полтонны не просто бил в грудь — он выбивал ритм его собственного, учащенного и бессмысленного сердцебиения. Воздух был густым коктейлем из дорогих духов, пота и отчаяния. Тело Алисы, прижатое к нему в такт музыке, было гибким и послушным. Она была красива, ухожена до блеска, как новый спортивный автомобиль. Ее улыбка — вызывающей, а взгляд — цепким, выверенным, будто она постоянно искала лучший ракурс для селфи. Но сегодня Шамиль не оценивал. Он потреблял. Ему нужно было забыться. Заглушить то смутное, ноющее недовольство, которое поднималось из глубины души всякий раз, когда он оставался наедине с собой в стерильной, идеальной роскоши отцовского особняка в «Рублевке». Там пахло деньгами и одиночеством. Здесь — дешевой свободой и дорогим алкоголем. Он наклонился к ее уху, его губы, холодные от бокала с виски, едва коснулись мочки, вызвав легкую дрожь. — Пошли отсюда, — прошептал он. Его голос был низким, властным, лишенным просьбы. Это был приказ, завуалированный под интимность. — У меня есть ключ от кабинета. Там тихо. Он отклонился, чтобы посмотреть на ее реакцию. Его глаза, темные и блестящие, как обсидиан, не излучали ни нежности, ни любопытства. В них горело лишь плотское, ненасытное желание. Оно жгло его изнутри, заставляя искать острых ощущений здесь, среди этого хаоса, потому что в идеально выстроенном мире его отца не было места для такой спонтанной, животной страсти. Алиса медленно кивнула, ее пальцы с длинным маникюром сжали его рукав рубашки. В ее взгляде, который она опустила на мгновение, читалось не только согласие, но и нечто большее — слабая, робкая, почти наивная надежда. «А что, если сегодня все будет иначе? — пронеслось в ее голове. — Что если за этой маской безразличия скрывается что-то настоящее?» Она ловила каждый его жест, каждый взгляд, и понемногу ее тело и разум начинали привыкать не только к его порывистым, иногда грубоватым ласкам, но и к нему самому. Ей нравилась его неотразимая сила, его вызывающее безразличие ко всему миру, кроме сиюминутного желания. В этой откровенности была какая-то опасная, разрушительная правда, которой не было в сладких речах других мужчин. Но показывать свои истинные чувства, эту зарождающуюся зависимость, было нельзя. Она инстинктивно понимала правила этой игры. Их диктовал он. Она натянула на лицо маску соблазнительной, опытной женщины, позволив ему вести себя сквозь толпу, чувствуя, как за спиной горят взгляды других девушек — смесь зависти и жалости. Он вел ее за локоть, его пальцы сжимали ее руку с безразличной силой. Дорога к кабинету была коротким путешествием из шума в тишину, из толпы в уединение, где его внутренняя пустота должна была, наконец, отступить перед физическим обладанием. Но Шамиль с сомнением чувствовал, что на этот раз даже это может не сработать. Пустота стала слишком большой. Кабинет был холодным убежищем. Когда Шамиль прижал Алису к стене, его поцелуй был не лаской, а попыткой задавить внутреннюю тоску. Он впивался в ее губы с отчаянием, чувствуя, как ее ответные объятия обжигают кожу, но не могут прогнать ледяную пустоту внутри. Его пальцы вцепились в ее платье, не в порыве страсти, а словно пытаясь ухватиться за что-то реальное, чтобы не утонуть в собственном безразличии. Резкий стук в дверь врезался в тишину, заставив его сердце сжаться от знакомой, усталой досады. Он оторвался от нее с гримасой раздражения. — Занято, — бросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная усталость. Стук повторился — жесткий, металлический. — Открывай, Шамиль. Это Рустам. Шамиль медленно отступил, его лицо застыло в маске отстраненности. Он открыл дверь, и в проеме возникла безупречная фигура брата. Рустам одним беглым, оценивающим взглядом окинул комнату, и его глаза на мгновение остановились на Алисе. В них не было гнева, лишь холодная, почти клиническая жалость, от которой Шамиля передернуло. — Ты что, не видишь? Я занят, — сказал Шамиль, его тело инстинктивно заслонило девушку. — Занят ерундой, — ровно констатировал Рустам. Его голос был спокоен и безразличен, что вызывало еще большее раздражение. — Говори здесь. Но Рустам твердо взял его под локоть и с неожиданной силой вывел в коридор. Шамиль не сопротивлялся, чувствуя лишь тяжелую апатию. Дверь закрылась, оставив Алису в одиночестве. В ярком свете коридора Шамиль почувствовал себя обнаженным. Он поправил рукав, избегая смотреть брату в глаза, и ощутил горький привкус собственной слабости. — Ты мог бы просто позвонить, — произнес он, и в его голосе слышалась заглушенная обида. — Отец вернулся. Из Дагестана. Был в гостях у Галиба. Шамиль пожал плечами, делая вид, что это его не касается, но внутри что-то болезненно сжалось. — И что с того? — Он был там не просто так. Он ездил смотреть тебе невесту. Ее зовут Аиша. Дочь Галиба. Слова повисли в воздухе. Сначала Шамиль не понял. Потом по его лицу пробежала волна онемения, сменяясь щемящим чувством обреченности. Он почувствовал, как почва уходит из-под ног. — Женить меня? — его голос прозвучал глухо и отчужденно. — На девушке из аула? Это шутка? — Отец все решил. Через неделю сватовство. По лицу Шамиля скользнула тень горькой усмешки. Он ощутил холодную волну покорности, смешанную с глухим протестом. — Он не имеет права решать за меня. Я не вещь. Я на этой Аише жениться не буду. Лучше уж на Алисе, по крайней мере, это мой выбор. Этот выпад задел Рустама за живое. Его идеальное спокойствие на мгновение дрогнуло, в глазах, таких же темных, как у брата, вспыхнул огонь презрения. — Забудь. Ни отец, ни я, ни братья этого не позволим. И не примем. Она не из нашего круга. Ее отец — мент в отставке, ты хоть понимаешь, с кем ты связываешься и какие связи за ней стоят? Это не игрушки. Сейчас, до свадьбы, самое время все с ней закончить. Объясни ей. Чисто. Чтобы потом не было проблем ни у нее, ни у нас. В глазах Шамиля вспыхнуло холодное осознание. Он медленно поднял взгляд на брата, и в его душе зашевелилось острое чувство предательства. — Интересно, — произнес он, и его голос стал тише, но тверже. — А отец откуда так подробно осведомлен? Кто из наших братьев оказался таким болтливым? Кто стучит, Рустам? Рустам стоял не шелохнувшись, его лицо было каменной маской. — Неважно, кто именно. Отец все равно узнал бы. — Для меня важно, — тихо, но с непоколебимой уверенностью сказал Шамиль. В его глазах погас последний огонек доверия. — Значит, доверять нельзя никому. Хорошо. Я понял. Он больше не злился. Он просто отстранился, ощущая ледяное спокойствие отчуждения. — Шамиль, — голос Рустама стал жестче, в нем прозвучала сдержанная досада. — Когда она станет твоей женой, ты не посмеешь ей изменять. Это вопрос уважения. — Уважение? — Шамиль усмехнулся, коротко и беззвучно. — Вы сами растоптали его, начав с доносов. Сохрани свои проповеди. Он повернулся и вошел в кабинет. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Рустам несколько секунд стоял неподвижно, его лицо выдавало лишь легкую усталость в уголках губ. Но за маской спокойствия скрывалось тяжелое разочарование и горечь от того, что его снова не услышали. Он разжал сложенные на груди руки и медленно, почти машинально, пошел по коридору, чувствуя груз ответственности, давящий на плечи. Войдя в кабинет, Шамиль увидел Алису. Она стояла, прислонившись к столу, ее глаза были полны страха и недоумения. — Кто это был? — прошептала она. Шамиль посмотрел на нее, и в его взгляде не было ни злости, ни желания — лишь пустота и отрешенность. — Никто, — ответил он глухим, бесцветным голосом.  Он подошел и взял ее за плечи. Его прикосновения были холодными и механическими. Он притянул ее к себе, но объятие было пустым. Он прикоснулся губами к ее, но мысли были далеко. В его глазах читалась лишь ледяная покорность и бесконечная усталость. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить нарастающее внутри чувство полного одиночества. *** Рассвет над Рублевкой размывал ночные тени, окрашивая небо в бледно-серые, водянистые тона. В огромном, похожем на дворец особняке Рзаевых царила мертвая тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов в холле. Воздух был неподвижен и прохладен. Шамиль вошел в дом на цыпочках, движением заправского вора, хотя это было его собственное жилище. Голова гудела от остатков алкоголя и недосыпа, во рту стоял противный привкус табака и вчерашнего веселья. Он сбросил на мраморную консоль ключи от машины, и их звон гулко прокатился по залу. Он потянулся было к лестнице, ведущей в его апартаменты, мечтая о прохладных простынях и забвении сна. — Остановись. Голос прозвучал из глубины гостиной, тихий, низкий, но твердый, как сталь. Шамиль вздрогнул и медленно обернулся. В огромном кожаном кресле у потухшего камина сидел Арсен Рамазанович. Он не спал, судя по всему, всю ночь. На нем был темный халат, а в руке он держал бокал с коньяком, хотя на улице уже светало. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было похоже на маску усталого и гневного божества. Глаза, запавшие от бессонницы, горели холодным огнем. — Доброе утро, дах*, — буркнул Шамиль, пытаясь пройти дальше. — Я сказал, остановись, — повторил Арсен, не повышая тона, но от его слов по коже побежали мурашки. — Где провел ночь? Шамиль обернулся к нему полностью, прислонился к косяку двери и с деланной небрежностью провел рукой по волосам. — Развлекался. В клубе. В своем. У меня, знаешь ли, есть дела поважнее, чем сидеть тут и смотреть на потолок. — Один? — ледяным тоном спросил Арсен, делая маленький глоток коньяка. — Не один, — с вызовом ответил Шамиль. — С Алисой. Устраивает? Арсен медленно поставил бокал на столик. Звук был негромким, но в тишине он прозвучал как выстрел. — Нет. Не устраивает. Шамиль усмехнулся, уголок его губ дрогнул в кривой, болезненной ухмылке. — Интересно. А откуда такая осведомленность о моей личной жизни? — Он сделал театральную паузу, притворно удивленно щелкнул пальцами. — Ааа, понял. Это же наш доблестный старший братец, Рустам-гадаш*, доложил по команде. Не иначе, как с подробным отчетом и фотографиями. Прямо как верный пес. — Хватит! — Арсен резко встал с кресла. Его фигура, мощная и широкая, казалось, заполнила собой всю комнату. Голос оставался ровным, но в нем зазвенела такая ярость, что Шамиль невольно выпрямился. — Ты позоришь нашу фамилию! Ты пьянствуешь, буянишь, спишь с первой попавшейся девкой, пока я пытаюсь наладить для тебя будущее! Ты ведешь себя как последний отброс, а не как сын Арсена Рзаева! Шамиль слушал, и его ухмылка не сходила с лица, но в глазах, таких же темных, как у отца, плескалась настоящая, давно копившаяся боль. — Будущее? — он рассмеялся горько и коротко. — Какое будущее? Женитьба на незнакомой девушке из глухого аула? Это твоя идея о светлом будущем? Знаешь, что я думаю? Мама никогда бы так не поступила. Никогда бы не стала ломать мне жизнь ради своих амбиций. Арсен побледнел. Его пальцы сжались так, что костяшки побелели. — Не смей говорить о матери. Будь она жива, она бы сделала все, чтобы ее сын не превратился в такого человека. Она бы молилась за тебя. — Мне не нужны ее молитвы! — внезапно крикнул Шамиль, и его голос сорвался, срывая маску безразличия. — Мне нужно было, чтобы она была жива! Чтобы ты ее уберег! Лучше мне от этого не станет, отец! Никогда! Ты хочешь знать, почему я такой? Спроси у себя! Спроси, почему ты, такой всемогущий, не смог защитить собственную жену! Почему те, кому ты когда-то перешел дорогу, пришли и убили ее, а не тебя? Почему она оказалась между ними и тобой? Она умерла из-за тебя! Из-за твоей криминальной жизни, которой ты теперь хочешь принести в жертву и меня! Каждое слово било точно в цель. Арсен стоял, не двигаясь, словно высеченный из камня. Но по его лицу пробежала тень такой невыразимой муки, что на мгновение даже Шамиль замолк, испугавшись собственной жестокости. — Замолчи, — прошипел Арсен. Его голос был хриплым, едва слышным. — Еще одно слово… и я не ручаюсь за себя. Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты не имеешь права. Никогда. Слышишь? Никогда больше не упоминай этого. Он сделал глубокий вдох, выпрямился, снова становясь непробиваемым патриархом. Холодная ярость вернулась в его глаза, вытеснив боль. — Через неделю, — произнес он отчеканивая каждое слово, — мы едем в Дербент. На сватовство. Ты встретишься с Аишей и ее семьей. Это не обсуждается. Шамиль смотрел на него несколько секунд. Вся злость, все отчаяние ушли, оставив после себя лишь горькую, леденящую обиду. Он медленно кивнул, и на его губах застыла ужасная, невеселая улыбка. — Понятно, — тихо сказал он. — Как скажешь, дах. Иди к черту. Он произнес это без вызова, почти шепотом, но с такой бездонной ненавистью и обидой, что эти тихие слова прозвучали громче любого крика. Арсен не ответил. Он развернулся, подошел к столику, поднял свой стакан и залпом осушил остатки коньяка. Его рука не дрогнула. Шамиль рухнул на кровать лицом в подушку, но сна не было. Адреналин ярости постепенно отступал, оставляя после себя горький, едкий осадок стыда и безысходности. Перед глазами стояло лицо отца — жесткое, непроницаемое, искаженное подавленной болью. И лицо матери — доброе, теплое, каким он помнил его из детства. Он думал о том, как ему не хватает ее совета, ее ласковых рук, которые могли унять любую боль. Он думал о том, что отец, навсегда отнял у него маму, и теперь отнимает его собственную, еще не начавшуюся жизнь. И тогда в его сознании, словно призрак, возник ее образ. Аиша. Девушка с фотографии, которую с такой гордостью показывал Арсен. Незнакомка. Невеста. Он зажмурился, пытаясь отогнать эти мысли, но они накатывали с новой силой. Ему вдруг, с неожиданной остротой, стало ее жалко. Не себя, не свою загубленную холостяцкую вольницу, а именно ее. Эту самую Аишу. «Бедная дурочка, — пронеслось в его голове с горькой усмешкой. — Сидит там, в своем Дербенте, наверное, строит романтические планы. Читает стихи, вышивает птичек, молится своему Аллаху, мечтает о прекрасном принце из Москвы». А принцем-то окажется он. Шамиль Рзаев. С похмелья, с циничным сердцем, с руками, испачканными грязными деньгами и еще более грязными делами. С душой, которую он давно разменял на дорогие часы, быстрые машины и мимолетные связи. Она была лучше него. Он знал это с какой-то интуитивной уверенностью, даже ни разу не видев ее. Она была той самой чистотой, которую он давно растерял в подворотнях и ночных клубах, которую утопил в коньяке и похоронил под слоем равнодушия. Она должна выйти замуж за такого же, как она. За какого-нибудь тихого, богобоязненного парня из соседнего аула, который будет читать намаз, работать на земле и смотреть на нее с обожанием. Который подарит ей ту самую простую, тихую жизнь, которую она, вероятно, и заслуживает. А он? Что он сможет ей дать? Он не сможет смотреть на нее с обожанием. Он не сможет ответить ей той же душевной теплотой, той искренностью, которую, он был уверен, она излучала. Его мир был другим. Миром подозрительности, холодного расчета, фальшивых улыбок и настоящего, животного страха, который прятался за шикарными фасадами. Он был продуктом этого мира, его порождением и его заложником. «Она будет слишком мила и хороша для меня, — с горечью думал он, ворочаясь на смятых простынях. — Как хрустальная ваза в комнате, полной дикарей. Одно мое неловкое движение, одно резкое слово — и она треснет.» Ей будет больно с ним. Он причинит ей эту боль не специально, может быть, даже не желая того. Просто по инерции. Просто потому, что он не умеет иначе. И самое ужасное было в том, что она ему не нужна. Не нужна именно такая правильная. Она была бы идеальной женой для кого-то другого. Ему нужна была не она, а такие как Алиса — простые, понятные, без претензий на его душу. Ему нужны были девушки из ночных клубов, которые знали правила игры и не ждали от него ничего, кроме денег и мимолетного внимания. Ему нужно было то, что не требовало от него быть лучше, чем он есть. Он сжал кулаки, чувствуя, как бессильная злость снова подкатывает к горлу. Отец не просто лишал его выбора. Он подсовывал ему живое, хрупкое напоминание о том, каким он мог бы быть, и каким он стал. Аиша будет вечным укором его испорченной душе. И он, как эгоистичный, жестокий ребенок, будет мстить ей за этот укор своим равнодушием, своей холодностью и своими изменами. «Прости, — мысленно, с горькой иронией, обратился он к незнакомой девушке. — Но тебе не повезло. Ты стала разменной монетой в войне с моим отцом. И проиграешь в ней больше всех». Он перевернулся на спину и уставился в темноту потолка, понимая, что сон не придет. Впереди были лишь долгие, безрадостные дни до сватовства и бесконечная, безвыходная жизнь после. С невестой, которая была ему не нужна. В мире, который он ненавидел. С самим собой, с которым ему было хуже всего.