Глава 1: Обида, впитанная кровью.

Воспоминание ударило, как током — резкое, болезненное, унизительное Пентаграм сити не спал. Воздух выл от сирен, разрываемый грохотом рушащихся зданий и дикими всплесками ангельской мощи. Стеклянные фасады небоскрёбов осыпались вниз алмазным дождём, а по улицам, озарённым алым заревом пожаров, ползло электрическое безумие. Аластор летел по этому хаосу, как тёмный призрак. Его тень, растянувшаяся на два квартала, отбрасывала искажённые силуэты на рушащиеся стены. Он отталкивался от вершин стеклянных шпилей, едва касаясь их, и падал вниз, в клубящийся дым, чтобы в последний момент быть подхваченным щупальцами собственной тьмы. Статический треск, исходивший от него, сливался с общим гулом апокалипсиса. Прямо за ним, снося остатки фасада офисного центра, мчалась она — Большая Акула, порождение ярости и технологий Вокса. Её пасть, сияющая неестественным синим светом, смыкалась в метре от его пяток. «Отвали от меня, — шипел он себе под нос, и его улыбка, натянутая до предела, была оскалом чистой, неприкрытой ярости. — Надоедливая железная рыбина!» И в этот момент — новый взрыв. Волна силы отбросила его, нарушив грациозный ритм уклонения. На долю секунды он замедлился. Этого хватило. Боль. Острая, разрывающая, словно челюсти, сплетённые из льда и стали, сомкнулись на его руке. Грохот рушащейся арматуры, рёв акулы, сотканной из света и ненависти, и чей-то голос, вскрикивающий где-то позади: «Аластор, нет!» Из-за спины этого голоса вылетела Эмили — белая молния на фоне кроваво-красного неба. Она рванула его, вытягивая из пасти чудовища с силой, от которой кости хрустели. Его собственная рука, искалеченная, почти оторванная, висела плетью, искажённая болью и чужим могуществом. И вот он. Вокс. И дуло ангельской пушки, нацеленное прямо в сердце этой нелепой сцены спасения. Аластор рухнул на землю, когда Эмили развернулась, чтобы встретить угрозу. Ослепительная вспышка. Её крик. Белое перо, опалённое и разорванное, проплыло перед его глазами, как падающий ангел. А потом... тишина. Глухая, давящая, звонкая в ушах. Он лежал в луже собственной крови, липкой и тёплой, и эта теплота была отвратительной. Каждый взгляд давался с трудом, мир плыл. И он увидел её. Чарли. Она влетела в его поле зрения, как порыв весеннего ветра и... пробежала мимо. Мимо него, ползущего, истекающего, униженного. Её руки обняли Эмили, её голос, дрожащий от слёз, шептал ангелу слова утешения. Он застыл, уставившись на неё широко открытыми глазами, в которых смешались шок и леденящее душу непонимание. Она не взглянула. Не увидела. В тот миг, под аккомпанемент пульсирующей боли в руке, в его груди вспыхнуло и созрело нечто новое, острое и жгучее — чувство полного, оглушающего предательства. Он резко отвернулся, сжав зубы до хруста, и, преодолевая волну тошноты, пополз прочь, в тень, оставляя за собой кровавый след. Дважды. Дважды он рисковал ради неё всем. И дважды она отворачивалась. Белая вспышка. Реальность вернулась резким, трескучим звуком статики, исходящей от него самого. Аластор сидел на своём привычном месте у бара, сжимая в единственной здоровой руке бокал. В нём был не его обычный вишнёвый сироп, а «Адское пекло» — мутная, зелёная жидкость, от которой в горле обжигало и немел язык. Он осушил бокал одним глотком, жестом, не терпящим возражений, велев Хаскеру налить ещё. Бармен бросил на него короткий взгляд, но промолчал. Лучше бы он что-то сказал. Аластор жаждал выместить свою ярость на чём угодно, на ком угодно. Вокруг царило неприличное для Пекла веселье. Лобби отеля «Хазбин» было забито грешниками, которые, опьянённые недавней победой над Воксом, готовы были искупаться в любой доступной радости. Их смех резал слух, их глупая, беззаботная жизнь казалась ему личным оскорблением. «Дзынь-дзынь-дзынь!»— Послышался звон об пустой бокал. Высокий звук заставил смолкнуть ближайшие разговоры. Несколько голов повернулось к ней. «Минуточку внимания!» — крикнула Чарли, и уже через мгновение в зале воцарилась тишина. Звук заставил Аластора медленно повернуть голову. Его пальцы всё ещё обхватывали бокал, но взгляд, холодный и отстранённый, был теперь прикован к ней. «Друзья! Дорогие гости и обитатели Пентаграм-Сити! Вчера мы все стали свидетелями не просто атаки, а безумия, которое едва не поглотило всех нас. Вокс, ослеплённый своей яростью, попытался развязать войну, которую никто из нас не хотел. Он потерял контроль, и его оружие стало угрозой для каждого жителя этого города! Но когда над нами нависла настоящая опасность, мы не растерялись. Мы сплотились, как семья! Мы увидели, как те, кого считали безнадёжными, проявили доброту и храбрость! Мы объединили наши силы, чтобы спасти ад.» Аластор бесчувственно слушал Чарли, и по мере того как её слова о «семье» и «надежде» наполняли зал, его пальцы начали медленно барабанить по столику, а в уголках глаз залегли первые морщинки недовольства. «И как оказалось: наш путь искупления — верен! И чтобы как следует это отметить, завтра ночью вас ждёт вечеринка, какой ещё не было! Забудьте о вчерашних проблемах! Завтра будет только музыка, танцы до упаду и море выпивки на любой вкус! Бары не закроются, пока есть хоть один жаждущий! Так что не скромничайте — приходите в самом боевом настроении! Покажем всем, как мы умеем отдыхать!» Аплодисменты взорвались оглушительной волной. Но для Аластора они прозвучали приглушённо, словно из-за толстого стекла. Сквозь этот шум пробивалось лишь одно слово, один ядовитый звук, который вонзился в его сознание и застрял там, пульсируя в такт боли в его искалеченной руке. Семья... Эхо этого слова повисло в воздухе вокруг него, холодное и чужое. Оно больше не звучало как обещание тепла и принадлежности. Теперь оно было похоже на приговор. Насмешка. Оно обжигало больнее, чем пасть той робо-акулы. Аластор наблюдал за её сияющим лицом, за тем, как она ловит каждый восхищённый взгляд, как раздаёт объятия. Её солнце снова светило для всех. Для каждого ничтожного грешника, для каждого призрака. Для сломанного ангела в одной из комнат наверху. Оно больше не грело его. Оно обжигало открытую рану его гордости. Он отвёл взгляд и снова поднял бокал. «Адское пекло» уже не горело. Оно просто текло внутрь, холодное и тяжёлое, как свинец, заполняя пустоту, которую оставило после себя то самое воспоминание. Пустота, где раньше была... уверенность. Глупая, детская, невысказанная вера в то, что для неё он может быть чем-то большим, чем просто инструментом, стратегическим активом, Радио-Демоном. Аластор сидел у бара, подпирая голову рукой. Пустой бокал с мутным зелёным остатком «Адского Пекла» стоял перед ним. Аплодисменты стихли, сменившись гулом нарастающего веселья, которое он ненавидел всем своим естеством. — Ещё?— хриплый голос Хаска прозвучал как скрип двери в гробовой тишине, окружавшей Аластора. Аластор медленно поднял на него взгляд. Его знаменитая улыбка была на месте, но глаза, обычно сверкавшие хищным азартом, теперь были стеклянными и пустыми. — Зачем разбавлять совершенствол, мой дорогой друг?— он протянул бокал, и рука его дрогнула, выдав лёгкую, но несвойственную ему неуверенность. — Эта... жидкость... как раз достаточно горька, чтобы соответствовать общему впечатлению от вечера. Оставь её. Хаскер молча взял бокал и начал вытирать. — Поздравления с победой, кажется, прошли мимо тебя. — Победа? — Аластор фальшиво рассмеялся, и смех его споткнулся о лёгкую хрипоту. — Ах, да... мы все сегодня такие... победители. Он обвёл рукой зал, жест получился размашистым и неточным. — Посмотри на них. Празднуют чужой триумф, как свой собственный. Такое трогательное... единение. Он наклонился к Хаскеру через стойку, и от него пахнуло крепким алкоголем и озоном. — А знаешь, что самое забавное в этом цирке?— его шёпот стал громким и конспиративческим. — Иллюзия. Все верят в одну и ту же сказку. Но никто... никто не считает, во что она обошлась. Он откинулся назад, его взгляд затуманился, глядя в пространство. — Себестоимость зрелища сегодня была... астрономической. А аудитория даже не заметила подвоха. Хаск поставил перед ним стакан ледяной воды. Аластор отодвинул его с лёгким презрением. — Не надо. Предпочитаю, когда всё имеет... вкус. Пусть и отвратительный. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него маску, но улыбка осталась. — Интересная штука — благодарность. Её так легко направить не по тому адресу. Прямо в спину, например. Он резко встал, выпрямившись, и на секунду покачнулся, едва уловимо, но достаточно, чтобы это заметил внимательный глаз бармена. — Впрочем, я, кажется, начал философствовать. Верный признак того, что вечер пора закруглять. Он поправил пиджак, движение было резким, почти судорожным. — Не отвлекайся на меня, старина. У тебя полно... счастливых клиентов. И, не оглядываясь, Аластор направился прочь, его шаг был твёрдым, но слишком уж отрепетированным, чтобы быть настоящим. Он нёс свою обиду, как шрам под одеждой — невидимый для всех, но жгучий и кровоточащий лишь для него самого.