Глава 6: Линия разлома.

Гнев — плохой проводник. Пока он горит, кажется, что видишь всё ясно, будто в свете пожара. Но когда первый шквал эмоций схлынул, остаётся лишь пепельное послевкусие и путаница в мыслях. Вэгги ушла от бара, оставив за спиной остекленевший взгляд Хаска и звон разбитого стакана. Ярость, ещё секунду назад казавшаяся такой монолитной и оправданной, начала рассыпаться, уступая место дрожи в коленях и неприятной пустоте в груди. «Что я делаю?» — пронеслось в голове. Но отступать было поздно. Обида, как заноза, сидела глубоко, и единственным логичным выходом казалось действовать — чтобы эта боль обрела хоть какой-то смысл. Она металась взглядом по шумному залу, не находя в мелькающих лицах ни короля, ни даже намёка на его сияющее присутствие. Конечно. Люцифер Морнингстар, Повелитель всего Ада, не станет толкаться у бара с пьяными грешниками. У него, должно быть, есть место поспокойнее. Не раздумывая больше, Вэгги рванула в сторону лифтов, ведущих в частные апартаменты верхних этажей. Её шаги отдавались эхом в каридорах, где грохот вечеринки превращался в приглушённый, зловещий гул.

***

Комната Люцифера была оазисом причудливого спокойствия. Здесь не пахло потом и грехом, а чем-то чистым и мягким. Неудивительно, ведь его большие апартаменты были завалены мягкими подушками и резиновыми уточками. Король Ада, скинувший свой парадный сюртук и оставшийся в жилете с закатанными рукавами, увлечённо любовался плодом своих трудов. Это была уточка. Но не простая. Маленькая, изящно выточенная фигурка с узнаваемыми розовыми кудряшками, стилизованными под челку Чарли, и крошечной короной на голове. Выражение «лица» уточки было таким восторженно-оптимистичным, что даже в миниатюре вызывало у Люцифера приступ умиления. Он подносил её к свету, поворачивал, улыбаясь своей детской, беззаботной улыбкой, полностью отрешившись от ада за стенами. Именно в этот миг блаженной изоляции в дверь раздался настойчивый, нервный стук. Люцифер вздрогнул так, что драгоценная уточка Чарли подпрыгнула у него в пальцах и полетела вниз. Сердце ёкнуло. Со скоростью, недостижимой для кого-либо, кроме паникующего отца и повелителя демонов, он метнулся вперёд и поймал фигурку за сантиметр до её встречи с полом. С облегчением вздохнув, он положил её на стол рядом с окном, и направился к дверям. Щёлкнул замок. Дверь открылась. На пороге, запыхавшаяся, с разгорячёнными щеками и странно горящими глазами, стояла Вэгги. Она выглядела не как почтительная служанка, а как гонец, принёсший весть о приближении вражеской армии. — О, Вагги! — лицо Люцифера озарилось улыбкой, но глаза оставались настороженными. Он не ожидал гостей, тем более таких взволнованных. — Я Вэгг... — она начала поправлять его по привычке, но махнула рукой. — Неважно. Мне нужно поговорить. Это срочно. — Входи, входи! — Люцифер отступил, пропуская её, и тут же понизил голос. — Это связанно с Чарли? С ней что-то не так? Она ранена? Его отеческая тревога была мгновенной и искренней, совсем не похожей на королевское высокомерие. — Пока нет, — выпалила Вэгги, заходя в комнату. Её взгляд скользнул по уткам, но мозг отказался это обрабатывать. — Но будет, если ничего не сделать. Речь о Севиафане. Имя, как электрический разряд, заставило Люцифера замереть. Вся мягкость слетела с его лица. — Севиафан, — повторил он, и в голосе зазвучало что-то ледяное и давно забытое. — Что он натворил? — Он её опутывает! — Вэгги, не в силах сдержаться, сделала шаг вперёд. — Шепчет на ухо, водит за нос, танцует с ней посреди всего этого безумия! Он не пришёл повидаться, он пришёл... я не знаю зачем, но он травит её. Люцифер медленно прошёлся к окну, его спина была напряжённой. — Он всегда был хитрой змеёй, — тихо произнёс он, больше себе, чем ей. — Даже когда они были детьми. Фридерик баловал его... души в нём не чаял. А тот пользовался этим. — Он резко обернулся. — Что именно он сказал? Что сделал? — Он манипулирует. Настраивает её против всех. Говорит, что мы её не ценим... — Вэгги сглотнула комок в горле. — А она его слушает. Она устала и верит ему. — И ты хочешь что бы я.... — Я предлагаю, чтобы вы напомнили ему, где он находится! — выкрикнула Вэгги, теряя остатки осторожности. — Что этот отель — территория Чарли. Что игры здесь заканчиваются. Скажите ему уйти. Пока она не совершила ошибку. Люцифер смотрел на неё долгим, невыносимым взглядом. Потом коротко, беззвучно рассмеялся. — Ошибку. Какая трогательная забота. — Он отстегнул манжет и поправил его, движение было резким, почти нервным. — Хорошо. Ладно. Ты хочешь показать клыки? Я покажу. Но не потому, что ты попросила. Потому что он посмел прийти сюда и играть в свои грязные игры с моей дочерью. Это уже не детские шалости. Он расправил плечи, и в эту секунду он снова стал Повелителем — невысоким, но от него веяло такой древней, абсолютной мощью, что Вэгги невольно отступила на шаг. — Где он? — Я не знаю, может ещё в зале. — Отлично. — Люцифер прошёл мимо неё к двери, не глядя. — Пошли. Посмотрим, как быстро он сдуется, когда я напомню ему, кто его отец, и главное — кто я. Он распахнул дверь, и грохот вечеринки ворвался в тихую комнату, как предвестие бури. Вэгги, сердце которого колотилось где-то в горле, послушно последовала за ним. Они шли по коридорам отеля — Люцифер впереди, его маленькая фигура излучала опасную, сконцентрированную энергию, Вэгги — позади, едва поспевая. Её сердце колотилось, мысли путались между обидой на Чарли, страхом за неё и смутным предчувствием, что всё идёт не так. И тут боковым зрением она заметила нечто. Тень? Движение? Просто игра света от далёкой цветной лампы? Оно мелькнуло в боковом ответвлении коридора и замерло. Что-то тёмное, неподвижное и... наблюдающее. Люцифер, увлечённый своей миссией, не заметил ни её остановки, ни тени. Он уверенно зашагал дальше и, завернув за угол, буквально нос к носу столкнулся с другой, более высокой и прямой фигурой. Аластор. Радио-Демон даже не отшатнулся. Он просто замер, и его знаменитая улыбка искривилась в мгновенную, ядовитую гримасу отвращения. — Смотри куда идешь, — огрызнулся он, его голос прозвучал низким, статичным шипением. Люцифер, уже взвинченный, не стал церемониться. —Лучше ты своё очко поправь, — бросил он, и фраза повисла в воздухе ядовитой двусмысленностью. Аластор медленно повернул к нему голову. Напряжение между ними стало физическим, как сгусток сжатого воздуха перед грозой. — Ах, да... — прошипел Аластор. — Помнится, кое-кто грозился научить меня разговаривать со старшими. Ну что ж, Люци. Учи. Я весь внимание. — Ха! — Люцифер фыркнул, но в его смехе не было веселья. — Ты слишком жалок, чтобы я утруждал себя. Тебе даже вредить — скучно. — А может... ты просто не можешь этого сделать? — Аластор мягко парировал, и в его глазах вспыхнули зелёные искры. Он сделал шаг вперёд. — Увлёкся уточками, позабыл, как кулаками махать? — Слушай, ты, ушастая радио-шелупонь, — голос Люцифера понизился до опасного шёпота. — Уж для такой моли, как ты, я найду способ обхитрить любую систему. Защитник хренов. — Полагаю, в конце вы сказали определение себе же? — Аластор язвительно склонил голову. Люцифер выдержал паузу, и следующая фраза вышла ударом ниже пояса, точным и беспощадным: —Да, конечно. Только вот с каких пор меня просят разобраться с Севиафаном, а не «хозяина» отеля? Слово «просят» он произнёс с такой ядовитой, сладкой интонацией, что оно вонзилось, как отравленная игла. Маска Аластора дрогнула. Его улыбка замёрзла, превратившись в оскал. — Кто просит? — его голос потерял всякую модуляцию, став плоским и смертельно тихим. — Тот, кому не всё равно на Чарли и её отель, — Люцифер парировал, не отступая ни на дюйм. — Ты даже не удосужился помочь с подготовкой этой клоунады. Всё делала Вэгги. Вот она — реально пашет за этот отель. Не то что ты. Это было слишком. Слишком точно, слишком унизительно, слишком близко к той ярости, что клокотала в Аласторе с момента его ухода с балкона. — Да я блять.. — Аластор прошипел сквозь стиснутые зубы, и его контроль лопнул. Из тени у его ног вырвалось чёрное, жилистое щупальце тьмы. Оно молнией метнулось по полу и, прежде чем Люцифер успел среагировать, обвило его ногу по щиколотку и с силой дёрнуло. Король Ада, потеряв равновесие, с глухим стуком полетел на спину, ударившись о стену. Аластор знал. Он прекрасно знал закон, сковывавшие руки Люцифера против грешников. Король не могу нанести ему серьёзного вреда, и для него это сыграло на руку. Но он недооценил ярость отца. Люцифер поднялся на руки. Его глаза вспыхнули алым адским пламенем, затмевающим все другие огни в коридоре. Золотистая, сияющая магия, похожая на жидкое солнце, ударила демона, не причиняя вреда, но с такой силой отбросила Аластора, что тот отлетел к противоположной стене, едва удержавшись на ногах. И тогда Люцифер исчез. И материализовался уже в воздухе, в метре от Аластора, всем весом своего небольшого тела обрушившись на него. Перчаточные пальцы вцепились в его горло, прижимая Радио-Демона к полу. — Ты забыл, с кем говоришь, червь! — проревел Люцифер, и его голос звучал на три октавы ниже, гулко, как набат. Аластор, захлёбываясь, пнул его коленом в живот. Люцифер ахнул, потеряв хватку на долю секунды. Этого хватило. Аластор, изгибаясь, подсунул под него свои острые оленьи копыта и с силой выбросил короля назад. Люцифер снова полетел в стену, на этот раз удар был такой силы, что по штукатурке побежала паутина трещин. Грохот от удара, низкий и мощный, прокатился по всей конструкции здания. Внизу, в зале, Чарли, безучастно смотревшая в бокал, вдруг почувствовала, как пол под её ногами дрогнул. Она подняла голову. Это был не ритм музыки. Что-то рухнуло. Или кого-то швырнули. Слишком сильно, чтобы быть случайностью. Её сердце упало. Без единой мысли, на чистом инстинкте, она бросилась к лестнице. Тем временем в коридоре Люцифер уворачивался от новых щупалец, вырывавшихся из тени Аластора. Одно из них, скользкое и сильное, всё же зацепило его по ногам, и король снова рухнул на пол. Аластор медленно, с театральным хрустом в суставах, подошёл к нему. Он возвышался над поверженным монархом, и в его глазах горело чистое, ничем не прикрытое торжество. Его рука, обрамлённая статикой, поднялась для удара — не смертельного, но унизительного, того, что отпечатается в памяти навсегда. И в этот миг чья-то рука с силой вцепилась ему в плечо сзади, резко развернула и отшвырнула в сторону. Аластор, не ожидавший нападения со спины, отлетел на несколько шагов, едва удержав равновесие. Он обернулся, и его взгляд, полный ярости, столкнулся с другим — шокированным, полным непонимания и нарастающего ужаса. Перед ним, дыша часто, с растрёпанными розовыми волосами и огромными глазами, стояла Чарли. Она только что вбежала в коридор и застыла на пороге, увидев эту картину: отца на полу и Аластора над ним с поднятой для удара рукой. — Ты что творишь?! Голос Чарли, пронзительный и разорванный, ударил Аластора прямо в лицо. Но прежде чем он успел что-то ответить, из тени второго коридора выскочила Вэгги, её глаза были круглыми от шока. — Что тут происходит?! — выкрикнула она, и взгляд её, скользнув по лежащему Люциферу, по Аластору со сжатыми кулаками и по бледной, дрожащей Чарли, за секунду сложил пазл. Её лицо исказилось от понимания и новой волны гнева. — Вэгги! — Чарли обратилась к ней с мольбой в голосе, как к последнему якорю. — Ты была рядом! Почему ты не остановила их? Вэгги замерла. В её глазах что-то надломилось. Не страх, а горькая, обжигающая ирония. — Может, потому что я не одна должна всё делать и следить за всеми? — её голос прозвучал тихо, но каждое слово было отточенным лезвием. — Пока ты там танцуешь с Севиафаном. Чарли побледнела ещё сильнее. —Что? Нет, послушай... —Не надо оправдываться, Чарли! — Вэгги перебила её, её терпение лопнуло. — Хаск видел. Все видели! Он пудрит тебе мозги, почему ты его слушаешь?! —Я не слушаю его! — взорвалась Чарли, её собственный гнев, заглушаемый весь вечер, начал прорываться наружу. — Я ему сказала, что я занята изначально! —Сказала — и всё равно полезла обниматься? —Вэгги, я говорю тебе! Это был всего один танец! Слово «танец» прозвучало для Вэгги как последняя капля. — Да, оказывается, тебе, чтобы расслабиться, надо было потанцевать медлячок с бывшим, — зашипела она, делая шаг вперёд, — оставив меня разгребать всё дерьмо, что делают постояльцы! — Да хватит уже! — крикнула Чарли, и в её глазах блеснули слёзы ярости и беспомощности. — Почему ты так не доверяешь мне?! —Потому что тебе плевать, что делают люди ради тебя! — выпалила Вэгги, и её голос сорвался. — Ты всегда выбираешь других! «...Ты всегда выбираешь других.» Фраза, будто эхо из его собственного крика, ударила Аластора с новой силой. Он стоял, зажатый в углу коридора, невидимый в тени их ссоры, и эти слова жгли его изнутри, подтверждая самое страшное. Ему было до тошноты знакомо это чувство — быть тем, кого не выбирают. Тем, кому «плевать». Он не мог больше этого слушать. Этот цирк, эти слёзы, это публичное выяснение отношений, на которое он потратил свою последнюю вспышку ярости. Вспомнились слова Люцифера: «...меня просят разобраться, а не "хозяина" отеля». Защитник. Хозяин. Пустое место. Его тень у ног дрогнула, сжалась в плотный, тёмный комок. Аластор, не проронив ни звука, шагнул назад, вглубь коридора, где тьма была гуще. Статика вокруг него потухла с тихим шипением, словно его самого выключили из розетки. И он растворился, оставив за спиной двух скандалящих женщин и лежащего на полу короля, которого все уже забыли. Тем временем ссора накалялась. —Перестань! — кричала Чарли, тряся головой. — Я не выбираю других! Это ты слишком эмоциональная! Ты не доверяешь мне, хотя не я скрывала, что я ангел, который убил большую часть моего народа! Вэгги отшатнулась, как от пощёчины. Воздух вырвался из её лёгких. —Ты серьёзно? — прошептала она. — Да! — Чарли была неудержима, боль и усталость выплёскивались наружу ядовитым потоком. — А напомнить, как ты всё делала у меня за спиной? Решила что будет замечательно если папа припугнёт Вокса! — Да я блять хотела как лучше! — закричала Вэгги, её собственные слёзы, наконец, вырвались наружу. — А получается как всегда! — парировала Чарли, и в её голосе звучала беспощадная, ранящая правда. Вэгги замолчала. Словно всё напряжение, вся обида, вся безнадёжность этого вечера сконцентрировались в ней в одну тихую, ледяную точку. Она посмотрела на Чарли не с гневом, а с внезапным, абсолютным отрешением. — Как всегда? — её голос стал странно ровным. — Отлично. Больше не буду ебаться с этим отелем. Удачи с Севиафаном. Она развернулась и пошла прочь. Не побежала, не хлопнула дверью — просто ушла. И этот тихий, окончательный уход был страшнее любой истерики. — Спасибо! — крикнула ей вслед Чарли, её голос дрожал. — Поговорим, когда успокоишься! Но Вэгги уже не было. Она растворилась в другом конце коридора, оставив после себя гулкую, пустую тишину. Чарли стояла, тяжело дыша, дрожащими пальцами прижимая ладони к вискам. Потом её взгляд упал на отца. Люцифер всё ещё сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел на неё огромными, полными детской обиды и растерянности глазами. Взгляд Чарли стал холодным, усталым и безразличным. —Вам повезло, что я это услышала, — сказала она ровным, лишённым эмоций тоном. — Иначе бы вы испортили мне весь праздник. — Ч-ч-Чарли! — жалобно, почти по-щенячьи, квискнул Люцифер, протягивая к ней руку. Но она уже повернулась и зашагала прочь, её алое платье мелькнуло в конце коридора и исчезло. Люцифер остался сидеть один в полуразрушенном коридоре, среди пыли и обломков штукатурки, с безмолвным вопросом в глазах и сокрушительным пониманием, что в этот раз его маленькая девочка не обернётся, чтобы его поднять.

***

Вэгги шла, не разбирая пути. Гнев, обида и жгучее чувство несправедливости толкали её вперёд по бесконечным, пустынным коридорам отеля, всё дальше от грохота зала, от голосов, от этой всей невыносимой реальности. Она подошла к лифту, ткнула кнопку и прислонилась лбом к холодным металлическим дверям. В голове, как проклятые кадры, проносились обрывки ссоры: «Ты всегда выбираешь других!», «Ты не доверяешь мне!», «Ангел, убивший мой народ...». Каждое слово было как раскалённый гвоздь, вбиваемый ей в грудь. Лифт не ехал. Система, перегруженная гостями или просто издеваясь, молчала. А внутри всё кипело и рвалось наружу. Она не выдержала. Сжатый кулак со всей силы, со звонким металлическим лязгом, ударил по дверце лифта. Звук оглушительно прокатился по пустому коридору, одинокий и яростный. — Вечер не удался? Голос прозвучал мягко, спокойно, без тени насмешки, но с лёгкой аналитической ноткой. Из глубокой тени ниши, вышла Кармилла Кармайн. Она двигалась с тихой, кошачьей грацией, её белый халат почти светился в полумраке. Она не улыбалась, её лицо было воплощением невозмутимого, почти материнского спокойствия. Вэгги резко обернулась. —Кармилла? Что ты тут делаешь? — Не люблю вечеринки, — просто ответила оружейница, останавливаясь в шаге от неё. — Слишком шумно. Здесь, наверху, поспокойнее. Тихо. Можно остаться наедине со своими мыслями. — Она оглядела стены, высокие потолки. — Должна признать, ваш отель стал намного красивее той развалюхи, что была здесь прежде. — Наш? — язвительно повторила Вэгги, и горькая усмешка исказила её губы. — Или только Чарли? Кармилла слегка склонила голову, изучая её. Её взгляд был проницательным. —Так вот из-за чего ты так расстроена, — констатировала она без осуждения. — Агрх! — Вэгги прорычала, больше на себя, чем на неё, и снова отвернулась к немому лифту, безрезультатно нажимая на кнопку. — Она стала эгоистичной! Её мечта перекрыла тех, кто помогал ей с ней. — А мне казалось, — мягко парировала Кармилла, — что ты, наоборот, долгое время отговаривала её от этой затеи. Говорила, что это безумие. — Да! — выдохнула Вэгги, оборачиваясь к ней снова, в её глазах плескалась вся накопленная боль. — Но всё же я ей помогала! Я старалась верить в неё, когда даже она сама сомневалась! И были моменты, когда казалось, что всё и правда получится. Но что сейчас? Она говорит, что переживает за всех, а на деле, когда кто-то на грани, она даже не видит их. Кармилла выслушала молча, не перебивая. Потом медленно вздохнула. —Знаешь, мне не особо нравится выслушивать нытьё о неурядицах в любви. Я оружейник, а не романтический советник. Вэгги замерла, её пыл на секунду угас, сменившись смущением. Она опустила взгляд. — Но всё же, — продолжила Кармилла, и её голос приобрёл оттенок суровой, но честной мудрости, — её странная идея, которая казалась невозможной, получилась. Ты же знаешь её. Ей и вправду мечта затуманила глаза. Она бежит вперёд, не оглядываясь, потому что боится, что если остановится — всё рухнет. Это опасно. Но... — Кармилла сделала паузу, давая словам осесть. — Скоро всё вернётся само собой. Рано или поздно она споткнётся. И тогда ей понадобится тот, кто не бежал впереди с флагом, а шёл рядом и помнил дорогу. Тебе просто нужно перетерпеть. Наступила тишина. Не неловкая, а тяжёлая, наполненная смыслом. Слова Кармиллы, лишённые слащавого утешения, были как глоток ледяной воды — они не лечили ожог, но притупляли боль и проясняли мысли. Реабилитация грешников — самая странная и тупая затея во всём Аду. Но Чарли, несмотря на все насмешки, упрёки и провалы, добилась невозможного. Сэр Пентиус был в Раю. Этот факт, забытый в пылу ссоры, теперь встал перед Вэгги во всей своей немыслимой значимости. И она, Вэгги, была частью этого. Она должна была бы гордиться. И собой. И ею. Тишину, длившуюся несколько тяжёлых, очищающих секунд, прервал спокойный голос Кармиллы: —Кажется, лифт не работает. Пойдём по лестнице. Вэгги подняла на неё глаза. Слёз больше не было. Была лишь глубокая, усталая признательность и тень былой решимости, медленно возвращающейся в её осанку. Она не улыбнулась широко — лишь чуть дрогнули уголки её губ, приняв выражение горького, но принятого понимания. — Да, — просто сказала она. — Пойдём.

***

Аластор шёл по залу не как гость, а как лезвие, медленно и безжалостно рассекающее толпу. Его взгляд был прикован к одной точке где-то впереди, но при этом видел всё — мельтешение тел, идиотские улыбки, брызги алкоголя. Он не отклонялся, не обходил. Демоны и грешники, попадавшиеся на его пути, инстинктивно отскакивали в стороны, натыкаясь на невидимый, леденящий барьер его ярости. Он отталкивал плечом того, кто не успел увернуться, не глядя и не замедляя шага. Зачем он это делал? Чтобы найти Севиафана и положить конец этому цирку. Но если бы его спросили «почему?», внятного ответа не нашлось бы. Бесит ли его присутствие? Возможно. Ревнует ли он Чарли? Нет. Это слово отскакивало в его сознании, как пуля от брони, оставляя лишь лёгкую вмятину сомнения, которую он тут же игнорировал. Нравится ли ему быть сложным и неугомонным? Определённо. Но сейчас это было не игра. Это была ликвидация помехи. Просто бизнес. Он двигался вперёд, когда боковым зрением заметил движение — слишком плавное, слишком целенаправленное, чтобы быть частью общего хаоса. Что-то проскользнуло мимо него, влившись в толпу сзади. Аластор остановился. Медленно, с холодной точностью механизма, повернул голову. Его глаза, сузившись, вглядывались сквозь мелькающие лучи прожекторов, выискивая нарушителя в калейдоскопе теней и цветов. И тогда сзади, прямо за его спиной, раздался голос. Сладкий, насмешливый, полный фальшивого дружелюбия. — Аластор! Радио-Демон развернулся на каблуках. Перед ним, расставив руки в театральном, приветственном жесте, будто приглашая в объятия долгожданного гостя, стоял Севиафан. Его ядовито-зелёная улыбающаяся маска сияла в полумраке. — Выглядишь так, будто хочешь надрать кому-то задницу, — констатировал Севиафан, и в его тоне не было страха, только живейший, ядовитый интерес. Аластор не ответил сразу. Он позволил тишине натянуться, как струна, нарушаемой лишь далёкой музыкой и его собственным, чуть усилившимся треском статики. — А ты догадливый, — наконец прорычал он, и его голос был низким, лишённым всякой радио-помпы, грубым и злым. Севиафан усмехнулся, словно получил комплимент. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до неприличной, и слегка наклонился, будто делясь секретом. — Ну и что же и кто тебя так обидел, а? — спросил он, и в его глазах плясали искры наслаждения. Он знал. Он прекрасно знал. Аластор не отступил. Он встретил его взгляд, и в его глазах не было уже ни маски, ни игры. Только плоская, голая угроза. — О, поверь мне, никто, — прошипел Аластор. — Просто тебя уже хотят спровадить отсюда. И я решил — почему бы это не сделать мне? Он произнёс это так, будто обсуждал вынос мусора. Но в воздухе вокруг них сгустилась такая концентрация ненависти, что несколько ближайших пар танцующих неосознанно отодвинулись, почуяв опасность. — Спровадить? И кто же, неужели принцесса все так и не простила меня? — Жалостливо посмеялся Севиафан, прикладывая руку к груди в театральном жесте. Аластор стоял неподвижно, лишь статика вокруг него зашипела чуть громче. — Нет-нет! Есть много еще кто тебя не хочет видеть здесь, — его голос был ровным, как лезвие. Севиафан притворно задумался, постукивая пальцем по подбородку. — Кто? Люцифер, друг моего отца? Или Вэгги? — Он фыркнул. — Которая вряд ли что-то замечает. — Не поверишь, но они оба, — Аластор не моргнул. — И я в том числе. На лице Севиафана промелькнула искра настоящего интереса. Он приблизился, нарушив дистанцию, наклонился так, что его губы почти касались уха Аластора, и прошипел низким, интимным шепотом: — О-хо. Чем я не угодил тебе? Тем, что принцесса обращает на меня внимания больше, чем на тебя? Внутри Аластора что-то громко щелкнуло. В ушах поднялся вой радиопомех — дикий, хаотичный, готовый взорваться. Но снаружи ничего не дрогнуло. Только его улыбка стала острее, ледяной. Он медленно отвел голову, чтобы смотреть Севиафану прямо в глаза, и его взгляд был пустым и абсолютно чёрным. — Мне нет дела до ваших детских отношений. Я защищаю отель. И многие, включая меня, видят в тебе опасность. Севиафан выпрямился. Он не ответил. Вместо этого он медленно, демонстративно повернулся к Аластору спиной — жест немыслимой дерзости — и сделал несколько неторопливых шагов прочь, к свету танцпола. Потом остановился. Полуобернулся. Его голос прозвучал громко, нарочито жалобно, чтобы слышно было даже сквозь музыку: — Ой, да не оправдывайся. Я же вижу. — Он повернулся полностью, и на его лице теперь не было насмешки. Было лишь холодное, отстранённое сожаление, словно он смотрел на что-то сломанное и бесполезное. — Мне так тебя жаль. Что в который раз она оставляет тебя. Аластор напрягся. Каждое слово Севиафана било по открытому нерву, будто сыпало соль на рану, которую он так отчаянно пытался игнорировать. Злость, холодная и плотная, как свинец, накапливалась в нём с каждой секундой. — Не понимаю, о чём ты, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, но его голос уже предательски дребезжал от статики. — Понимаешь, — парировал Севиафан, и его улыбка стала острее, злее. — Обиделся, что она оставила тебя тогда? Хах! Как жалко. Убежал брошенный... что с Адамом, что с Воксом. Ха-ха-ха... Предсказуемый. Как и всегда. Это был последний штрих. Точный, смертельный удар в самое больное место — в его поражения, в его позор, в его самое глубокое унижение. У Аластора в голове что-то взорвалось. Рациональность испарилась. Оставалась только белая, яростная пустота. Прежде чем кто-либо успел моргнуть, он резко взмахнул тростью. Из её набалдашника и из теней у его ног вырвалось с полдюжины чёрных, жилистых щупалец. Они молнией метнулись вперёд, обвились вокруг туловища, рук и шеи Севиафана с такой силой, что затрещали кости, и с размаху швырнули его на пол. Удар прозвучал глухо и отчётливо, как падение мешка с мясом. Севиафан ахнул, больше от неожиданности, чем от боли, но не растерялся. Даже падая, он успел выбросить руку. Из-под его ладони вырвалось одно, но массивное щупальце болотного, синеватого оттенка. Оно, словно живой таран, ударило Аластора в ноги, подсекло и отбросило через весь проход, прямо в стену. Штукатурка осыпалась дождём. Удар был чудовищной силы. Севиафан, будучи адорожденным, обладал грубой, первобытной мощью, превосходящей силу даже самого сильного грешника. Но Аластор не собирался сдаваться в силовой борьбе. Он исчез, рассыпавшись на клубы чёрного дыма и статических искр, пока Севиафан, поднимаясь, отряхивал с себя невидимую пыль. Тень под ногами Севиафана вздыбилась. Из неё, как чёрная молния, выскочил Аластор, уже не в обычном облике, а в своей демонической форме — выше, с острыми рогами и когтями. Его кулак, обёрнутый тьмой, со всей силы врезался Севиафану прямо под подбородок. Раздался неприятный хруст. Севиафан отлетел в противоположную стену, снова оставив в ней вмятину. Кругом началась паника. Грешники с визгом отскакивали, образуя вокруг дерущихся широкий, дрожащий круг. Музыка всё ещё гремела, но теперь она звучала жутким, нелепым саундтреком к насилию. — Чё за хуйня?! — проревел Хаск из-за своей стойки, но его уже никто не слушал. Аластор, не теряя темпа, бросился на оглушённого Севиафана, повалил его и начал рвать. Не просто бить — рвать. Когти его демонической формы оставляли на теле и одежде противника глубокие, светящиеся зелёным раны. Севиафан захлёбывался, пытаясь защититься, но ярость Аластора была слепой и всесокрушающей. Он подцепил его на рога, с лёгкостью поднял над полом и, с коротким, яростным рыком, швырнул через весь круг. Севиафан приземлился у самых ног зрителей, которые с визгом отпрянули. Он лежал, тяжело дыша, его безупречный пиджак был в клочьях, а по лицу струилась тёмная, мерцающая жидкость. Именно в этот момент в круг, разрывая толпу, ворвалась алая вспышка. — ХВАТИТ! Толчок Чарли в грудь Аластора был не сильным, но неожиданным. Он не отбросил его физически, но стал тем щелчком, который вырвал его из тумана слепой ярости. Демоническая форма с шипением рассыпалась, и Аластор снова оказался в своём обычном облике, если не считать растрёпанного вида и дикого блеска в глазах. Он бегло окинул взглядом ситуацию: круг любопытных лиц, поверженного, но живого Севиафана, и её — Чарли, смотрящую на него с осуждением. Инстинктивное, детское оправдание вырвалось наружу: —Он первый начал! — Первый? — Чарли фыркнула, и в её голосе звучала ледяная усталость. — Это вторая драка, в которую ты вступаешь сегодня. Уж не поверю, что их начинаешь не ты. — Твой отец тоже меня довёл! — парировал Аластор, его голос сорвался на скрипящую ноту. — Общался бы он нормально. — А тебе напомнить, кто первый при встрече его гнобить начал? — она перебила его, делая шаг вперёд. Её глаза сверкали. — А хотя, знаешь что? Может, тебе стоит просто быть уравновешенным?! — Я уравновешен, — прошипел он, но это прозвучало жалко и фальшиво даже в его собственных ушах. — Спроси лучше этого дегенерата, из-за чего всё началось! — Из-за того, что ты строишь из себя дохуя важного! — выкрикнула Чарли, и её голос наконец сорвался, выплёскивая всю накопленную боль и разочарование. — Севиафан, в отличие от тебя, не желает убить любого, кто ему просто не понравился! Он пытается говорить! А ты только и делаешь что рвёшь и метаешь! В этот момент Севиафан, опираясь на колено, медленно поднялся. Он пошатывался, его одежда висела клочьями, но на его лице уже вернулась знакомая, ядовитая полуулыбка. Он влез в разговор, его голос звучал слабым, но нарочито спокойным и дразняще-участливым: — Ну что ты, дорогая, не ругайся на него так... Он же просто... хочет защитить тебя. Этот тон, эта игра в благородство, это «дорогая» — всё это стало последней каплей. — Ты, конченный ублюдок! — заорал Аластор и рванулся вперёд, забыв обо всём. Но Чарли была быстрее. Она снова резко оттолкнула его, встав на пути, и тут же развернулась, чтобы поддержать пошатнувшегося Севиафана, не дав ему упасть. Этот жест — забота о нем, защита его — был оглушительнее любого крика. Она даже не взглянула на Аластора, склонившись к Севиафану: — Тише, всё в порядке. Аластор замер. Мир вокруг него вдруг потерял звук. Гул толпы, музыка — всё слилось в монотонный, далёкий шум. В ушах звенело. В глазах расплывались контуры — её розовые волосы, склонённые к другому, зелёный отсвет улыбки Севиафана, направленной поверх её головы прямо на него, полный торжествующей жалости. Он стоял, сгорбившись, будто тот самый толчок в грудь сломал нечто внутри, что держало его позвоночник прямым. Он слышал, как Чарли, не повышая больше голоса, сказала что-то чёткое и неумолимое: — Достаточно, Аластор. Уходи. Не «успокойся». Уходи. Это был приговор. Изгнание. И на этот раз — из её пространства, из её доверия, из самого центра того, что он, как ему казалось, защищал. Он не нашёл слов. Да их и не было. Он медленно, как автомат, развернулся и сделал несколько шагов прочь от круга, от света, от них. Его шаги были неуверенными, будто он забыл, как ходить. Плечи были сведены судорогой, спина — согнута под невидимым грузом. Он прошёл так несколько метров, и только когда тени от колонн окончательно поглотили его, его фигура дрогнула и рассыпалась, превратившись в клубок живой, пульсирующей тьмы, которая бесшумно провалилась сквозь пол и исчезла, не оставив после себя ничего, кроме давящей пустоты и горького осадка публичного поражения. Чарли, не оборачиваясь, почувствовала, как давление в зале спало. Она не видела, как он ушёл, но знала. И в её сердце, рядом с гневом, кольнуло что-то острое и тоскливое, похожее на щемящее сожаление. Но она заглушила его, сосредоточившись на том, кто был перед ней — на раненом, на том, кто, казалось, нуждался в её защите сейчас.